"И имя твоё – любовь"

Поклоняться Богам нелегко. Ведь это не они создали людей по своему подобию, а наоборот. Каждый человек сотворил по себе Бога. Поэтому они и жестоки, и милосердны, всем сердцем любят этом мир и ненавидят. Потому что каждый из них един и в тоже время многоличен. И как рождается дитя появляется новое лицо. А как уходит ребенок в землю, маска сыпется. Ша Хуалин молиться как люди на Кипре не умела. Не знала, как носить здешние платья, есть и терпеть местную еду. Она отличалась от них всех – она и была другая. Но статуи в храмах всё равно пробуждали в ней что-то. Что-то глубокое, немыслимое, необъятное. В такие моменты казалось, что очутись меч в её руках, любой, даже самый заржавелый, как мятежная душа устроит бойню. Найдёт в ней свою точку опоры и сможет перевернуть весь мир. Оружие Хуалин никто не доверял. Но инструменты оживали в девичьих руках, тяжёлые, и всё же покорные её воле. До самых границ синего неба не найдёшь скульптора искусней. И пусть молиться она не умела, и вовсе не знала, как правильно поклоняться Богам. Искусство горело в душе неумолимо, сжигая до самых костей. Эта боль, эта жажда, страх и одержимость. Наверное, именно это и делало все её статуи особенными. Добавляло в них какую-то первобытную страсть. И всё же, им чего-то не хватало. Какой-то нежности в чертах... За возможность творить она была готова сделать всё что угодно. Терпеть, сначала голод, а потом и пищу, такую ужасную, не похожую как у неё на родине. Носить странную одежду, посещать все обряды и даже притворяться мужчиной. Люди не любили резкую, честную, стоящую на своём Ша Хуалин. Да что там, даже Боги не любили её. Зато все обожали загадочного Пигмалиона, которого и в глаза то не видели. Подобная несправедливость злила до дрожи в руках. Но она снова бралась за инструменты. Просто не могла жить без этого, как цветы без солнца, как путники без воды. Потому что это и было её водой, солнцем и любовью. "Но что же она на самом деле? Как мне в полной мере испытать это чувство? Как передать его камню?!" Ответа Ша Хуалин не знала. И Богам молиться не умела. Но если чего хотела, то становилась этим одержима, пока не получит всё. До последней капли. Одной сумасбродной ночью ей в голову пришла идея: "Если создать само воплощение любви, тогда я смогу понять, что это такое? Чего на самом деле мне не достаёт?" Известно всем, как же прекрасна Афродита. Так красива, что ей нередко приходилось прятаться за вуалью, чтоб не свести очередного смертного с ума. Если у Хуалин получится вырезать из камня её лицо, лицо любви... И "Пигмалион" принялся за работу. Она толком не спала и не ела, отдавшись процессу с такой преданностью, что только в ней была. Стук молотка звучал в такт биению её сердца, внутри что-то пело, жило. Но этого было недостаточно. Хуалин не считала, сколько заготовок уже испортила. Просто начинала всё заново, пока черты не станут мягче, взгляд светлее, до тех пор, пока руки статуи сами не потянутся к ней. Девушка моргнула, и словно очнулась от долгого сна. Камень, холодный и гладкий, совершенный, действительно касался её. Намного мягче, чем можно было ожидать от статуи. И что самое главное, Богиня улыбалась, глядя на своего творца. Ша Хуалин неверяще помотала головой. Она не трогала лишний раз эти губы. Считая всех живущих на Олимпе холодными и бездушными, да и по простой привычке, намеренно оставила Афродиту спокойной. Прекрасной, но всё же больше снисходительной, чем заботливой и участливой. Скульптура просто не могла улыбаться. Однако этот простой жест так преобразил её, что Хуалин забыла, как дышать. Это действительно было верхом мастерства. Инструменты сами выпали из рук, признавая насмешку Богов и собственное поражение. Колени подогнулись и опустились на землю. Все статуи Пигмалиона всегда были её, всегда отражали своего настоящего творца. Строгие и равнодушные, яростные и одержимые. Нельзя среди них увидеть счастливых, и ни одна ещё не горевала. Ша Хуалин сама не смеялась и не плакала долгие годы. С тех пор, как насильно покинула отчий дом, как эти варвары привезли её, словно товар, на Кипр, в угоду местному царю. Другой континент, чужие правила, незнакомые традиции и люди. Она сбежала и обрела учителя. Нашла спасение в скульптурах, но вместе с тем и сердце у неё окаменело. "Может ли человек жить без чувств?" Казалось, что да, так и есть. Но как же не хватало всего этого, не хватало... Хуалин хохотала и рыдала одновременно. Боги в который раз щелкнули её по носу, никакой она вовсе не "великий мастер". Просто обычная девушка, так глубоко запутавшаяся в себе, что о всём человеческом и позабыла. О семье, о родине, о любви – всё это стёрла из головы напрочь. А Афродита улыбалась ей. Утешающе, будто ещё не всё потеряно. И всем своим видом будто звала к себе в объятья. Ша Хуалин так и поступила. В каком-то безумном, бездумном мареве, поднялась и шагнула ближе к статуе, прижимаясь щекой к груди. Пускай и сотворённая из камня, даже так Богиня казалась живее своего творца. Более чуткой, настоящей, правильной. Настолько, что Хуалин захотелось отколоть от неё кусок, забрать себе, только бы стать похожей. Стать целостной. Что тогда только ей ударило в голову? Никто не знает, да и вряд ли знать захочет. Ша Хуалин просто смотрела на скульптуру, смотрела... И внезапно поцеловала. Слёзы высохли и душа как будто успокоилась. По коже побежали мурашки, сердце застучало: "аллилуйя!" Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Показалось, что и меча больше никакого не нужно, и битвы тоже. Голыми руками бы мир перевернула. Холодно было только в самом начале. А потом послышался треск. Камень рассыпался, оседал пылью в ногах, оставляя на своём месте только белую, как молоко, кожу. Нежные руки прижали Хуалин ближе, по плечам заструились волосы, а губы приоткрылись. Афродита выдохнула и подняла на неё свои глаза. С улыбкой, способной ослепить весь мир, наклонилась к девушке, и тихо прошептала на ухо: – Прости, что использовала твою статую. Мне очень понравилось, как ты меня изобразила. Так величественно... Я и не знала, что могу быть такой. – Я не знала, что я могу быть такой. – опустошённо ответила Ша Хуалин. – Всё испортила. Богиня только погладила её по щеке и возразила: – Обычно, я всегда стою в тени своего брата. Не так давно вознеслась, не так умела, как он. Мне молятся, но совсем не искреннее. Однако то, что сделала ты, отличается от всего что было раньше. Кончики её пальцев поднялись выше, заправив Хуалин за ухо непослушную прядь. – Меня восхитил твой дар, твоя честность. И я хотела бы сделать ответный подарок. Чего ты желаешь? Скажи, ничего не пожалею. Девушка только покачала головой: – Я не гожусь для того чтобы и дальше зваться Пигмалионом. Не знаю кто я. Хочу разобраться и... Полюбить. Всем сердцем. Господи, как же долго в нём было пусто! – она устало прикрыла веки. – Сможешь ли ты мне с этим помочь? Афродита задумчиво взглянула на неё. Немного отстранившись, взяла натруженные руки в свои. – Не знаю. Звучит сложнее чем я ожидала. – по губам Богини скользнула лукавая улыбка. – Но думаю, если ты останешься рядом со мной, то смогу исполнить оба твои желания. Что скажешь? Остаться рядом? Поклоняться Богам нелегко. Ша Хуалин молиться как люди на Кипре не умела. Сдалась она, вот такой, Афродите? И всё же, ей понравилось целовать её, понравилось касаться. Будто бы она снова нашла свои солнце и воду, а сама стала одновременно цветком и путником в пустыне. Словно только так и будет правильно. Мир остановился в одной точке. – Если позволишь. – Хуалин неуверенно улыбнулась и притянула её поближе. В конце концов, не зря же народ называл Пигмалиона одержимым? – Я согласна. – Тогда и я отвечу. – от довольства, голос Богини зазвучал как у самых сладкоголосых сирен. – Ты‐Ша Хуалин. И ты сама, и имя твоё – любовь.