***
19 декабря 2024 г., 20:51
Сколько Жан себя помнил, зиму он ненавидел. Не столько за холод, сколько за то, что именно она рушила его настроение, несмотря на огромное количество праздников, еле как вписывающихся в календарь: они начинались на стыке зимы и осени — в четвёртый четверг ноября, окрещенный Днём благодарения; за ним шли Чёрная пятница, Ханука, Рождество, Кванза, Новый год, день Мартина Лютера Кинга, день Святого Валентина и заканчивалось всё Днём президентов на третий понедельник февраля, объединяющего дни рождения Джорджа Вашингтона и Авраама Линкольна. По умолчанию ты обязан был натянуть улыбку до ушей и всем — неважно, знакомы вы или нет, — желать что-то хорошее, несмотря на то, что сам внутри гнёшься под грузом возложенной на тебя ответственности. Поздравляем, наступила зима! Сезон, когда всем плевать на твоё настроение, потому что в расписании — обязательная радость под ёлкой и фейерверки в душе. Не испытываешь? Притворись.
И Жан притворялся. Всю жизнь.
В аэропорту его никто не встречал, не считая летящих снежных хлопьев. Уж они-то только о нём и мечтали, всё выжидая, когда же Моро, этот чёртов зимоненавистник, отогревший задницу во Флоренции, где снег считается роскошью, соизволит сойти с самолёта, приземлившегося в Пальметто. Относительно щадящий сезон тут же решал одарить жителей всеми прелестями, создав проблемы с транспортом, добавив кому-то работы и радости детям.
Конечно, никто не вызвал такси. Жан сунул одну руку в карман с целью согреть хоть её, оставив перед собой чемодан на колёсиках с поднятой ручкой, а второй держал корзину. В ней, под белым полотенцем, скрывалось великолепие итальянских угощений. В центре корзины — пышный панеттоне, сладкий и воздушный, пропитанный ароматом изюма и цукатов, рядом — золотистый пандоро с тонким слоем сахарной пудры; там также покоились ломкие кантуччи, которые идеально дополнят тёплое десертное вино, свежие апельсины и инжир, орехи, а завершали набор сливочные шоколадные трюфели и нежная торроне — мягкая нуга с миндалем и мёдом. Складывалось впечатление, Жан чисто курьер, который обязан был доставить сладкий презент, который ему собрали перед вылетом коллеги, и не более того. Они, зная, что Жан должен скоро жениться, решили сделать его невесте приятно. Жану думалось, что это странно — угощать того, кого ты не знаешь, но отказываться было бы просто-напросто невежливо.
И вот он здесь — в Пальметто. Лицо и руку щиплет холод, сделать хоть шаг тяжело: кажется, будто ледяной ветер окончательно его сожрёт, оставит с обморожением прямо тут. А ещё Жан страшно устал. Двенадцать часов полёта прямым рейсом, восемь из которых он бодрствовал и накручивал себя по поводу и без и ещё четыре, посвящённых отчаянным попыткам поспать. Как итог — помятый внешний вид, сонный взгляд, скованность движений и ощущение, что он больше похож на замёрзшую статую, нежели на живого человека. Внутри него велась борьба: один голос подсказывал, что нужно поймать или вызвать такси, другой — сразу же застрелиться, а третий — просто найти ближайшее кафе и заказать всё подряд, чтобы хоть как-то поднять себе настроение или отогреться. Если он ничего не сделает, то устроит мятеж самому себе — и то внутренний. Никакого открытого бунта и насилия — в праздники такое нельзя, — только самосъедение.
Было явным издевательством наблюдать за людьми, одетыми намного легче, чем Жан, которому для полного счастья не хватало только капюшона, затягивающегося или застёгивающегося на молнию прямо вдоль лица. Он стоял, как столб, в окружении радостных восклицаний, чувствуя себя потерянным, будто все устроили огромный праздник, только вот его приглашение потерялось в почтовом ящике; смотрел, как маленькие дети с распахнутыми объятиями мчатся к родителям, как пары, которые давно не виделись, обмениваются взглядами и тёплыми словами, согревающими если не руки, так душу. Один Жан не домой прилетел, а на похороны своих надежд. Рене — чудесная девушка, мама у неё тоже замечательная (сразу видно, в кого дочь пошла характером и воспитанием), его родители вроде тоже ничего, но какого-то чёрта все его классные, как он рассказывал итальянским коллегам, и супервнимательные — «вы даже не представляете, насколько!» — близкие решили дружно не встречать его в аэропорту. Более того они знали, каким рейсом он вылетает, в котором часу прибывает, а не просто дату, и всё равно никого за ним не послали.
Конечно, Жан выпутался из ситуации. Всё-таки он не идиот, чтобы ехать домой с полными руками, но пустыми карманами, хоть такая картина крайне естественная для праздничного марафона: останься с грошом за душой, но порадуй бизнесменов, которые втюхают тебе и еду, и мишуру. Прям-таки парад коммерции! Люди волочили пакеты, забитые тем, что, казалось бы, нужно всем и каждому, но на деле являлось лишь одноразовыми символами праздника. Рекламные щиты в городе кричали о скидках, "выгодных" наборах и "волшебных" моментах, которые почему-то всегда приходилось покупать, при чём в два раза дороже, чем обычно. Весь этот круговорот цен в природе урезал само значение праздника, превращал его в нескончаемую цепочку покупок и скидок, будто счастье можно было приобрести за лишние — а порой и не лишние — пару купюр. Настоящий Новый год тонул под завалами упаковок и блестящей фольги, взамен оставляя лишь пустоту — до следующего сезона, когда этот карнавал вновь захлестнёт улицы.
Вскоре подоспело такси, но Жан попросил отвезти его не домой, а в кофейню, и не абы какую, а в любимую. Если уж и возвращаться в Пальметто, так начинать с того, где он не успеет побывать за неделю, будучи занятым семейными делами и подготовкой к свадьбе. Они с Рене договорились окончательно выбрать, где будет проводиться торжество, утвердить меню — такие вещи, как правило, ничего общего с отдыхом не имеют и занимают очень много времени, забивая собой всё расписание. Каждый час будет отдан на встречи и пробы, разговоры с администраторами, уточнения у поставщиков, пока от этой рутины не начнёт казаться, что их "особенный день" — просто ещё одна сделка. Впрочем, в некоторым смысле этот брак ею и являлся.
Жан уже давно привык видеть в жизни набор обязательств, которые следовало исполнять, будто долгий перечень дел, растянутый на годы вперёд. И свадьба с Рене стояла в этом списке как одно из таких мероприятий, обязательное и не подлежащее сомнению. Рене — удивительная и добросердечная, её забота и преданность всегда были для него чем-то естественным. Она была, наверное, его лучшим другом, тем человеком, который готов прийти на помощь и поддержать даже в самые тяжёлые моменты. Жан чувствовал привязанность, благодарность и даже лёгкую нежность к ней, как к человеку, который никогда не предаст и не отвернётся. Он видел, как она светилась при одной мысли об их будущем, с какой искренностью и радостью говорила о предстоящем торжестве. В её глазах он был тем, кто приносил ей счастье, кем она гордилась, кому была готова отдать жизнь. И именно это вызывало в нём странное, тихое беспокойство.
Сейчас, сидя в такси и глядя на улицы Пальметто, Жан чувствовал, что предстоящая неделя, расписанная по минутам, будет проверкой его терпения. Улыбаться, планировать, делать вид, что он, как и она, мечтает о том, как всё должно быть идеально. Этот брак для него — спокойная гавань, где он мог бы найти стабильность и надёжность. Но в этом и заключался парадокс: каждый раз, думая о своей жизни с Рене, он не чувствовал волнения, огня, что когда-то влекли его к мечтам и цели, были импульсом к жизни.
Когда такси остановилось у знакомой двери, он почувствовал облегчение. Тёплый свет из окон разрезал охватившую город вечернюю тьму, а стойкий запах кофе воззвал к старым воспоминаниям.
Будучи студентом Национального университета Пальметто, Жан и его друзья часто бывали здесь после пар, а иногда и вместо них. Тут всегда подавали отличный кофе, хоть Жан зачастую перебивался чаем. Потом они, напившись и наевшись, шли играть баскетбол и блевали в кустах или прямо у лавочки, а порой и на краю площадки — смотря где тошнило. Физическая активность на полный желудок затрудняла пищеварение и вызывала головокружение и рвоту, но это их не тревожило. Они гоняли мяч и бросали его корзину, подкалывая друг друга насчёт слабого желудка. Судя по таким меркам, желудок был слабый у всех.
Лёгкая улыбка тронула его губы. Возможно, Жан инстинктивно искал в старом месте хоть немного спокойствия. Ему хотелось не согреться (он сделал это в такси), а хоть на мгновение выдохнуть и оказаться вдали от всего этого свадебного переполоха, от надвигающегося хаоса, напоминающего скорее театр для родственников и друзей.
Внутри стены кафе были выкрашены в мягкий терракотовый цвет, который при жёлтом освещении выглядел ещё теплее. По периметру зала проходила тёмно-коричневая низкая деревянная панель, а под ней — вставки из необработанного рыжеватого кирпича.
Столики, выкрашенные в ореховый тон, были покрыты лакированным слоем, отражающим свет ламп. Их украшали керамические подставки тёплого янтарного цвета. На спинки стульев натянута обивка из плотной, чуть ворсистой рыжей ткани; вдоль барной стойки висели небольшие круглые светильники с абажурами, которые отбрасывали мягкий свет на стойку и поднимали всю палитру до приглушённого оранжевого свечения.
На каждом низком подоконнике стояли небольшие горшки с суккулентами и сухими букетами. Камин в углу, обложенный камнем, издавал мягкий треск, превращая кофейню в убежище от зимних холодов; летом и поздней весной, когда теплело, он становился декором, а кофейня прятала посетителей от жары. На памяти Жана отбоя у работников не было ни в один из сезонов, на обед было тяжело выйти. Место людное, потому что конкурентов мало. Правда, построили напротив ещё одну забегаловку в надежде "разгрузить" и заиметь часть чужих почитателей, но уважением уже пользовалась именно эта кофейня, поэтому в новом заведении через дорогу свет не горел: наверное, все уже ушли домой.
Когда Жан толкнул дверь, над его головой тихо зазвенел колокольчик — лёгкий, тонкий звук, унёсшийся в пустоту помещения. В почти что тишине он прозвучал особенно отчётливо.
Из маленького проигрывателя в углу тихо лилась музыка — какой-то старый джаз, печальный и задумчивый. Лёгкие ноты пианино и чуть приглушённый саксофон, а ведь когда-то здесь ставили рок, и звучал он так громко, что стены ходуном ходили и вибрировал воздух. Не то что сейчас, думалось Жану.
За стойкой, откинувшись на табуретке, сидел одинокий бариста — единственный обитатель кофейни на данный момент. Прижавшись плечом к стене, он листал какую-то книгу, не поднимая глаз. Тёплый свет от лампы освещал лишь его профиль, однако даже так Жан узнал его сразу. Он не видел этого лица несколько лет, но воспоминания будто сами вырвались из прошлого: знакомый изгиб губ, чуть упрямый поворот головы, тень, играющая на скулах, на которых россыпь веснушек блекла и угасала совсем. Это был Нил — человек, которому Жан постоянно пасовал мяч, когда они были в одной компании, с кем обменивался не только рукопожатиями, но и взглядами, задерживающимися больше, чем на несколько секунд; тот, тепло чьей руки он не мог забыть, хоть давно хотел, но так и не смог. Жан застыл на месте, невольно задержав дыхание, как будто одно лишнее движение могло разрушить это хрупкое ощущение дежавю. Когда-то присутствие Джостена воспринималось как нечто естественное, неизбежное, как часть жизни, которая была дана Жану просто так, как, чёрт возьми, должное, а теперь, спустя годы, всё складывалось несколько иначе. Стремление ощутить взгляд голубых глаз, искрящихся чем-то неизвестным, опасным и оттого манящим, сменилось желанием скрыться, а лучше отмотать время назад и просто поехать домой, чтобы никогда с ним не пересекаться, чтобы неотступная тревога, от которой Жан тщетно пытался избавиться, перестала держать за горло так крепко.
В этот момент он осознал всю суть фразы «потерять дар речи». Когда старые друзья встречаются, нужно по-хорошему сказать «привет» или, на иной манер, «здравствуй», а потом добавить: «Мы так давно не виделись. Как ты?» Но вместо соблюдений принятых норм Жан стоял у двери, наблюдая за чужим сосредоточенным лицом, которое он знал наизусть и мог описать его с невероятной точностью не глядя, за тем, как Нил медленно и лениво переворачивал страницы, как прищуривался, вчитываясь в строчки, словно и не подозревая, что на него кто-то смотрит. В этот момент в Жане, казалось, ожила прежняя уязвимость, ощущение, будто он снова рядом с человеком, которого старался не выделять из толпы, но всегда замечал раньше всех, наедине с которым он переставал быть Жаном Ив Моро, игроком баскетбольной команды Национального университета Пальметто, просто другом, просто парнем, который жмёт руку без задней мысли и обнимает без всяких сторонних смыслов и странных подтекстов. Когда они были один на один, он становился просто Жаном — парнем, который был влюблён в лучшего друга.
Эта слабость, смешанная со страхом, явилась к нему снова, и он отчаянно пытался отразить её удар, чтобы не поддаться производной панике. Он старался удержать образ Жана Ив Моро, чтобы не превратиться в просто Жана. Быть просто Жаном было запрещено. Он себе сам однажды это запретил. Потом пролетели три месяца молчания, сопровождающиеся поиском ответов в антидепрессантах, сворованных у младшей сестры, и кучей побочных эффектов, после чего он сдался и позволил мозгоправу основательно заняться им. Бетси Добсон, женщина, которую он обязался помнить до конца своих дней, вылепила из него человека заново, стараясь не удивляться тому, как за минимум времени Жан довёл себя до состояния, в котором, казалось, можно было бы повесить на шею табличку: «Срок годности истёк». Она тогда просто подняла брови и бросила: «Жан, ты у нас уникум: такие темпы саморазрушения я ещё не встречала. С этого дня ты перестаёшь участвовать в соревновании, кто быстрее износится — ты или мои нервы». Она поставила его на ноги после выпуска, помогла Жану справиться с чувством вины, которое захлёстывало его сполна, когда он брался за телефон с идеей позвонить Кевину или Джереми и извиниться. Как будто эти извинения не значили бы ничего, как будто он не был бы способен исправить ошибку, вернуть их доверие и дружбу. Но Бетси была настойчива в желании помочь Жану выйти на контакт, ведь она видела, как он хочет снова стать частью их жизни. И он стал. Голос дрожал, когда он извинялся, а затем и вовсе надломился, стоило ему сказать, что он сражался не с ними, не с их постоянными звонками и горой сообщений, а с собой. Слово «депрессия» выходило из него частями, вместе со всхлипами. Потому что признать, что ты болен и далеко не простудой, оказалось крайне сложным условием для сохранения взаимоотношений. Впрочем, пять минут страдальческих объяснений помогли Жану вернуть дружбу, которая существовала по сей день.
И только Нила вернуть он не смог. Чужой телефон молчал все эти годы, голос Жана не утверждал ничего про одолевшее его психическое расстройство, про трудности борьбы с ним, про ценность их контакта, не звучала просьба о восстановлении того, что угасло, потому что то, что угасло, отличалось от понятия простой дружбы, ведь даже самые лучшие друзья не целуются по тёмным углам и не держатся за руки украдкой, они не в состоянии рассказать о вкусе чужих губ и их мягкости в мельчайших подробностях, о том, как приятно они смыкаются на твоей. Бывало он открывал диалог, в котором висели давнишние сообщений (оба боялись их стереть), но так и не осмеливался на простое и незамысловатое «привет, как ты?» Их больше не было, потому что Жан испугался.
А теперь он боялся снова, так же сильно, как тогда, когда говорил Нилу, что всё, что между ними, не факт, что имеет смысл. Проблема заключалась в том, что Нил никому не был обязан, потому что остался круглой сиротой к первому курсу, чего не скажешь о Жане, чьи родители даже не могли подумать о том, что их сын дрожит от одного лишь прикосновения другого парня. Пусть никто и никогда об этом напрямую не заявлял, но было вполне очевидно, что они ожидали от него исполнения стандартной схемы «университет-работа-жена-дети», где в каждом пункте обретал невиданный успех.
Жан стоял у двери, точно парализованный. Согревшиеся в машине пальцы сжимали ткань кармана пальто, в который он сунул руку, чтобы скрыть неуместную дрожь, и вновь холодели, но на сей раз будто изнутри. Сердце громыхало, дыхание сбилось, но он сделал шаг. Табуретка чуть скрипнула, когда Нил сменил положение, выпрямившись. Его взгляд, кажется, остался прикованным к строкам книги.
Всего лишь заказ, всего один — он повторял это как мантру, но руки дрожали сильнее, чем когда-то перед сессией. Голова Нила оставалась склонённой к книге, а движения — ленивыми и уверенными, будто он вообще не заметил нового посетителя.
— Добрый вечер... Чёрный чай, — скромно бросил Жан, надеясь, что краткость поможет ему не выдать себя так быстро. Вышло у него гораздо тише, чем он рассчитывал.
Нил даже не поднял глаз, только закрыл книгу и встал. Жан заметил, как тот поправил фартук, привычно подняв рукава вместо того, чтобы нормально закатать, но его лицо оставалось почти бесстрастным.
Как на зацикленной киноплёнке: их руки под струёй холодной воды над раковиной. Нил был рядом, настолько близко, что локти то и дело легонько сталкивались. Рукава Нила, как всегда, были небрежно подняты — словно так, наспех, чтобы не мешали. Они едва держались, сползая обратно, когда Нил начинал мыть руки. Он машинально подцеплял ткань, подтягивал её к локтям и возвращался к своему делу, словно это не имело значения.
Вода разбивалась о металлическую поверхность, перемешиваясь с мылом, стекая по пальцам. Жан изредка бросал взгляд на Нила, следил за аккуратными, неторопливыми движениями. И каждый раз, когда рукава скатывались, Нил поправлял их так, будто это было частью самого процесса.
Тогда это немного раздражало Жана. Ему казалось это актом протеста, упрямством, нежеланием делать всё "как надо". Сейчас не осталось ничего от тех эмоций — лишь то, как вода собиралась каплями на коже Нила, как пальцы ловко скользили по ладоням, как лёгкое движение плеч будто бы выражало спокойствие, граничащее с безразличием.
Теперь Жан существовал в настоящем, но образ из прошлого не отпускал. Этот повторяющийся жест, мелкий, почти незначительный, вдруг восстал из пепла ушедших времён и ожил настоящим.
— С лимоном? Без сахара? — резкий вопрос вывел Жана из захватившей его мыслей.
В груди что-то дёрнулось, как будто струна внутри натянулась до предела, готовая лопнуть. Этот голос, этот тон, слишком будничный, слишком привычный — всё это хлынуло на него очередными воспоминаниями. Именно так Нил говорил раньше, с лёгким оттенком насмешливой мягкости и дерзости, когда подмечал что-то, что другие могли бы упустить. Тогда это казалось обыденным, естественным, а теперь выбивало почву из-под ног.
В голове вспыхнуло прошлое, на секунду ставшее пугающе реальным. Тепло чужого голоса, как отдалённый шум, возвращало его к тем временам, когда они могли просто сидеть рядом в этой же кофейне, обсуждать планы на вечер или спорить о мелочах. Эти воспоминания, казалось, специально вырвались наружу, чтобы сломать его хрупкое самообладание.
Плечи его напряглись, голова — вжалась в них, будто от холода. Он не мог заставить себя взглянуть на Нила, не мог даже двинуться, будто любой жест был способен выдать, как сильно его трясёт изнутри. Взгляд пал на меню, хотя он знал его содержание наизусть — по крайней мере старое точно. Это был его способ спрятаться, найти хоть какую-то опору в фиктивной концентрации. Каждая деталь казалась размытым пятном, буквы сливались, но он смотрел, пытаясь унять панику.
«Ничего не значит. Просто совпадение. Он спрашивает так, потому что это привычный порядок дел», — уверял себя Жан, однако лёгкий холодок скользнул по спине. Дыхание сбилось, став чуть поверхностным, и он заставил себя кивнуть в ответ. Вышло резко и неловко. Он не осмеливался поднять голову, потому что боялся увидеть что-то в глазах Нила. Боялся, что тот вспомнит, узнает, проникнет сквозь его тонкую броню, которую он так долго строил.
— Да. Спасибо.
Стараться не смотреть, как Нил ловко наполняет чайник водой, ставит кружку на поднос, отмеряет заварку, оказалось заданием не под силу. Каждый его жест был выверен, словно он делал это сотни раз.
Жану думалось, что Нил просто угадал. Как ведь он мог не угадать? Он не видел Жана, голос вряд ли бы узнал (тот загрубел от сигарет, к которым Моро пристрастился, став безрадостным и очень нервным взрослым), а просьба сделать чай звучит в этих стенах не так уж редко, раз его не убрали из меню. Нестареющая классика — выбор большинства. Жан цеплялся за эту мысль, пока смотрел на ботинки.
— Не думал, что кто-то до сих пор пьёт чай, — сказал Нил, не оборачиваясь; тон его был таким же расслабленным. — Обычно все выбирают что-нибудь модное. Латте с сиропами... Помню, ты всё спорил, что чай лучше. Особенно перед сессиями. Как ты там говорил? Кофе действует быстрее, но чай полезнее для сердца и нервов.
Нил чуть усмехнулся, как будто этот маленький фрагмент прошлого вернулся к нему только сейчас.
— Меньше кофеина, больше антиоксидантов, — добавил он, расставляя акценты на словах так, будто повторял заученную фразу. — Ты тогда ещё разложил мне всё по полочкам, мол, чай помогает сосредоточиться и снимает усталость мягче. Кстати, правда лучше.
Он наконец повернулся, ставя кружку на стойку. Жан почувствовал, как внутри троекратно перевернулся желудок и горло сдавила тошнота. Это было почти невыносимо — видеть, как Нил спустя долгие-долгие годы вспоминает их обыденные разговоры так легко, будто те никогда не теряли своей актуальности, будто Жан не пропадал и никуда не уезжал, будто их отношения, покрытые тайной и служившие островом безопасности среди широкой дороги под названием «жизнь» с опасным движением, всё ещё держались и только крепли.
Жан всегда задавался вопросом, как бы поступил "нормальный человек" на его месте. Наверное, он бы улыбнулся. Сделал вид, что всё в порядке. Нормальный человек не позволил бы себе эту липкую волну тошноты, которая сковала горло, не застыл бы на месте, как дрессированная мышь перед удавом. Он бы, как минимум, сыграл удивление, ответил бы в тон, поддержал этот расслабленный разговор, может быть, даже шутку вставил — что-то нейтральное, остроумное, чтобы сгладить напряжение, дать понять, что всё, что было, давно забыто и неважно.
Нормальный человек бы не анализировал каждый жест и каждую интонацию Нила, пытаясь угадать, что он на самом деле думает. Он бы не задавался вопросами, не проваливался в бездну воспоминаний. Он бы просто... жил в моменте. Как будто ничего не произошло.
А ещё, возможно, нормальный человек на месте Нила в какой-то момент вспылил бы. Нормальные люди не терпят этой вязкой боли, которая тянет их вниз. Они реагируют — иногда резко, иногда грубо, иногда срываются. Наверное, нормальный человек мог бы огрызнуться, спросив прямо: «Почему ты так спокойно заявляешься сюда и делаешь вид, будто совсем меня не знаешь? Ты вообще понимаешь, что эти годы для меня были адом?» Или, может быть, не сдержал бы обиды, кинувшись с кулаками.
Нормальный человек, в конце концов, разрядил бы эту непереносимую напряжённость, эту боль, которая отравляла каждый миг. Потому что нормальный человек позволяет себе быть честным. Пусть даже эта честность приносит ещё больше боли, но она даёт выход эмоциям, снимает этот душащий груз.
Нормальный человек, конечно, мог бы даже упрекнуть. Сказать, что его бросили, что телефон молчал годами в ожидании звонка с объяснениями, но с той стороны не было ни попытки выйти на связь, ни посреднических передачек. Пусть даже это несправедливо, ведь Нил сам так же молчал, но нормальный человек не боится быть несправедливым, если ему больно. Он выплёскивает это наружу.
Однако Жан не мог. Потому что он не был нормальным. Для него всё это было слишком болезненным, слишком разрушительным. Вспышка гнева или резкий выпад означали бы, что ему не всё равно. А быть равнодушным — это единственное, что давало хоть какую-то защиту. Нормальный человек мог позволить себе показать слабость, даже если это выглядело унизительно. Жан же, напротив, вцепился в свои эмоции мёртвой хваткой, боясь, что если отпустит — всё развалится, как карточный домик.
Его испорченное, болезненное сознание шептало, что он не имеет права выказывать ничего: ни злости, ни боли, ни сожаления. Нормальный человек мог бы кричать, что ему было страшно и совестно. Жан же только всё глубже заталкивал своё разочарование в себе же внутрь, пряча его за искусственным безразличием.
Рука, влажная и липкая, дёрнулась в кармане. Он почти сжал слишком сильно ткань пальто, едва не выдав себя. Внутри разлилось холодное ощущение паники, будто его уличили в чём-то запретном.
Он не поднял глаз, сделав вид, что очень занят изучением того, что не могло быть забытым, иначе Нил тут же считал бы всё: напряжённость, растерянность, страх. «Заткнись. Просто держись. Не выдавай себя», — приказывал Жан себе, выравнивая дыхание.
Нил вернулся к стойке, поставив перед ним кружку и медленно поднял взгляд. Голубые глаза блеснули под тёплым светом лампы, задержались на Жане чуть дольше, чем нужно.
И время будто остановилось.
— Ты в порядке? — наконец спросил Нил, легко и ненавязчиво, как будто между ними не зияла пропасть из лет молчания.
Жан вздрогнул, словно его окончательно застали врасплох, и почувствовал, как кровь приливает к щекам. Язык прилип к нёбу, а мысли рассыпались, точно он забыл, как складывать слова в предложения.
— Да, — ответил он слишком быстро, чтоб не растягивать паузу; голос сорвался, звучал глухо и чуть хрипло. Жан тут же кашлянул, словно пытаясь оправдать сбившийся тон, и добавил: — Просто задумался.
Он хотел сказать что-то ещё, что-то уместное, но не смог. Отчаянное молчание, будто паутина, тянулось между ними, и Жан чувствовал себя в ней пойманной мухой: попробуй распрямить крылья — только больше запутаешься.
Нил чуть приподнял брови, и на его лице промелькнула едва заметная улыбка.
— Всё так же витал в облаках, да? — это прозвучало одновременно поверхностно, как глупая догадка, и слишком лично, как будто он видел Моро насквозь.
Жан вымученно кивнул, отчаянно стараясь взять себя в руки.
— Наверное. Времена не меняются, — пробормотал он, опустив взгляд на кружку.
Пальцы дрогнули, когда он потянулся, чтобы обхватить её, будто надеялся, что горячая керамика в руках сможет унять дрожь внутри.
Нил не ответил, но продолжал смотреть, и возобновившееся молчание казалось оглушительным.
На углу стойки стояла корзина, заполненная итальянскими угощениями и пропитанная ароматом сладкой выпечки, который мало-помалу заполнял помещение. Жан почувствовал его только сейчас, когда, наконец, оказался в тепле кофейни. На улице запах растворился в морозной свежести округи и исчез в вишнёвом ароматизаторе салона машины, а до того, в последний день пребывания во Флоренции, было не до него: погружённость в мысли о возвращении, о тягостных свадебных хлопотах, поглотили Моро настолько сильно, что обратить внимание на что-то столь простое, было невозможно.
Он невольно подумал о своей невесте. О том, как она всегда сдержанно, но тщательно подбирала детали — будь то праздничный стол, следующая для прочтения книга и другие мелочи, которыми она окружала себя дома. Эта корзина выглядела как что-то, что ей бы очень понравилось, как то, что идеально отражало бы её характер — утончённый, немного далёкий, но всё же с оттенком искренней заботы. Жан перевёл взгляд на корзину, еле сдержав себя, чтобы не начать нервно теребить лацканы пальто.
Нил заметил это и, вытирая руки о полотенце, с явным интересом наклонился к стойке.
— На подарок? — спросил он, кивнув на корзину. Жан замешкался, пальцы судорожно сжали край кружки.
Неуловимая тяжесть охватила тело, стоило только Нилу задать этот простой вопрос. Кивок в сторону корзины казался невинным жестом, но отразился в голове Жана чем-то гораздо большим, чем банальная попытка поддержать разговор.
Он замешкался, непроизвольно сжал горячую кружку сильнее, словно в попытке найти точку опоры. Ответ должен был быть простым. Он мог бы спокойно сказать: «Моей невесте». Это было бы логично, естественно, как если бы речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Но слова застряли в горле, и вместо этого он выдохнул:
— Ну... да. Девушке.
Ложь вырвалась легче, чем он ожидал, и тут же заполнила воздух между ними чем-то незримо электризованным. Почему так? Жан не мог дать себе точного ответа, но чувствовал: назвать Рене невестой — признаться, что в его жизни есть что-то большое, определённое, настоящее. Это бы сделало дистанцию между ним и Нилом куда более явной. А он, несмотря на все нюансы их истории, всё ещё не был готов к этой пропасти.
Кроме того, слово «невеста» звучало так... необратимо. Оно несло в себе обещание, завершённость, которую Жан не ощущал. Его отношения с Рене всё ещё оставались удобным фасадом нормальности, формальностью, за которой скрывалась целая система нерешённых сомнений. Называть её так, сидя напротив Нила, было бы чем-то вроде предательства собственных чувств — предательства того, что он годами так старательно закапывал в себе.
Он старательно смотрел в кружку, избегая встречи с чужими глазами, но всё равно ощутил немой вопрос, повисший в воздухе. Казалось, Нил уловил фальшь в его словах, даже если ничем этого не выдал. И это чувство угнетало Жана больше всего.
— Корзина — классический, пусть и нездешний выбор, — протянул он, откинув полотенце на плечо, — а классика, как известно, всегда в моде.
— Наверное, — Жан выдавил из себя короткий смешок, который прозвучал до боли неестественно. Потом, заметив, как Нил продолжает смотреть на него, чуть прищурившись, будто пытаясь разгадать что-то, добавил, стараясь выглядеть непринуждённо: — Не знаю.
— Не знаешь? — Нил переспросил, явно не давая ему уйти от темы. Жан проклял себя за то, что начал этот разговор, но чувство, будто его вытягивают наружу, оказалось сильнее.
— Мы встречаемся не то чтоб очень долго, — признался он, опуская взгляд на янтарно-коричневую жидкость, будто там могла найтись подсказка. — Я не уверен, что… Ну, что это то самое.
В молчании Нила не было осуждения, скорее — настораживающая внимательность. Лицо Жана налилось жаром, а ладони вспотели сильнее.
— Звучит сложно...
Кровь прилила к лицу, когда Нил произнёс эти слова — мягкие, почти сочувственные, чтоб не спугнуть, но обжигающие своим содержанием. «Звучит сложно», — да, звучит именно так, а на деле всё куда хуже. Сложнее, чем Нил мог себе представить. Или, возможно, Нил знал, понимал больше, чем казалось, и теперь просто ждал.
«Спроси, — мысленно молил Жан, чувствуя, как в груди вокруг сердца всё туже затягивается петля. — Спроси, что я считаю "тем самым". Спроси, кто это должен быть». Но Нил молчал и пристально изучал лицо Жана, не позволяя скрыться ни одной эмоции. Тогда Жан сам ответил на несказанный вопрос внутри себя: «Ты. Ты. Ты. Всегда был ты». Эти слова, такие острые и обжигающие, будто вырезали рану на сердце. Он закрыл глаза, на мгновение позволив себе окунуться в эту мысль, полную боли, тоски и безнадёжности. Да, это был Нил. Всегда был Нил. Человек, к которому он тянулся, даже когда не должен был. Человек, к которому он возвращался мыслями, даже когда выбрал другую.
Но реальность потребовала его возвращения слишком быстро. Глупо. Невозможно. Эти мысли пустили корни ядовитого дерева внутрь, оставаясь сокрытыми, если смотреть снаружи.
Жан резко вздохнул, будто пытался выбросить этот ответ из головы.
— Сложно, — повторил он чуть громче, почти с вызовом, пытаясь отвлечь внимание от собственных эмоций. — Мы совсем разные. Она милая, добрая, всё такое, но...
Нил слегка склонил голову, наблюдая за Моро с интересом. Жан перевёл дыхание, молясь, чтобы этот разговор не пошёл дальше. Ему больше нечего было предложить: ни оправданий, ни правды, которая только раздавила бы их обоих.
— Но?
От взгляда этого человека в груди всё переворачивалось, оставалось лишь пожать плечами и попытаться сглотнуть как можно тише.
Нил медленно наклонился ближе, опёршись руками о стойку. Это движение было самым обыкновенным, но от него между ними стало меньше воздуха.
— Сомнения — это нормально, — ответил он хрипловато, будто этот разговор требовал от него не меньших усилий. — Особенно если ты не до конца уверен, чего сам хочешь.
Жан замер: слова резонировали с чем-то, что он давно пытался подавить.
Губы Нила дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но остановился. Это почти незаметное движение снова кольнуло Моро где-то глубоко внутри, потому что напомнило о том, как когда-то он мог читать Нила так легко, как открытую книгу, а теперь вот утратил этот навык.
— Если не уверен, может, стоит поставить всё на паузу и попытаться себе честно ответить?
Жан отвёл глаза, чувствуя, как сердце грохочет где-то в горле.
— Честность, — выдавил он, усмехнувшись, но усмешка вышла болезненной, — это было бы чудесно.
Нил ничего не сказал, но Жан мог бы поклясться, что в его глазах мелькнула тень понимания. И от этого хотелось одновременно сбежать и остаться, остаться подольше...
Тепло кружки постепенно начало терять функцию якоря. Вместо этого каждый сантиметр кожи ощущал сильнейшее напряжение, впившееся невидимыми иголками — двинешься, и тебя кольнёт так, что полезешь на стену с неистовым воем.
Он посмотрел на корзину с новогодними сладостям, и к горлу подкатил ком. Жан хотел что-то сказать — объяснить, оправдаться, вывернуться из этой неловкости. Слова уже были готовы сорваться с кончика языка: «Это не я, это мои коллеги из Флоренции. Я даже не собирался ничего покупать...»
Но когда он сделал движение, чтобы указать на корзину и выдать то, что хотел, рука вдруг дрогнула, и его пальцы чуть не коснулись тех, что лежали на стойке. Это случилось внезапно. Тонкое, электрическое прикосновение. Едва уловимое, но достаточно, чтобы у Жана мгновенно перехватило дыхание. Он резко отдёрнул руку, будто обжёгся, а внутри всё будто взорвалось — смесь паники и чего-то болезненно знакомого.
Нил тоже заметил это, и глаза его коротко вспыхнули какой-то эмоцией, которую Жан не мог разгадать.
— Извини, — выдохнул Жан, и его голос прозвучал странно глухо.
— Всё нормально.
Время будто застыло — и весь мир вокруг вдруг потерял чёткость. Гулкая тишина накрыла его, будто плотным одеялом, а воздух вокруг стал вязким, таким, что вдохи давались с большим трудом. Казалось, даже кровь в жилах замедлилась, гудя в ушах странным, приглушённым эхом.
Каждое движение — его собственное или Нила — казалось растянутым, будто кто-то намеренно замедлил плёнку. И в этой паузе, в этом миге, зависшем между ними, всплыла старая, болезненно знакомая атмосфера. Та самая, которую он думал давно похоронить. Она вновь пробилась, как сорняк сквозь бетон, оставив в груди тянущее, мучительное ощущение чего-то непрожитого.
— Ну, сладости точно оценят, — вдруг сказал Нил, прерывая молчание.
— Да, наверное, — повторился Жан, стараясь, чтобы голос не дрожал. Но внутри всё переворачивалось. Он чувствовал себя так, будто его разоблачили, будто это мимолётное прикосновение рассказало за секунду всё, что он скрывал.
Нил чуть усмехнулся, и это движение губ, до боли знакомое, будто бы кинуло Жана назад, в их общие дни, когда между ними не было столько стен.
— У тебя всегда был хороший вкус.
Жан вдруг понял, что это не просто случайная встреча. Это был тест на его хрупкую способность держать себя в руках, а электрический импульс, пробежавший несколько ранее между пальцами, напомнил, что держаться нужно было крепче, иначе возникала угроза быть снесенным волной чего-то забытого, но по сей момент живого.
Диалог между ними словно обрёл иную плоскость — легче, проще, без постоянного натягивания нитей воспоминаний, как это бывало раньше. Они говорили о работе, не упоминая об университете, о мелочах, которые всегда были легче, чем всё остальное: погоде, увлечениях. Воспоминания, конечно, не исчезли — остались, будто тлеющий уголёк где-то на дне души, и жгли нутро, но Жан держал их под контролем, да Нил тоже будто бы не был настроен возвращаться к прошлому.
Разговор словно танцевал вокруг невидимых границ, вышагивал по тонкому льду, который всё никак не ломался. Нил не спрашивал о личной жизни Жана, о его загадочной "девушке", ни о его планах, — как, впрочем, и Жан не спрашивал о жизни Нила, о том, что было после его пропажи, и почему встретил он его не как "нормальный человек" — плюнув в лицо или и вовсе проигнорировав. Этот молчаливый договор был облегчением и одновременно странным укором, который Жан упрямо игнорировал.
Слова лились как-то легче, но их было всё меньше. Каждая минута становилась слишком громкой в его голове, напоминая, что его время здесь ограничено. Он с усилием заглянул в телефон, проверяя часы. Осталось совсем немного.
Жан пробежался дрогнувшими пальцами по экрану, вызывая такси, но быстро подавил в себе это раздражение, сосредоточившись на практическом. Всё просто: заказ, адрес, движение вперёд.
— У тебя срочные дела? — Нил всё же поднял вопрос, когда Жан убрал телефон обратно в карман.
— Да, — коротко кивнул он, стараясь не выглядеть слишком суетливым. — Семейный ужин, а ехать прилично.
Он не упомянул, что там будет не только его семья, но и семья Рене. Не захотел вдаваться в детали, потому что каждое такое уточнение звучало бы как добавление веса к и без того непростой теме. Вместо этого он сделал вид, что всё в порядке, и даже улыбнулся, чуть криво, но достаточно убедительно.
— Вижу, что спешишь...
— Не хочу опаздывать, — чем больше он говорил, тем сильнее ощущал, как каждое слово оборачивается против него, разрушая тонкую иллюзию непринуждённости.
В последовавшей тишине Нил посмотрел на него с мягкостью, от которой у Жана в который раз дрогнули пальцы, которые он тут же сложил в замок, чтобы не выдать нервозность. Этот взгляд был одновременно лёгким и тягучим, удерживал Жана на месте, и тот чувствовал, что ещё немного — и не сможет уйти. Но затем Нил сделал шаг назад, оторвавшись от стойки, будто отпуская его, и произнёс:
— Ну, тогда до встречи.
Простые слова. Даже легкомысленные. Но Жан ощутил, как они окутали его невидимыми цепями. «До встречи». Могут ли они вообще встретиться снова? И если да, то как? Эта лёгкость, с которой Нил отпустил его, давила сильнее, чем любой упрёк.
«До встречи». Словно возможность, которой он больше не имел права воспользоваться. Это больше, чем просто физический уход. Это был порог, за которым его ждала совсем другая жизнь. Жизнь с Рене, с его и её семьями, со всеми ожиданиями и тёплыми, немного тревожными, предвкушающими взглядами, возможно, детьми. Свадьба уже была запланирована, детали обсуждались, а кольца, которые успели приобрести, ждали своего часа, чтоб засверкать на безымянных пальцах. Это был путь, с которого нельзя сойти. Жан слишком далеко зашёл, чтобы повернуть назад, чтобы хотя бы позволить себе думать о том, что было между ним и Нилом, что могло бы быть.
Это «до встречи» давило, потому что он понимал, что не сможет исполнить их смысл. Он мог обещать себе, что останется частью жизни Нила хотя бы на расстоянии, но в глубине души знал: если он уедет сейчас, то уже навсегда.
Он накинул пальто и шагнул к выходу, чувствуя, как в груди разливается странная тяжесть. Такси уже ждало, но Жан всё равно обернулся на миг, уловив последний взгляд Нила через окно. Слишком короткий, чтобы он мог что-то с ним сделать. Слишком долгий, чтобы просто забыть.
***
Жан сидел на заднем сидении машины, упираясь локтем в дверцу и глядя на мелькающие за окном улицы. Огни фонарей размывались в потоке движения, тёмные силуэты домов сменялись витринами магазинов, отражающих свет фар. Всё вокруг казалось слишком обыденным, слишком механическим. Но внутри Жана словно поднялась волна, медленно, но неотвратимо заливающая его, заставляющая подавиться солёной водой сожалений, стать умертвлённым яростной воронкой моральной боли, с которой хотелось лишь разъединиться. Странное чувство пустоты, будто он оставил что-то важное, чего даже не смог по-настоящему осознать. Оно не было острым или ярким, но от этого только сильнее давило на грудь. Словно невидимая нить, связывавшая его с тем местом, где остался Нил, внезапно оборвалась. Жан машинально провёл пальцами по окну, словно пытаясь нащупать что-то, что могло бы его успокоить. Вместо этого они встретили только гладкий, холодный и твёрдый холод. Мелькавшие за окном улицы были наполнены жизнью, но эта жизнь словно проходила мимо него. Прохожие спешили по своим делам, пара в обнимку остановилась перед витриной кафе, где-то вдали глухо прозвучал смех. А Жан сидел в такси, ощущая, что всё это не имеет к нему никакого отношения. «Что я оставил?» — мелькнуло в сознании. Но ответ был слишком очевиден, слишком тяжёл для того, чтобы его признать. Он не оставил что-то. Он оставил кого-то. Сжавшись от этой мысли, Жан отвёл взгляд от окна, будто хотел спрятаться от собственных чувств. Впереди его ждал дом, полный света, смеха, оживлённых голосов. Там будут Рене, её родители, его младшая сестра, которая уже успела подружиться с его будущей женой. Все они обрадуются его появлению, встретят его как следует. И, возможно, именно это больше всего пугало. Он должен был радоваться. Он должен был быть частью этого вечера, частью этой одной большой семьи. А вместо этого чувствовал себя человеком, который потерял что-то драгоценное, настолько, что даже радость предстоящего вечера не могла затушить этого ощущения. Жан смотрел в окно, стараясь отвлечь себя хоть чем-нибудь, но его мысли всё равно возвращались к кофейне, к последнему взгляду Нила, к тяжёлой тишине, что постоянно окутывала их диалог, и невысказанным словам. Руки машинально скользнули по пальто, затем одна из них коснулась сидения рядом — и Жан замер. Пусто. Ему потребовалась секунда, чтобы понять, что не так. Корзина. Он оставил её. В кофейне, прямо на углу стойки. Грудь будто сдавило. Сначала он подумал, что стоит оставить всё как есть — может, кто-нибудь её заберёт. Но этот вариант оказался невыносимым. Он снова почувствовал на себе взгляд Нила: тихий, внимательный, проникающий. Что Нил подумает, увидев, что он ушёл налегке? Что корзина, такой важный подарок, не имела для него значения? А что подумают про него его близкие?.. — Чёрт, — пробормотал он, выпрямляясь и наклоняясь к водителю. — Что-то не так? — поинтересовался тот, обернувшись через плечо. — Кажется, нам нужно вернуться. — Вернуться? — таксист прищурился, окинув его быстрым взглядом. — Мы уже далеко отъехали. Если разворачиваться, Вы точно опоздаете. Жан выдохнул, с силой сжав ладонями колени, будто пытаясь унять растущее беспокойство. Водитель был прав: уже слишком поздно, и его семья, а главное, Рене, наверняка ждут. Разворот означал не только потерю времени, конкретное опоздание, но и необходимость объяснять, почему он задержался. Это неизбежно вызовет вопросы, на которые он не хотел отвечать. — Это важно, — упрямо выдавил он. — Я оставил... подарок. Таксист лишь покачал головой, но всё же посмотрел на навигатор. — Ваше дело, конечно, но... Вы точно уверены? — спросил он, поворачивая руль. Жан закусил губу, не отвечая сразу. Уверен? Он не был уверен ни в чём. Ни в этой поездке, ни в своём решении вернуться, ни в чувствах. Но он знал одно: корзина оставаться там не должна. — Да, уверен, — твёрдо сказал он, хотя внутри всё протестовало. — Ладно, только предупреждаю: к Новому году вряд ли успеем. Жан кивнул, откинувшись на спинку кресла. Мысли снова заметались. Он старался убедить себя, что дело действительно в корзине. В том, что там были подарки для Рене. Он не мог позволить себе просто забыть её. Но правда была другой, горькой и болезненной. Жан вернётся не только за корзиной. Жан вернётся к месту, которое сегодня всё изменило, к человеку, который задал ему вектор. И хотя он знал, что это лишь временный повод, всё равно цеплялся за него изо всех сил. В груди всё сильнее сжималось сердце, будто кто-то туго затянул ремень вокруг рёбер. Каждый метр дороги казался пыткой, каждый светофор — маленьким адом, где он вынужден был снова и снова терпеть бездействие. Он провёл ладонью по лицу, выдыхая, но от этого легче не становилось. Нервозность нарастала, как снежный ком, превращаясь в почти что панику. В какой-то момент его руки сжались в кулаки, ногти впились в кожу. Он посмотрел вниз, заметив, что ладонь вся покраснела, но даже это не помогло отвлечься. Водитель что-то пробормотал себе под нос, не обращая особого внимания на пассажира. Жан, напротив, чувствовал, что вот-вот взорвётся: закричит, ударит кулаком по сиденью или даже по собственной голове, чтобы хоть как-то сбросить это ужасное напряжение. Он закрыл глаза и заставил себя выдохнуть, подумать о лучшем. Но голос в голове звучал до смешного фальшиво. Дело было совсем не в корзине, но признаться в этом хотя бы самому себе было равносильно признанию поражения. Жан протянул руку к двери, почти инстинктивно, сжимая пальцами ткань обивки. Потом разжал, будто испугавшись, что порвёт её. Вместо этого он сдавил собственное запястье так сильно, что кожа под пальцами побелела. Боль немного отвлекала, но ненадолго. — Всё в порядке? — водитель снова бросил взгляд в зеркало, но Жан лишь кивнул, не открывая глаз. «В порядке?» — эхом пронеслось в его голове. Он мог бы рассмеяться, не застрянь в горле ком. Нет, ничего не было в порядке. Машина наконец повернула на нужную улицу, и Жан широко раскрыл глаза, дёрнувшись вперёд. Завидев знакомый вход в кофейню, он почти выскочил наружу, даже не дожидаясь, пока остановится счётчик, оставил в салоне торопливое «спасибо» и сумму втрое больше, чем требовалось, хоть поездка должна была продолжить ровно через минуту; захлопнул дверь, не оглядываясь и напрочь позабыв о чемодане в багажнике. Лёгкий мороз обжёг лицо, но он почти не чувствовал холода — всю дорогу сюда тело кипело в ожидании, а теперь весь этот огонь сосредоточился где-то в груди. Свет в кофейне горел. Маленькие жёлтые лампы, мягкие, тёплые, будто звавшие внутрь — увидев их, Жан впервые за весь путь почувствовал, как паника чуть отпустила его. Неужели успел? Он распахнул дверь быстрее, чем успел подумать о том, как это будет выглядеть. Внутри пахло кофе и корицей, сладковато и тепло. Несколько человек проскользнули мимо него к выходу. Нил стоял у стойки, прислонившись к ней бедром, и вертел в руках какой-то маленький предмет. Жан застыл на мгновение, пытаясь понять, что это. Когда он сделал шаг ближе, у него почти перехватило дыхание. В руках Нила была фигурка из светлого дерева — крошечная резная сова, подарок, который Жан как-то неловко сунул ему на Рождество много лет назад. Тогда это казалось забавным пустяком, шуткой про бессонные ночи над учебниками. Теперь же этот маленький кусочек прошлого вдруг обрёл невероятную тяжесть. — Жан? — Нил поднял глаза, удивление смешалось в них с лёгкой настороженностью. Фигурка осталась в его ладони, но пальцы чуть плотнее обхватили её, будто он пытался скрыть вещицу от чужого любопытного взгляда. Жан сделал шаг вперёд. Слова не сразу пришли на ум, но он чувствовал, как сердце снова заходится, как в машине, подскакивает, как на нескончаемой череде кочек. — Я... — его голос чуть дрогнул, но Жан быстро справился с собой: — Я забыл корзину. Нил моргнул, видимо, только сейчас вспомнив о ней. Он быстро кивнул в сторону стойки, где на прежнем месте стояла нетронутая корзина, будто ждавшая возвращения хозяина. Но Жан не подошёл сразу. Он смотрел на Нила, на фигурку в его руках, на то, как тот опустил взгляд, явно стараясь сделать вид, что ничего особенного не происходит. И в этот момент что-то внутри Жана будто сложилось в цельную картину. Все его нервные рывки, напряжение в пальцах, сжатие ладоней, желание кричать, ощущение, будто ему не хватает воздуха — всё это было связано не с корзиной. Конечно, нет. Оно было связано с Нилом. Он вдруг осознал, что всё это время его тело пыталось справиться с чем-то, что он сам не хотел признавать. Желание старых прикосновений — то болезненное воспоминание, которое возвращалось снова и снова. Боязнь встретить Нила взглядом, потому что в этих глазах он видел слишком многое. Даже эта поспешная поездка назад, этот сумбурный порыв — всё это было звеньями одной цепи, тянущейся из прошлого, куда он так старательно пытался не смотреть. И сейчас Нил, стоящий перед ним с маленькой деревянной совой в руках, был этим прошлым. Тем, от чего Жан хотел убежать, но не мог оставить позади просто так. В тот момент Жан не думал. Не мог думать. Ноги сами понесли его вперёд, словно воля перестала принадлежать ему. Корзина на стойке осталась незамеченной, так же как и всё вокруг: тихий шум автоматически выключившегося кофейного аппарата, звук телевизора, который работал где-то в углу, едва слышно вещая. Всё слилось в бесполезный фон, потому что весь мир для Жана сузился до одного человека. Нил поднял взгляд, заметив движение, но не успел ни шагнуть назад, ни произнести что-то — Жан оказался рядом слишком быстро. Руки потянулись сами, срывая все барьеры. Мгновение — и он притянул Нила к себе, стиснув так крепко, будто боялся, что тот исчезнет, растает, стоит ему ослабить хватку. — Прости, — выдохнул Жан, не отпуская. Голос звучал хрипло, сорвано, но он даже не понял, почему именно извинился: за этот порыв, за годы молчания, за то, что всё так, как есть. Нил стоял как столб. Лишь спустя несколько секунд тело чуть расслабилось, хотя руки не двинулись в ответ. Лишь слабый вдох выдал его растерянность. Телевизор тихо продолжал бубнить, совсем не замечая драматизма происходящего. Вечерняя новогодняя программа сменились рекламой, а Жан, прижавшись к Нилу, чувствовал странную смесь облегчения и паники. Он не знал, сколько времени прошло, пока он так стоял, цепляясь за то, что давно пытался забыть. Нил же позволял этому моменту просто быть, пока Жан впервые за долгое время разрешал себе не думать, не оправдываться, не бояться. Нил осторожно, почти неуверенно поднял руки. Ладони коснулись спины Жана мягко, будто он боялся сделать что-то не так и в конечном счёте сломать его. Жест вышел робким, но в нём была странная, трогательная искренность, от которой у Моро сжалось сердце. Телевизор в углу прибавили шума, заполнил паузу в их молчании. Ведущий программы с радостным волнением объявил, что до Нового года осталось всего десять минут. Радостные возгласы и аплодисменты донеслись с экрана; где-то вдалеке с улицы послышались первые салюты, взорвавшиеся ярчайшими красками на чёрном полотне неба. Жан едва слышал. Время вновь будто застыло, но на сей раз по-другому. Оно больше не давило, не требовало, не напоминало о расписании, в которое нужно втиснуться, хоть убей. Впервые за долгие месяцы — годы? — Жан позволил себе подумать, что может существовать что-то иное. Нечто большее, чем обязательства, которые тянули его на дно, и долги за рождение, которые он старался выплатить кому-то своей лояльностью, правильностью, верностью выбора, самоуничтожением. Он осознал это внезапно, почти болезненно: он не вернётся к прежней жизни. Не только сегодня, но и в целом. Руки Нила чуть крепче сомкнулись на его спине, и Жан закрыл глаза, позволив этому прикосновению стать частью реальности, мчавшейся к чему-то новому, а не воспоминанием. Тепло Нила пробивалось сквозь слои одежды, как искра, которая согревала не только тело, но и что-то гораздо глубже. Корзина со сладостями осталась стоять на стойке. У них было десять минут до нового года и, возможно, вся следующая жизнь.
