Голубой лютик

      Две фигуры кружатся в активном танце. Пустырь украшали блёклые колоски ежи, колыхающиеся на ветру резко, будораживающе, а помимо колосков, живого контраста прибавляли они. Вдвоём, лишь находясь друг с другом наедине, неподалёку от дома Джона.       Крепко держа оппонента за руку, Харрис ведёт назад, затем резко поворачивается в противоположную сторону и прокручивает того вокруг своей оси. Люциус плавно кружится, не разрывая хватки чужой руки. Он не хочет отпускать его. Не хочет, а потому, кисть держа достаточно крепко, делает лёгкое движение и поддаётся чуть вперёд.       Люциус прижимается к Джону, вдыхает запах его рубашки, и чувствует — своя смерть близка. Он умрёт от сильной любви к нему. Умрёт, оставив после себя лишь цветы.       — Лололошка, Аквой клянусь, ты лучшее, что случалось со мной, — он разрывает хватку рук и обхватывает спину Джона, дыша ему прямо в шею. — Ты прекрасен, — выдыхает он чувственно.       Джон Дейви Харрис усмехается. Люциус поднимает голову чуть выше, заглядывая голубыми глазами прямо в душу. Но это ничуть не выбило из колеи Харриса — чёрные стёкла очков затемняют столь прекрасные небесно-голубые глаза.       Он чуть припускает оранжевые очки и глядит уже подлинно, внимательно, в глаза напротив. Молящие, словно о чём-то просящие. В них нечто нечитаемое, что не поймёшь лишь с одного взгляда. И он усмехается.       — Ты прекрасен не менее, Лютик, — неужели лесть? Это сейчас не важно. Джон снял его чёрно-голубую шляпу, обнажая на голове партнёра небольшие рога и потрепал его белоснежные волосы.       — Почему ты называешь меня лютиком? — интересуется Люциус, заинтересованно наклоняя голову чуть набок. — В этом кроется какой-то смысл?       — Нет, смысла нет в этом прозвище, симпатяга. Твоё имя созвучно с Ranunculus Nullus, лютик голубой. Прекрасные цветы, согласись? — равнодушно отвечает он. Люциус кивает. Харрис зарывается пальцами в белые послушные пряди и одну из них наматывает на фолангу. Он возвращает шляпу на место и, освободив затем и вторую руку, обхватывает крепко, обнимая.       Джон что-то шепчет неразборчивое. Люциус не слышал, нахмурился, но ничего не сказал.       К горлу подступает очередной приступ кашля. Люциус осторожно вырывается из крепкой хватки и, как только его отпускают, отходит чуть в сторону. Он прикрывает рот рукой, прокаливается: на руку падает что-то маленькое, голубое. Зрение у Люциуса не в лучшем здравии, он с трудом рассмотривает на своей ладони цветок, и немного крови. Глаза его расширились, он почувствовал некий страх. И так каждый раз. Его и так уже около месяца мучает ужасная боль в груди, и лепестки, которые он откашливает, а теперь ещё и это. Ещё с самого момента, как влюбился. Его преследовало чувство невзаимности даже после начала отношений, и вот, почти сразу же начались эти странные симптомы. Но он решил не предавать этому особого значения… Хотя бы пока что. Потому что Джон ничего не заметил, он лишь с доброй, казалось, улыбкой, наблюдал за ним. Любовался?       Люциус встряхнул руку, вернулся к нему и заключил в свои объятия. Джон снимает его руки с себя и, обхватив кисти, крепко сжимая, вновь затягивает в танец. Уже не так активно, что можно было списать на какой-нибудь вальс, а они неспеша перебирали ногами, Харрис вёл. Наклонил партнёра вниз, тот прогнулся в спине. И вновь прохладное дыхание обожгло кожу, но удивительно согревало. Может не кожу, но душу.       Джон целует. Его, Люциуса, в губы. Жарко, горячо, сладко. Ну может чуточку грубо, сейчас какая разница? А у него, Люциуса, полу-бога, всё трепетало. Сердце бьётся чаще, ритмично. К щекам проступает руманец. Он чувсвует, как тело покрывается жаром, а дышать становится всё труднее.       Они разорвали поцелуй, а Джон перебирается к шее, всё так же нависая над полу-богом, но держа достаточно крепко для того, чтобы тот, не подводи Агний, упал, не удержавшись. Хотя вот Люциусу казалось, что его в любой момент отпустят и он пропадёт в бездне. А он не хотел, чтобы его отпускали.       Джон отстраняется, а Люциус поднимается и выравнивает осанку. Рука Харриса располагается на его талии, а сам же Люциус одной рукой обхватил спину дорогого ему мироходца, а другую расположил на плече.       — Ты ведь не сбежишь от этого, правда? От нас, от меня? — тихо спрашивает Люциус, ощущая, как в груди заклокотала надежда. Джон лишь загадочно улыбается, чёрные стёкла его очков отражают солнечный свет.       — Ты мой, Лютик, и я никуда не денусь, — усмехается Джон Дейви Харрис, пройдясь пальцами по плечу партнёра.       Люциус шумно сглотнул и доверчиво кивнул. Джон оторвался и чуть наклонился вниз — рядом с его ногами рос аккуратный василёк. Он убрал прядь Люциуса за угловатое ухо и закрепил цветок. Василёк был почти незаметен, находясь под краешком шляпы.       Харрис снова повёл. Потянул к себе, назад, прямо к дому. Колоски шуршали под ногами. Люциус почувствовал на своей спине касания руки, прямо под одеждой. Касания прохладные, словно его трогает труп. Хотя, находясь в крепкой хватке, он чувствует тепло. Тепло и холодно одновременно.       Рука, пробравшаяся под мантию, а затем и под блузку, сползает со спины и движется поверх от талии к шее. И вот они уже у дома. А затем и прямо дома, и дальше всё как в тумане: нежные и местами грубые касания; укусы и засосы, отдающие эйфорийной болью; приглушённые сдавленные стоны, создающие неестественную и странную какофонию. В прочем, не в первый раз. Но он не чувствовал почти ничего, разве что кроме физических ощущений. Даже со всеми его и не его вздохами было тихо, до жути то пугало. А он ничего не чувствует, не испытывает, только какой-то подсознательный страх потерять единственного действительно близкого человека и остаться одному, словно скоро опасение случится. Он руки положил на чужие плечи, выдыхает. Сейчас целует Люциус шею дорогого, любимого, тепло и нежно, осторожно. Руками в каштановые пряди зарывается. Джон на его коленях лежит, закрыл глаза, устал, видимо. И Люциус устал, то ли от всего, то ли от чего-то конкретного, он не знает. Перебирает чужие волосы, дышит рвано, тихо. В доме прохладно, кожа покрылась мурашками, а он одеяло на своего дорогого Лололошку накинул, чтоб ему холодно не было.       Вздохнул, кинул взгляд к окну. Прокашлялся — снова цветы. Уже побольше, без крови, и уж точно наверняка они. Он вздохнул. Уже не особо удивился, возможно, болезнь какая-то необычная, кто её знает. Не так же плохо кашлять цветами, верно? А может и не верно. Боль в лёгких и вообще во всей груди ужасная. Хотя сколько книг ни читал, о подобном ни разу не слышал.       Теперь посмотрел на пол возле кровати. Рядом валяется василёк, на сундук аккуратно положена шляпа. Видимо, растение выбилось из волос, тогда… Или даже когда его шляпу только сняли. Джон глаза открыл — карие, немного переливаются рыжеватым. Люциус редко видел его без очков. А такие, чёрные, подавно ни у кого не видал. Казалось, он их носит чисто просто так. А может, чтобы скрыть взгляда, чтоб никто не догадался и тем более не увидел, когда и куда он смотрит, и каким образом.       Харрис улыбнулся. Так непривычно его видеть таким. У Люциуса недлинные волосы разбросаны по плечам, он их одной рукой назад убрал, а другой гладит Джона по голове. Теперь и он глаза прикрыл, и через мгновение уже задремал.

***

      Джон застегнул ширинку брюк на пуговице. Люциус апатично наблюдал за его действиями. Потрёпанный немного, весь в укусах и засосах. Сам он остался ещё без одежды, полулёжа-полусидя находится на той самой кровати Джона, оперевшись спиной к стене. Торс видно, а ниже лежит одеяло. Руки убрал за голову, повязывает резинку, собирая волосы в небольшой, короткий низкий хвост.       Полу-бог смотрит на Джона внимательно. Тот ловко надел рубашку, тоже застегнул на несколько пуговиц, белых, как и сама одежда. Люциус наблюдает за Джоном, и у него создаётся впечатление, словно он куда-то собирается, торопится, уйти хочет. А куда? Зачем? Нет, не так. Для чего? — Лололошка, а ты куда? — прищурившись, спросил он и сложил руки на груди.       Джон на него искоса посмотрел. Взял с сундука очки, лежащие рядом с шляпой Люциуса и надел их на глаза. Тут-то Люциус понял, что что-то здесь не так. Но, виду не подал, зачем что-то говорить, он параноик, постоянно боится, что его бросят, о боги. Рано ведь паниковать ещё, да и зачем вообще паниковать? Джон же тем временем дёрнул уголком губ, а слегка выглядывающие брови заметно нахмурились. — Что-то не так? Куда ты собираешься? — Люциус чуть привстал и тоже нахмурился. Лицо стало сосредоточенным и серьёзным, в прочем, индентично выражению мимики Харриса. — Нет, всё в порядке, — Джон сложил руки на груди. Но тут же принялся надевать пиджак. — Собираюсь. — Куда? — вновь повторил Люциус. — В Орден, что-ли? — Отвянь, Люциус, пожалуйста, — раздражённо бросил Харрис и припустил очки, под которыми виднелся пожирающий недовольный взгляд карих глаз. — Не в Орден. Тебя это не касается.       Люциус вздрогнул. Его Лололошка назвал по имени. По имени. Он называл его по имени лишь тогда, когда очень злился, он это знал. И что значит «не в Орден»? А куда? В лес фей, что-ли? И, опять же, для чего? Почему так грубо? Почему это не касается? Люциус почувствовал некую тревогу. — Почему ты так сурово отвечаешь?.. — тихо спросил он. Но, видимо, Джон это воспринял как риторический вопрос и ничего не ответил.       Люциус скривил губы. Хотел встать, но ноги предательски дрожали от недавнего времяпровождения с Джоном. Тот же хмыкнул. Люциус шумно вдохнул воздуха. — Ты вернёшься? — с надеждой спросил Люциус. — Вернусь, скорее всего. Когда и зачем — не скажу. Ты знаешь, что я никогда не вру. Сказать не смогу, — задумчиво сказал Джон, сняв и крутя в руках свои очки. Видно, что Джон старался как можно сильнее скрыть своё раздражение, но тон у него скорее вышел безразличным, что пугало сильнее.       Сначала он улыбнулся, как услышал заветное слово «вернусь», но тут же помрачнел, когда до ушей донеслось всё прочее. Он замер, а зрачки сузились. «Скорее всего? То есть, может не вернуться? Почему не скажет? Неужели я не должен знать это настолько, что он просто не сможет не лгать?» — в мыслях закружились вопросы, на которые тут же подсознательно находились ответы, но отнюдь не утешительные.       Джон застегнул пиджак, и теперь он выглядел также идеально и элегантно, как и всегда. Он подошёл к Люциусу и похлопал его по плечу: — Вернусь, — сказал он с загадочной улыбкой, поцеловал его в губы нежно.       И Люциус кивнул, потому что верит. Он тоже улыбнулся, а Джон отошёл, развернулся, и направился к выходу.

***

      Прошло всего немного времени с тех пор, как ушёл Джон — всего лишь около двух часов. Люциус спокоен как никогда, потому что Лололошка ведь обещал, что вернётся, значит вернётся. Почему вообще должен не вернуться?       Но вот ему самому было ни то что бы лучше. Странная болезнь разрасталась словно цветы в груди. Ужасное чувство. С каждым часом ему всё хуже и хуже. А цветы с кровью — это уже не шутка. Он подумал: а может, рассказать Джону? Он ведь врач, лекарь, учёный, он наверняка знает об этой болезни, знает, как её излечить. Пора бы уже…       Но, тем не менее, сейчас всё равно остаётся ждать. А пока, Люциус, сидя на том самом лугу, что располагался чуть ближе к дому и дальше от пустыря, он плёл венок. Из синих цветов васильков. Есть такие на полях и лугах. К ним добавляет оранжевый молочай. А Джону нравится оранжевый. Поэтому Люциус вплетает один за другим цветок, создавая красивую вещицу, чтобы подарить тому, когда вернётся.       Краем глаза он замечает движение около дома Джона и поворачивается лицом к нему, посмотреть. А там сам Джон, заходит в дом. Улыбка расцвела на губах и Люциус, закончив венок, побежал в сторону дома, чтоб встретить пришедшего.       Он открыл дверь, и… замер. Не надолго. Пару секунд он просто тупо стоял и смотрел в одну точку, на Джона, а затем внутри что-то щёлкнуло и он быстро подошёл к нему, желая схватить.       Джон растворялся в жёлтых искринках. Тот улыбался, по-своему, по-обычному, лукаво, но немного грустно и будто виновато. Когда Люциус попытался схватить его за запястье, мироходец полностью исчез. — Прощай, — последнее, что услышал от того он. Всего одно слово, сказано было одновременно и холодно, словно его заставляли это сказать, но в то же время со странной интонацией, словно жалость. Но как он, Джон, который ни кого не жалеет и ни перед кем не чувствует вину… Но сейчас всё это уже не имеет смысла.       На глазах Люциуса проступили слёзы, когда действительно дорогой ему человек ушёл, хоть и обещал остаться. А обещал ли? На самом деле, он не может припомнить того, чтоб Джон говорил такие простые слова, как «обещаю, не брошу тебя» или «я тебя люблю». Не было такого, похоже. А он поверил. И ведь Люциус любил и даже любит до сих пор, но вот чувство невзаимности со стороны его прибывало почти всегда.       Он медленно опустился на колени. Ещё немного и совсем раскиснет, расплачется. Но ведь можно что-то сделать? И ведь Джон же вернётся? Он же не сказал, что навсегда, ведь так?.. Подобные вопросы прокручивались в мыслях, пока сам Люциус вообще не шевелился, смотрел в одну точку где-то на доске деревянного пола и просто думал, что делать дальше.       В это время что-то в сердце заболело. Или заболело само сердце? И заболело ведь не в привычном понимании — оно буквально отдавало по всей груди резкую еле переносимую боль. Люциус зажмурился, рукой схватился за грудь и медленно привстал. А болезнь прогрессирует, и он даже не знает, что делать. Вот только имеет ли смысл сейчас его хворь? Нужно как-то снова встретиться с Джоном, возможно это недоразумение, или около того?       Он почти выпрямился, но сильный поток кашля его выбил из колеи и на ногах удержаться не смог. Голубые цветы, той же формы но чуть по крупнее, и снова с кровью. А в груди в то время всё болело, очень, что он даже не знал, что сейчас его должно волновать больше — душевная или физическая боль. В этот момент что-то хрустнуло, или вроде того, что-то пробилось через грудь в области лёгких, насколько знает Люциус. Поднял верх, заметил маленькую тоненькую зелёную веточку с такими же, как и после кашля, голубыми цветами. И немного крови. Что ж это такое?       Хрупкая веточка на тонком зелёном стебельке слегка покачивалась и пружинилась. Полу-бога перекосило, он зажмурился от боли и неприязни, но тут же спешно распахнул глаза и в торопях шагнул в сторону сундуков Джона — надо что-то делать, не время корчиться и раскисать. Нужно идти к Бастиану, спросить, можно ли как-то вернуть Джона. Но для начала…       В одном из небольших незакрытых сундуков он нашёл нож. Кинжал с небольшим, но острым клинком. А в соседнем были бинты (по крайней мере так называл это Джон). Люциус полностью снял всё верхнее и взялся за рукоять ножа — одним не очень увереным движением он отрезал растение почти у самого «основания». Затем, он размотал небольшой кусок бинта и перевязал грудь через плечо. Крови оттуда, откуда пробилось растение, было немного, но она медленно вытекала, а значит, её через жалкие полчаса могло стать больше. Люциус перевязывал рану так, как его этому учил Джон.       Джон… Лололошка… Слёзы собрались, готовые скатиться в единую дорожку — ещё чуть-чуть и он расплачется. Люциус, ощутив очередное желание зареветь во всю голосину от тоски, тревоги и боли, активно помотал головой, рассеивая назойливые мысли о потере близкого. «Это не потеря и даже не конец. Мало ли, вдруг Лололошка ушёл ненадолго? Для начала я должен узнать», — рассуждал он, перевязав грудь и завязав мелкий небрежный бант. Руки предательски тряслись, из-за чего повязка в итоге вышла не очень. Ноги тоже дрожали, то и дело прогибаясь в коленях, но Люциус удивительным образом держался.       Он опёрся и медленно сполз со стены. Настолько быстро, насколько мог, надел свою голубую блузу и даже не надевая мантии поверх и не беря с собой шляпы, поднялся обратно на ноги и быстрым шагом направился в сторону дома Бастиана. Туда, в горы. Это не далеко и он сможет добраться быстро. Если б мог, использовал полубожественный дар, сил которых хватило хотя бы на одно перемещение, или хотя бы сорвался на бег, но даже этого у него бы не вышло, из-за жуткой боли в грудной клетке. Боль эта отдавала изнутри и раздавалась ужасной болью по всему телу. Люциус задумался об этой болезни и подметил уже наверняка — его конец близок. Но для начала Джон, Лололошка, дорогой и любимый. У него присутствовало ощущение, словно причиной его хвори непосредственно является Харрис. Он не знал, почему, у него были такие мысли и чувства, и он им может не столько доверял и верил, но определённо избирал их как возможный вариант. Даже если он умрёт, для начала он хочет увидеться в последний раз с Джоном. Прояснить всё, понять, что он не так сделал, что от него вот так убегают.       Люциус шагал в гору, каждое движение давалось ему с трудом. Кажется, звуки окружающего мира, природа с её шорохами и тихим пением птиц, становились всё более далекими, как будто он поднимался в безмолвие. Ноги не слушались, а горло пересохло от напряжения.       Когда Люциус наконец увидел дом Бастиана, в сердце его шевельнулась надежда. Он, затаив дыхание, чувствая потерянность, постучал в дверь тихо, легонько, не имея сил на более громкий стук. Внутри послышались шаги, и вскоре дверь отворилась — в проёме показался Бастиан. Старик хмыкнул и прошёл обратно к себе, а Люциус, даже не закрывая дверь, пронёсся быстрым шагом вслед за ним.       Бастиан плюхнулся на кресло и выжидающе посмотрел на Люциуса, который пытался отдышаться. — Ну? Ты чего хотел? — нетерпеливо спросил Бастиан. — Выглядишь неважно, — константировал он.       Люциус захлопал глазами, потому что в этот момент будто всё вылетело из головы. Но, тут же опомнившись, он прохрипел: — Лололошка. — Что «Лололошка»? — недоумевал Бастиан. — Искра… — добавил Люциус и, чувствуя, как из-за боли в груди становится тяжело дышать, опустился на пол, прижав к себе колени. — Он телепортировался? — уточнил старик. — Да, — Люциус кивнул головой. — Он буквально растворился! Бастиан, скажи, он вернётся? Почему так? — уже менее сбивчиво говорил он, заваливая Бастиана вопросами. — Ну смотри… Если верить словам Джейса, то мироходец может перейти в другой мир либо по своему желанию, либо от сильных эмоций, либо сразу, когда его миссия закончилась и его перестало что-либо удерживать, — перечислил Бастиан. Люциус внимательно слушал и привстал. — Если Лололошка не испытывает сильных эмоций, и, учитывая то, что Джодаха мы победили, значит… — Он ушёл по своему желанию… — закончил мысль Люциус. Сейчас он чувствовал себя особо потеряно. Ведь если его худшие опасения оправдались, то… — Получается так. Но ты не расстраивайся, — Бастиан похлопал Люциуса по плечу. — Чаю будешь? — предложил он.       Люциус словно опомнился и замотал головой, резко встал и вышел из чужого дома. Бастиан вновь пожал плечами и закрыл дверь. В это же время, Люциус спускался по крутым ступеням и пару раз чуть не разбился. Он снова пытался отдышаться и остановился, спустившись вниз к земле. Дальше же дошёл до дома Джона.       Он зашёл в небольшое зданьице и тут же опустился на пол — на ногах держаться у него уже не было сил. Взгляд метался по помещению, то и дело цепляясь за вещи Джона, которые он здесь оставил — разное оборудование, книги, вещи в сундуках, и множество всячины.       Тут, он заметил нечто, что не обнаружил сразу — лист бумаги на дальнем сундуке. Он поднялся и взял его — это была записка от Джона. Он внимательно, стараясь ничего не упустить, прочёл: «Люциус, я вынужден сообщить, что не могу больше задерживаться в Даливарике. Место это ужасно скучное, как и здешние обитатели. И ты тоже, но давай опустим этот момент. Мне нужно продолжать свои исследования, а находиться здесь, так ещё и с тобой — лишь пустая трата времени. Несомненно, ты отличный собеседник, и даже больше, но мне не подходишь, уж поверь. Возможно, я вернусь. Это не точно. Ты должен был изначально понимать, что рано или поздно я уйду, у меня есть дела поважнее. Изучение Вспышки не требует отлагательств. Вещи все оставлю здесь, мне оно не надо. Живи как раньше.

Джон»

      Руки снова задрожали и Люциус выронил записку. Не в силах держаться, он спустился вниз, по телу пробежалась волна мурашек. — Лололошка… Поверь, я всё понимал, — бросил он в пустоту, хотя, очевидно, он хотел бы сказать это Джону. — Но я сам виноват. Сам спустился к нему, сам попросил о помощи. Я сам навязался, а Лололошка ведь попросту пожалел меня. Позволил любить, старался ответить. Он ни в чём не виноват, — заключил он. Язык заплетался, мысли путались в одно несвязное нечто, а по щеке покатилась прохладная слеза.       Он почувствовал холод, а затем боль в грудной клетке, в этот раз немного сильнее, чем раньше. Люциус вскрикнул, когда одновременно несколько крупных цветков пробились в разных частях груди. Его снова поразил кашель из лепестков и крупных цветков. Несколько мелких, длинных стебельков обвили шею, плечи. Он почувствовал, что задыхается. И впрямь — дышать он уже почти не мог.       Люциус пытался сдержать панические мысли, но в голове только и слышался треск гробового букетика, который заползал ему в легкие. Он осознал, что сейчас не время предаваться жалости к себе. С трудом подняв руки, Люциус изо всех сил старался сорвать цветы с тела, но вместо этого лишь глубже вдыхал их сладкий, ядовитый аромат.       В этот момент он вскрикнул. Он больше не дышал, а сердце не билось. Цветы, словно древо, расположились по всему телу, обвив его приторно голубыми цветами.       Тело похолоднело, а кровь уже совсем скоро остановилась. Цветы, являясь в точности паразитами, прорастали из разных участках — больше всего заросла шея, грудная клетка и руки.

***

— Ой, лишь бы здесь не было Люциуса, иначе это будет такое фиаско, — тихо причитал сам себе Джон, появившись в окружении жёлтых искр.       Почти сразу он заметил труп — то, чего он точно не ожидал увидеть. Джон, замерев, уставился на заросшее голубыми и синими цветами тело. Голубыми лютиками.       Джон склонился над телом. «Что здесь произошло?» — пронеслось в его голове. Мир вокруг совмещался в один сплошной оттенок голубого. Вокруг пропахло сыростью и смертью. Наступила тишина, нарушаемая лишь шорохом лепестков, обвивающих труп, стремящихся пропитаться последними остатками жизни. Джон не мог отвести взгляд — это зрелище было одновременно отвратительным и завораживающим.       Где-то глубоко в сознании нарастают тревожные чувства. В его голове мигнула мысль о том, что всё это — результат его небрежности, последствия того, что он оставил Люциуса просто так. Хотя, в то же время, он не считал себя виноватым. Ведь как он — Джон Дейви Харрис, может быть виноватым? Он прикоснулся к стеблям, пробившимся из узловатых рук, и почувствовал, как они склизко скользят по его коже. Когда длинный стебелёк резко обвился вокруг его ключицы, он брезгливо отдёрнул руку, встряхнув её затем.       Он отвернулся и огляделся — на полу заметил венок из васильков, что, вероятно, выронил Люциус, при потрясении от той шокирующей информации из записки. Джон поднял синий венок, покрутил-повертел в руках и как-то грустно усмехнулся: — Оу, это мне? — наигранно изумился он. Наигранно, потому что всё ещё ощущал присутствие того, живого Люциуса, даже несмотря на очевидную констанцию смерти. — Как это мило. Пожалуй, заберу себе, — сказал он, и в его руках венок исчез в зелёной дымке, скорее всего Харрис переместил вещь куда-то к себе, где уже успел обосноваться.       Джон обратно развернулся к Люциусу и с отвращением оглядел опёрвшееся к стене тело. Никаких признаков жизни. Проверять он не хотел, уж слишком отвратительно всё это выглядело. Он покачал головой. Решил оставить труп здесь, всё равно цветы уже почти полностью заполонили тело, и… Возможно, никто даже не узнает в этой цветочной поляне некогда тревожного, но живого Люциуса. Единственное, что осталось пока что нетронутым — лицо.       Джон почувствовал, как мрак в комнате сгущается, окутывая его всеобъемлющей тоской. Он бросил последний взгляд на лицо Люциуса, и в этом взгляде переплетались страх, отвращение и, возможно, даже жалость. Убедившись, что тело навсегда похоронено под зарослями цветков, он решил покинуть это место. — Простить меня за это сложно, — несколько виновато пробормотал он, и взгляд стал неизменно мрачным. Цветы рассыпались в воздухе, как воспоминания, оставляя лишь горькое послевкусие. — но, всё же… прости. Прощай, — сказал он, с отвращением глядя на покрытое цветами тело Люциуса. — Прощай, Лютик, — добавил он и исчез из Даливарики. В этот раз навсегда.

***

— Джон? Всё в порядке? — из раздумий вывел чужой голос. А может и не такой чужой, по чём знать?       Лололошка легонько потряс Харриса за плечо. Тот очнулся, растерянно замотал головой, захлопал глазами, пытаясь понять суть происходящего. — А? Что? — испуганно выронил Джон. Лололошка не менее испуганно смотрел на него. Он выдохнул. — Что было? — Э… — Лололошка растерялся. — Мы просто разговаривали… — Вот оно как, — бросил Джон.       Он огляделся — подметил, что находится на своей же территории. Сидит на сырой плите, оперевшись спиной к белоснежному фонтану, который персонально, хоть и нехотя, наколдовал ему Невер. — Напомни, на чём мы остановились? — нехотя спросил Харрис. — Особо ни на чём… Ты рассказывал о своих наблюдениях, про Искру, а потом резко замолк. Уснул, что-ли? — спросил мироходец, склонив голову набок. — Ничего подобного, — отрицал Джон. — Задумался. — Ясно, — в ответ бросил Ло. — А знаешь, пока ты… — на этом моменте он замялся. — размышлял, я вот решил попытаться вспомнить что-то из прошлого, — поделился Лололошка. — Ого, надо же. Забавно наблюдать за тем, как шевелится твоё затуплённое сознание, — съязвил Джон. Лололошка не видел, но он закатил глаза. — И? — Ну так вот — я вспомнил о своём прибывании в Даливарике. Скажи, Джон, ты был в Даливарике? Или, может, её альтернативной версии? — поинтересовался Лололошка.       В этот момент Джон распахнул глаза и застыл. Но тут же, опомнившись, кивнул. Ровно только что, несколькл капедь назад он думал о Даливарике. И об одном… давнем знакомом. — Да, было дело, — подтвердил Джон. — Правда? — Лололошка заинтересованно приблизился к нему, а Джон же в ответ фыркнул и закатил глаза. — А там был Люциус? Вы виделись с ним?       И снова Джон замер. Уже от прямого упоминания того самого. Он лишь кивнул. Лололошка же отполз чуточку в сторону, и добавил: — А какой он? Помню, Люциус, тот, с которым я познакомился, был очень своенравным челове… полу-богом. Потом вроде как лучше стал. Я смутно помню, но… он интересный, мне нравилось с ним общаться, хоть и в начале было сложно. Я плохо помню те моменты, смутно. Но они отдают некой теплотой в сердце. — Как же ты сентиментальный, — фыркнул Джон. — Люциус добрый, робкий. Глупый. Такой же как ты, — перечислил Джон и отвернулся. — Да-а? Ну ничего себе, какие параллели! — с сарказмом бросил в ответ Лололошка. — А как вы в итоге разошлись? Тебе тоже пришлось уйти? — Пришлось. Но я умел контролировать Вспышку уже тогда. В отличие от тебя. Я ушёл по собственному желанию. — Почему? — недоверчиво просил Ло. — Исследования. Мне некогда тратить время на пустышек, — сказав это, Джон чуть ли не подавился, услышав свои же слова. — Вот как… — протянул холодно Лололошка, заметив, что разговор зашёл в то же русло — Джон снова обесценивает всех. Один он умный и достоен похвалы. — Ладно. Давай-давай, кыш, уходи, — Джон сделал лёгкие движения ладонями вперёд, прогоняя Лололошку. — Мне нужно подумать. — О чём?! — возмутился в ответ его альтер-эго. — А ты думаешь, у нас много времени, чтобы тратить моё драгоценное время на бессмысленные разговоры? — возразил Харрис и припустил очки, из-под которых виднелись карие, немного злые глаза. — Подумаю о наших дальнейших планах. Нужно решить, что делать дальше, и как искать Лукия.       На это уже ничего Лололошка ответить не смог. Он лишь хмыкнул и вышел. Джон же ушёл в свой замок и плотно закрыл двери. Он спустился вниз и прикрыл глаза — он снова вспомнил о Люциусе. Снова.