о том, как любят волки

Трепетание птиц. Безоблачное небо. Ещё промозглая земля. Совсем лёгкий ветерок треплет разномастную шерсть, переплетая иссини-чёрные волоски с его, с белоснежными. Умиротворение, покой и уют размерено заполняют каждую клеточку тела. Чимин ласково уркает, тычась носом в чужую морду, и пару раз проводит языком по шести под ухом своей пары. Они вместе вот уже четвертый год и это такое счастье, что в груди его не удержать — слишком хочется Чонгука всего занежить, залюбить и, конечно же, сказать ещё сотню раз судьбе мысленное спасибо, что свела их когда-то давно. Из всей долгой жизни, у Чимина эти три года — самые лучшие, самые радостные и драгоценные сердцу. И, если верить — а он беспрекословно верит — словам Чонгука, то у него тоже. Такие кардинально разные, но настолько похожие, особенно в своём стремлении дарить любовь именно друг другу. Чимин долго жил в суровых условиях под гнётом не особо праведного вожака, однажды при перемещении на новую территорию не вынес долгой дороги с тяжёлой раной после неудачной охоты, отбился от стаи, и спустя ещё несколько ужасных месяцев оказался на крайней границе чьей-то земли. Обессиленный, измотанный и окончательно отчаявшийся. Тогда того его и нашёл Чонгук, что совершал обход дальней части. Приютил, выходил, откормил. А после начал ухаживать и активно знакомить с новым домом, якобы незаметно приучая к чуждым ранее мыслям о том, что дом может — и должен — быть тёплым и безопасным, члены стаи — добрыми и чуткими, а вожак — справедливым и спокойным. Чимин привык, притих, успокоился и начал всё больше замечать. Красоту, внутреннюю и внешнюю, а ещё, непременно, так тщательно скрываемую печаль. Выросший без родительской любви, Чонгук остро нуждался в ком-то родном под боком и очень кстати заинтересовался столь же одиноким волком. Волчицей. Как бы Чимин не цапался, не ныкался и не скрывался, а правду тот узнал ещё в самом начале, когда тащил его раненного до поселения. Так что, твёрдо став на лапы одним из последующих дней, он охотно, пусть и не без опаски, принял ухаживания от большого чёрного волка, одного из лучших воинов в стае, истинно завидного, но такого одинокого глубоко внутри, самца. И их одиночества, их печаль, встретились, притёрлись, превратились в любовь и радость, что до сих пор ярко светится неосязаемым счастьем. Чимин дуркует, словно малое дитя, прыгает на свою пару, игриво тычет когтями и аж переворачивается через массивное тело, налетая сбоку. Чонгук на это только негромко ворчит, приподнимая морду, по которой тут же проходится язык, и слабо придавливает к земле лапой. Этого, конечно же, слишком мало, чтобы обездвижить, а потому Чимин без усилий изгибается, оказываясь на спине, и подставляет пузо, собирая всё больше еловых колючек в шерсть. Он до сих пор помнит, как этот грозный парень прыгал и скулил от счастья, будто мелкий щеночек, стоило ему несколько раз обойти Чонгука, лизнуть в нос и умчаться в глубины леса, тем самым давая своё разрешение на охоту и что-то большее. Ох, Чимин это прекрасно помнит. И свой неудержимый восторг тоже. Он не ошибся в выборе. Не ошибся в партнёре. И сейчас, даже спустя три года от начала отношений, готов лопнуть от переполняющих его эмоций, как и в первые месяцы. — Умывашки-умывашки, — пищит он человеческим голосом по мысленной связи и, не давая Чонгуку опомниться, прибивается под его мохнатый бок, тут же принимаясь очень тщательно вылизывать чёрную густую шерсть на загривке, то и дело прижимаясь ближе. Чонгук сначала недовольно ворчит, но быстро сдаётся, тоже начиная водить своим шершавым языком по чужому меху в районе шеи. Они оба, на самом деле, очень любят вот так ухаживать друг за другом. Чистить кардинально противоположного цвета мех, и тереться плотно о тело разными частями своего в попытке оставить как можно больше запаха. Чимин даже полюбил такие проявления волчих повадок, как когда его самец без малейшего смущения шумно обнюхивает его всего, вылизывает под хвостом или трётся животом об живот, плотно придавливая перевёрнутую на спину волчицу к земле собой. Теперь вместо страха и напряжения это вызывает только трепет и удовольствие. Ибо как бы ни был силён волк, без своей самки он всё равно уязвим. И как бы ни была независима волчица, без своего самца ей всё равно чего-то да не хватает. Такова их волчья природа. Такова истина их жизни. И это именно то, что они делают друг для друга — не затмевают, не подавляют, не подчиняют, а помогают, дополняют и совершенствуют. Они умножают позитив, прикрывают спины и брюха, и, без сомнений, становятся стимулом для борьбы до самого последнего вздоха. Они нашлись в этом огромном мире, и теперь не отпустят друг друга никогда, ведь… Они прочно связанны невидимыми нитями.        И это действительно волшебно. Чимин не помнит себя более счастливым, нежели сейчас. Он не знает, сколько ещё это продлиться, но точно уверен, что уже не сможет без Чонгука жить. Увянет, угаснет следом, стоит только чему-то непредвиденному случиться.        А ещё он уверен, что эти чувства взаимны. Ведь всё, что они делят на двоих, без исключений всё хорошее и плохое, одновременно становится легче и усиливается в разы.        Так что связанны и влюблены они по истине крепкими узами.        Чонгук, намиловавшись и нализавшись вдоволь, заваливается на бок, вытягивается, звучно зевая, потирается о землю, активно елозя и приподнимая одну из лап в несколько приглашающем жесте. Чимин тут же ныряет ему под бок и под лапу, позволяя уложить ту поверх своей спины. Он тоже затихает, успокаивается и расслабляется, запрятав куда-то в шерсть в районе сердца любопытный мокрый нос. Точно такой же чувствуется между его ушей, потому что Чонгук умостил голову на чужой макушке, слегка придавив часть тела.        Лишь иногда он лениво касается языком уже порядком сероватого от качания по ещё не просохшей местами почве меха. Не спит полноценно — позволяет своей волчице вздремнуть, полностью доверившись любимому. А Чимин... и не против. Давно уже нет.        Он проваливается в почти крепкий сон, так что не сразу замечает, как напрягаются чужие мышцы. Всего несколько секунд, приподнятая голова, особо длинный вдох, чтобы лучше распознать запахи, и вот Чонгук уже вскакивает на все четыре лапы, оскалив пасть.        Чимин заторможено хлопает глазами, сонно потягивается и не спеша поднимается следом. Запах чужака становится отчётливее. Высокие сосны тихо шуршат колючками от усилившегося за эти часы ветра, маленькие веточки потрескивают под тяжестью поступи незнакомца, а кое-где переговаривающиеся птички затихают, будто прислушиваясь к ним.        Он смотрит на Чонгука, что встал на дыбы и немигающим взглядом уставился в лесную чащу. Тот коротко рычит, облизывая острые зубы, перетаптывается на месте и плотнее подступается к нему, упираясь боком в бок — снова путая чёрные шерстинки с белыми. Чимин даже чувствует его глубокое дыхание своей грудной клеткой. Он лишь едва напрягается, тоже вглядываясь в нужное направление, и вскоре замечает, как меж толстых стволов появляется буро-серый волк, самец, чуть крупнее массивного Чонгука.        Молодой, может, дурной ещё, в самом расцвете сил — тут же понимает Чимин.        Чужак скалится и порыкивает в ответ, шагает медленно, размеренно, неумолимо приближается, сокращая расстояние. Его вздыбленная холка, настороженные, но очень уверенные — почти дерзость — движение, и противно забивающий нос сильный запах вынуждают действительно приковать к нему всё внимание. Становится уж не до шуток.        Весна, сезон охоты, активное спаривание… Молодняк становится агрессивным, лёгким на подъём, шныряет туда-сюда, то и дело заглядывая на чужие земли. Кажется, незнакомый волк является одиночкой, а потому и мозги набекрень едут внушительно.        Он пытается показать себя, потягаться силами с самцом и впечатлить самку. Но, во-первых, волчиц гораздо меньше, нежели волков, у которых не принято им вредить. Во-вторых, к ним в большинстве стай особое отношение, в принципе, ведь такие, как Чимин могут продолжить род и выносить волчат — а это самое святое, что вообще может быть в жизни волка после его пары. И, к тому же, в-третьих, занятых волчиц не принято вообще трогать. Пострадает один — болеть будет у другого. Умрёт самец и самка сгинет следом.        Так что тут без шансов. Нечего даже рыпаться в его сторону. Но чужак слишком смелеет, рыпается, приближаясь на непозволительное расстояние. Что ж, больше терять времени не следует. Чимин прекрасно понимает, что к чему и как эта провокация может закончиться, а потому долго не думает: с негромким скулежом ныряет под голову своей пары, жмётся тесно-тесно к широкой груди Чонгука, буквально впечатываясь макушкой под морду, и смотрит на незнакомца, который теряется на пару секунд, удивлённо смотря на самку. Не ожидал, видно сразу. Чонгук же даже не дёргается, лишь немного двигается вперёд, чтобы сильнее прикрыть его голову в защитном жесте, и чуть громче взрыкивает.        Чужак отвечает тем же — сильнее пригибается к земле, громко, опасно рычит и дёргает недовольно хвостом. Несколько птиц с пронзительным щебетом разлетаются в разные стороны. Порыв ветра поднимает часть опавших колючек, треплет торчащую шерсть обоих волков и слегка щекотно елозит по животу Чимина. Он видит, как чужак вспарывает когтями мягкую почву, едва ли не вибрируя от раздражения, требует отойти, всем свои видом показывает не мешаться и позволить решить всё с самцом один на один.        Только вот Чимин не глупый. Он ни на сантиметр не сдвигается, не реагирует на его угрозы, плотнее притираясь к Чонгуку, что внимательно следит за волком, готовый ответить на любую выходку. Чимин уверен, что он этого серо-бурого живым отсюда не выпустит, если тот что-нибудь выкинет. На кону волчья гордость и самое драгоценное в его жизни сокровище. Чимин знает, что для Чонгука нет ничего важнее, чем волчица, что так преданно жмётся к своей паре, чем он сам. А ещё они оба безоговорочно верят друг в друга и друг другу — Чонгук очень сильный, а на Чимина не нападут, не рискнут просто.        Так что они так и стоят, наблюдая, как чужак наворачивает полукруги в нескольких метрах впереди. Самка того выводит знатно, это ощущается, но ни один уважающий себя волк не посмеет кинуться на волчицу. Тем более, занятую. Тем более, в здравом рассудке.        Поэтому Чимин притворяется, сильнее действуя тому на нервы: скулит наигранно-напугано, пронзительно-протяжно, специально для этого незнакомца, переступает с лапы на лапу, слегка потирается о Чонгука, но смотрит... предельно спокойно и сосредоточено.        Он не чувствует ни малейшей капли страха. Разве что совсем немного переживает за целостность и сохранность своей пары, что становится одной из причин его показного поведения. Чимин прикрывает собой горло — самое уязвимое место волка. Он защищает Чонгука, делая вид, что прячется под ним. И, что самое главное, он не лезет на рожон, не провоцирует, не пытается сам с этим разобраться, как поступил бы когда-то давно, ещё в начале их отношений. Теперь он понимает, что делать всё правильно — именно так, а ещё полностью доверяется — они оба друг друга прикрывают собой, как и положено в союзе.        Они пара, равноправные партнёры, где оба любимы и любящие, принимающие и дарящие чувства, где нет сильнейших и слабейших, потому что... вдвоём всегда сильнее.        Незнакомый волк нервно мечется, скребёт землю, рычит на волчицу и зубоскалит на дёргающегося в его сторону при каждой такой угрозе Чонгука. Он бушует, психует, то и дело норовя вцепиться в брюхо или шею противника, но разумно отступает обратно на допустимое расстояние, никак не смея коснуться Чимина. Чужак наверняка осознаёт, что самка никуда не денется, что они с чёрным волком прочно связанны где-то на невидимом уровне, душами и сердцами, что все эти попытки напасть, задеть, вывести бессмысленны.        Не одичалый потому что, всё видит и чувствует. Тронет Чимина — точно век себя не простит. А убьёт его пару — и он ведь тоже через пару дней помрёт. Замкнутый круг.        Да и Чонгук стоит непоколебимой стеной, точно готовый ответить на жестокость и угрозу с двойной силой. Трётся едва заметно о макушку, незримо заботясь, и успокаивает даже в подобный момент. Он тоже осознает смысл такого поведения самки, хотя всё равно не может позволить себе спокойно реагировать, не может позволить кому-то угрожать его волчице и так откровенно рычать на избранника. Чимин точно знает — его любимый волк чужаку может хвост в трубочку свернуть, глотку перегрызть одним махом и внутренности все выпотрошить, если понадобиться. Но он терпеливо дожидается серьёзных действий.        Не нарывается, не провоцирует в ответ, не лезет опасности в пасть, поддерживая в выборе тактики. Его живот, грудь и шея хорошо защищены, а сам он закрывает Чимина.        Они вдвоём сильнее. В разы сильнее. И как бы незнакомцу-одиночке ни хотелось признавать, да против них ему пойти не суждено. Даже если этому волку глаза кровавой пеленой накроет — не сможет. Поэтому спустя какое-то время, он ожидаемо унимает свой пыл и скулит повержено, прижимая хвост между задних лап и подворачивая уши к голове.        Смотрит с нескрываемым уважением, определённо наступая на глотку собственной гордости, просит отпустить с миром и признаёт поражение всем своим видом. Чонгук на это фырчит, дёргая мордой, и с коротким рыком кивает в сторону леса. Отпускает чужака.        Тот мнётся ещё немного, в последний раз с неприкрытым интересом окидывает их взглядом, и всё же принимает данную возможность, срываясь обратно в еловую чащу. И только когда его запах перестаёт слышаться в воздухе, Чимин с громким, облегчённым вздохом, наконец-то, отлипает от своей пары и полностью расслабляется — пронесло.        Чонгук встряхивает шерстью, сгоняя напряжение, бодает его под челюсть и лижет коротко в нос, тут же встревожено заглядывая в глаза. В глубинах его зрачков отражается непомерная гордость, искрящаяся благодарность и неизменные хитросплетения... любви.        Чимин сам перенимает пылающие там эмоции, впитывает (вновь слегка окрепшие) чувства к этому волку и наслаждается вниманием и похвалой в виде активных движений языка по белой шерсти. Ему нравится, к нему возвращается спокойствие, так что он тоже стремиться лизнуть Чонгука в морду, чтобы передать разрастающееся умиротворение, что неожиданно переходит в шуточную борьбу и очередные катания-валяния по ковру иголок.        И им обоим точно, однозначно, определённо хорошо. Друг с другом и вообще. Вот уже четвёртый год как.        И даже когда этот чужак возвращается спустя неделю или две, смиренно заходит на территорию их стаи в человеческом обличии и представляется Ким Намджуном, прося принять в поселение, ни Чимин, ни Чонгук не чувствуют неприязни или настороженности.        Всем нужен дом. Ждущая их там семья и, когда-нибудь, любящий, нужный человек рядом. Верные друзья, преданная стая, дружелюбные братья-сёстры… Они это понимают особенно отчётливо, а потому и желают теперь уже знакомому незнакомцу найти здесь, в их деревне, только лишь наилучшее. Найти что-то родное. Возможно, даже частичку себя.        Как когда-то встретились и породнились они сами.