сон сквозь пальцы

      В карих глазах, честно признаться, сложно разглядеть что-либо. Дазай пробовал – он приближался к зеркалу настолько близко, что испарина от дыхания закрывала обзор. Стирал её кулаком, хмурился, потому что стекло мутнело, но даже будь оно кристально чистым – пустота. В почти черных радужках ни капли сознания. Дазай давно потерял с ним связь. Хотя, что можно увидеть в такой темноте? Собственной головой он загораживал свет из коридора, злился и шипел, но включенная в ванной лампа разозлила больше. Отвлекли. Как некстати. Дазай, сгорбленный над раковиной, мятый и некрепко стоящий на ногах: в глазах появляется злость, свет разгоняет пустоту и в черноту уже не так страшно вглядываться. Осаму даже мог бы воспользоваться этим: посмотреть ещё раз, убедиться, что в нем есть что-то. Каждый раз иное в разные часы. Сейчас например, в четыре тридцать три, раздражение и усталость. Если ещё немного покопаться – отчаяние. Но Дазай уже устал копаться – за двадцать минут, неприятно-долгое время, тело устало – сделал шаг, очень широкий, и полетел вперёд. Впереди были чужие руки, шипение, болезненный удар коленом о кафель, потому что не он один не спит, не он один гоняет пустоту в глазах до изнеможения. Чужие руки не удержали так, как ему хотелось бы, но помогли встать, выключили свет, придерживая каждый выключатель. Теперь он не один хранитель тишины в моменты пустой слабости. Теперь не один ни днём, ни ночью. Теперь на кухню есть с кем идти и есть с кем глотнуть воды из пахнущего спиртом стакана. Теперь есть чьего будильника дождаться, есть с кем разделить обед и колкий ветер вечером на пирсе. Есть кому заглянуть в глаза и даже в темноте, когда свет только за спиной и единственный источник – глупое летнее солце. А в этих глазах... Даже в темноте в этих глазах мириады мыслей. Наверное, только проснулся. Наверное, потер лицо одеялом, остановил себя от глупых поступков, не стал царапать краснеющие запястья. А ресницы темные, слипшиеся. Дазай видит всё это и задорно кивает головой. В ответ молчаливо щурятся. — Я ушел и всё разрушил, да? — у Дазая голос сипит и ему неприятно, он думает о том, что не переживет, если собеседник не расслышит и попросит повторить. — Не всё — он качает головой. Смотрит на дверь, в щели виднеется сонливая синева – шторы у Дазая ни к черту. — Всё — спорит Дазай, когда синеву закрывает собой сонная тень – в старой футболке system of a down и клетчатых красных штанах. эй, мальчишка, тебе ли двадцать шесть в следующем году? — Вы идиоты — Чуя трет глаза пальцами, жмурится, зевает. Дазаю очень долго приходится ждать, он бесится, ему хочется скорее.. Сравнить. Он смотрит украдкой вправо – там Поль, уже привычно устало-бодрый, глаза карие, не как тьма, а как.. Как у Чуи. Наконец Дазай может видеть – Чуя бодрится, трет лицо, трясет руками. В глазах усталость от дурости этих двух напротив, желание вернуться в комнату и отсыпаться между двух тел. У Чуи карамельные вихри на голове и Дазай морщит нос, когда Поль их треплет – нерасчесанные, неопрятные. Чуя шипит и бьёт по руке так аккуратно, лениво, что Дазай даже завидует, коснуться бы их, обоих, но пока нет сил.       Из открытого окна мерзко-бодро заливаются песней какие-то птицы. Поль окно закрывает и ловит из-под одеяла Чуин взгляд – какое право ты имеешь перекрывать мне доступ к кислороду? Но Поль возвращается в постель. У него тугая коса за спиной, под сонными веками уже рисуется что-то неприятное – пепел, взрывы, выстрелы и медленно текущая по ладони кровь. Он трясет рукой и ложится на спину. Говорят, если спать на спине, повышается риск сонного паралича, но первое и последнее, что Поль видит, просыпаясь ночью – Дазая, который даже глаз не открыв давит на грудь: лежи, подушка, не ёрничай, всех бесов твоих прогоню, только спи. Поль думает, что Дазай мог бы сказать именно так, но тот молчит. Рука ложится поперек груди, как-то неудобно, пересекая солнечное сплетение и точно задевая Чую, который тоже может спасти. Не от видения, правда, а от пары пуль к примеру. Жаль только, он в этом не нуждается.       Нуждается Дазай. Он закрывает грудь и спину, ночью пробираясь между двух самых опасных эсперов чертовой портовой мафии. Вселяет чувство безопасности, знаете ли. К Полю удобно прижиматься спиной – длиннорукий, как сам Дазай, но куда менее горячий, чем Чуя. Он ведь всё просчитал – комфорт, безопасность, здоровый сон.. Поэтому Чую тянет к себе и вокруг него обвивается уже сам – так легче контролировать пинки неспокойно спящего. Как ни странно, Дазай был прав – пустота беспокоит больнее. Она зыбкая, душная, зловонная. Чуя прячется от неё в светлой комнате, под боком у Поля, под рукой у Дазая. Ему бы только выбраться, дать себя прижать на минуту-две и отдышаться. Полю же хватает одного касания.       Дазаю это нравится: у него в отражении зеркала две пустоты, а напротив – мириады мыслей, нескончаемых, пролетающих в сознании словно кометы. Две, летящие бок о бок кометы, а рядом он – черная дыра, как сам думал, а на деле металлический метеор, не так ярко горящий, но тоже желанный. На него, может, тоже смотрят с земли и ждут чуда. От железки в холодном, бездушном космосе. Чуда... Он правда сумел сотворить чудо. Однажды пришел в холодную комнату, а глаза осоловелые. Таким не доверяют, таких гонят спать и запрещают вслух произносить все безумные идеи. Чуя, сонный и уже так устало-привыкший, ле́нится это сделать. Смотрит угрюмо, ещё не ложившийся спать, но уже сонный. — Мысль мне пришла одна, вот что — у Дазая в темноте комнаты глаза чёрные-чёрные и смотрит так серьезно, что Чуе невольно хочется взять в руки нож. — Ложись. Ложись, давай, спи. Я здесь останусь. — бормочет, точно бредит. И Чуя говорит ему это вслух, но Дазаю всё равно. Сейчас он искренне считает себя гением. У Чуи по телу течет сила – она сжимает его мышцы, она приводит в движение кровь, она заводит органы и моторчиком бьёт между рёбер. Она не спит.. Она кормится страхом, она так голодна, что не даёт Чуе его испытать – забирает всё себе. Но Дазай заставит её поделиться. Чуя думает, что сидеть у чьей-то постели ночью, выжидая чего-то, кровожадно даже для Дазая. Особенно, когда он об этом ещё и предупредил. Но утром Чуя вскакивает воодушевленный – смотрит огромными глазами-пуговицами, как у плюшевого кареглазого мишки. И столько испуга в этих глазах, что Дазай не сразу замечает за ним радость. — Что, кошмар приснился? — Дазай противно усмехается, а сам тоже ужасно рад. Рад, что с такой болью выдавил из своих рук пользу. Ради этого момента ему пришлось исчезнуть на годы, пришлось душить себя не руками, а мыслями, пришлось.. заставить его настрадаться.       Но не то, чтобы Дазай планировал сидеть ещё у чьей-то постели. Не то, чтобы ледяная комната на нулевом этаже была приятнее старой Чуиной квартиры. Только в этом душном здании сна не хватало ещё одной голове. Не только сна, но это первостепенно. Потом ему подарят что-то вроде заботы. Скомканной и кусающейся, когда Чуя будет вырываться от простого рукопожатия. Холодной и вредной, когда Дазай снова острым языком срежет душевную тему из разговора. Но забота, всё-таки.       Поль тогда вскочил. Дазай от неожиданности вскрикнул и перепугал Верлена даже сильнее. Таких гостей бетонная тюрьма ещё не видела. Светлые брови нахмурились недовольно, но глаза не сверкали. Как-то так Дазай представлял Чую через десяток лет. Ни огонька внутри. Пугающий взгляд. Дазай думал, у него такой же. Оказалось, пустоты не существует. Дазай вытягивал её из себя за ниточки, только бы испугаться. Только бы, только бы..       Только бы за руки взяли и остановили. Он дался и его повели спать. Четыре тридцать три. Скоро вставать. Но спать, спать, спать.. Стало так непривычно приятно спать.