Buried

— Два стакана виски. Один со льдом. Бармен за стойкой коротко вежливо улыбается и кивает, через секунду ныряя под столешницу за нужной бутылкой. Мельком отметив его внешность — скорее по привычке, чем из-за какой-то надобности, — Дазай с шумным вздохом ложится на стол и медленно закрывает глаза. Лакированная поверхность стола под щекой холодная. Несмотря на престижность бара, мизинец правой руки находит какое-то неприятное липкое пятно у края. Сине-лиловая подсветка под потолком переливается и мигает, рисуя размытый узор из света и тени изнутри век. Откуда-то дует кондиционер, задевая его бок и заставляя живот невольно поджиматься от холода. Люди вокруг гудят, как шумит улей, мурлыкающая музыка сливается с этим гулом, придавая ему особую мелодичность, но Дазаю всё одно — весь внешний шум не достигает его ушей. В голове лишь стучит беспокойное сердце. Кажется, проходит не одна вечность, не одна жизнь, когда бармен с шуршащим «пожалуйста» наконец выставляет перед ним два чуть запотевших стакана. Дазай лениво выпрямляется, подперев рукой чуть покрасневшую щёку. Один стакан, безо льда, он отставляет в сторону, достаточно далеко, чтобы в неловком движении случайно не сбить его локтём, но не настолько, чтобы кто-то решил позариться на него. Другой стакан оказывается в его свободной руке, но Дазай не отпивает, лишь слабо взбалтывая напиток. Тихо звеня, шар изо льда качается в стакане и сталкивается со стеклом. Блестящий, идеально гладкий и прозрачный, только несколько пузырьков воздуха у тонкой корочки поверхности нарушают его совершенство. Но именно это навевает поэзию. Шар напоминает луну, а пузырьки — кратеры на её поверхности. Как луна, лёд красуется в переливах света, который окрашивает его в благородный фиолетовый оттенок. Лёд в принципе очень переменчив и податлив: окрашивается в красные, голубые, жёлтые цвета, стоит лишь поменять освещение. Луна тоже бывает такой — красной и голубой, — задавая цвет дымке ночи, хотя сама светит лишь благодаря солнцу. Чуть нахмурившись, Дазай болтает стакан в руке, создавая маленький водоворот, наблюдая за причудливым танцем из белых бликов на поверхности шарика-луны. Окружающего мира для него больше не существует, только кусочек неба в своей ладони с фиолетовой прозрачной луной в материи золотистого виски. Стук сердца в голове сливается с тихим звоном, с которым лёд сталкивается с краями стакана. Его транс грубо нарушают. Мирок идёт трещинками, небо теряет своё великолепие, превращаясь во всего лишь стакан с алкоголем. Дазаю не надо поднимать голову, чтобы чувствовать на себе подозрительный и одновременно заинтересованный взгляд того самого бармена. Он её и не поднимает, лишь смотрит исподлобья, скрывшись за густой пушистой чёлкой. Этого достаточно: взгляд исчезает. Дазай беззвучно хмыкает. Есть всё же что-то полезное в его навыках — способность распугивать людей вокруг одним взглядом. С шумным вздохом Дазай ставит стакан на стол и выпрямляется на высоком стуле, разминая затёкшую спину. Весь вечер на его плечи что-то давит. Возможно, это отключенный телефон. Он исчез без предупреждения. Впрочем, как и всегда. Как и всегда, он потом всё отработает, позволив Куникиде на себя наорать и добавить лишней бумажной работы. И, возможно, премии за месяц его лишат. Но есть кое-что особенное в этой вылазке. В этот раз он совершенно не доступен. Он не намекнул, как это иногда бывает, куда он собирается сходить, по нему нельзя было понять, куда он направляется. Даже это место — не то, которое знает кто-либо из сотрудников Агентства, хотя Куникида неплохо выучил список его любимых баров, где он проводит некоторые неплохие вечера. Никто бы не подумал искать его в Токио. А если бы и догадались, то среди тысячей баров столицы они бы не нашли тот самый. Даже Рампо, не умаляя его способностей, ничто бы не указало на этот дорогой, но ничем не примечательный бар. А возможно, дело в чёрном плаще на его плечах, в тонком слоем пыли на искусственной коже, который Дазай безуспешно пытался стереть. Упираясь локтями в столешницу, Дазай трёт себе виски. Ему надо проснуться, заканчивать, у него не так много времени, чтобы предаваться тоске в баре в компании двух бокалов виски, один безо льда. Но в итоге он лишь бесконечно смотрит на стакан перед собой, на пурпурно-золотистые переливы и мерное покачивание шарика, создаваемое, когда бутылки для новых напитков ставятся на барную стойку особенно сильно. Спустя ещё одну маленькую вечность его бледные губы растягиваются в уставшей улыбке. Лёд в его стакане успевает немного подтаять, разбавляя напиток до цвета золотистой дымки. Осторожно, но твёрдо, чтобы не выскользнул, взяв стакан, Дазай после секундной заминки тихо чокается с другим стаканом, с напитком безо льда. — За бродячих псов. — Бормотание теряется в гуле людской жизни вокруг, в музыке с мурлыкающим иностранным текстом, в звоне стекла. Даже в стуке сердца, и Дазаю, какой-то его части кажется, что он вообще ничего не говорил. В горле возникает неприятный комок, маленький и колючий. Своими иголками он дерёт нежные стенки и вызывает рвотные позывы. Он отражается в сердце, поднимаясь к лицу вместе с кровью и колет изнанку глазных яблок. В груди болит, и Дазай слегка поспешно проталкивает комок обратно, залпом выпивая виски. Алкоголь обжигает горло и сжигает комок без остатка, оседая на язык и дёсны приятным древесно-фруктовым привкусом. Бармен косится на него, на что Дазай лишь мысленно хмыкает. Зря беспокоится: сегодня он не сможет напиться. А жаль. — Надеюсь, ты простишь меня за это... Пустой бокал с подтаявшим шариком на дне касается столешницы. Машинально растерев влагу по ладони, Дазай переплетает пальцы и складывает на них подбородок, вытянувшись на стуле. До десяти ещё две минуты. Которые проходят гораздо быстрее, чем вечности, окружающие его. Дазай не смотрит на часы, не оборачивается. Среди всего того оглушающего шума он чётко выделяет короткую звонкую песню дверного колокольчика и выверенные шаги, сопровождаемые ритмом небольших каблуков. Среди запаха разнообразного алкоголя, фруктовых коктейлей, различных сигарет и парфюмов он ощущает только один — пряный, сладковато-цитрусовый. Волна, возникшая в помещении вместе с новым человеком и коротко лизнувшая его в затылок, исчезает. Дазай выдыхает — он и не заметил, когда успел задержать дыхание, — но спину и ноющие плечи не расслабляет. — Бармен! — зовёт Дазай и, когда тот поднимает на него взгляд, на этот раз лишь заинтересованный, прикрытый вежливостью, продолжает: — Принесите на тот столик у дивана в углу бутылочку красного полусухого вина. И два бокала. — Бармен уточняет фирму, перечисляя переливчатые иностранные названия, но Дазай особо и не вслушивается: его ответ один, и он знает его наизусть. Дазай ждёт, пока возникший у стойки официант отнесёт заказ к нужному столику. Минуты снова превращаются в вечности, руки совершенно некуда деть. Он зачем-то тянется ко внутреннему карману, где удобно спрятался пистолет. Смехотворно. Ранить или убить этим пистолетом — это сегодня было бы верхом нерациональности. Но он всё равно зачем-то взял его. Боковым зрением Дазай видит, как рядом с ним мелькает официант, и тут же сползает со стула, оставляя на столе два стакана: пустой, но со льдом и полный, но безо льда. Засунув руки в безразмерные карманы, Дазай быстро пересекает первый этаж бара и шумно плюхается на край дивана. На секунду столик погружается в вязкую тишину, а потом... — А я всё гадал, что же ты тут делаешь. Глаза Мори сияют, как две капли свежей крови, упавших на пол из приоткрытых побледневших губ, как два идеальных граната в дорогом ожерелье. Улыбка-ухмылка всё такая же, как прежде. Кажется спокойной и даже дружелюбной, но для Дазая, как прежде, она лишь мерзкая и лицемерная. Он смотрит на Мори в ответ, спокойно и равнодушно, но при этом ощущает, как на него обрушивается усталость. Она сковывает тело, болезненно давит на плечи и шею. Веки тут же становятся свинцовыми, ноют давно зажившие раны, уголки губ сами опускаются вниз. Внутри что-то умирает. И Дазай фантомно ощущает, как пальцы крепко, до мелкой дрожи сжимают занесённое над рукой лезвие. Он бы хотел, чтобы именно это видение сейчас было реальностью, хотел бы перенестись из этого бара с запахом сладких цитрусов и мурлыкающей музыкой в маленькую ванную в его комнате в общежитии с зеленоватым светом и паром от горячей воды. Но грудь всё ещё сдавливают тиски, так что... Он продолжает. Этот цирк. — Итак... — Мори подхватывает услужливо наполненный бокал и пригубливает вино. Уголки тонких губ коротко дёргаются, когда он отмечает приятный привычный вкус. — Какое у тебя ко мне дело, если оно потребовало встречи не просто в нерабочее время, так ещё и в этом баре? Дазай думал, что сложнее всего было вынести эти четыре года. Сложнее всего принять это решение. Сложнее всего признаться самому себе, что он прекрасно помнит и адрес бара, и часы, в которые Мори мог и любил его посещать. Сложнее всего прийти сюда и здесь заказать два стакана виски. Сложнее всего снова взглянуть в эти глаза, не на поле боя, а так, всего лишь в баре. Но сложнее всего именно сказать вслух, громко признаться на весь мир. Всем вокруг и самому себе. Дазай сомневается секунду — вечность для него. Обстоятельства изменились, жизнь повернулась к нему другой гранью, более красивой и манящей, но... Всё стало ещё более неправильно. Неправильно было с самого начала, но тогда-то у него не было никаких принципов. Сейчас есть. Но мозг услужливо подсказывает, подталкивая самые некрасивые воспоминания. Когда у него была гипервентиляция, он не мог нормально дышать, сердце билось как сумасшедшее, как он, растянувшись на холодном полу в ванной, искал в коробках и ящиках лезвия, таблетки, хоть что-нибудь. Как потом до середины ночи он никак не мог успокоиться, мечтая о хоть каком-нибудь кусочке тепла. В груди болит, и Дазай отчасти отпускает всё из-под своего контроля. План Б есть всегда. — Давайте снова... быть тем, чем были. Держа бокал за тонкую ножку, Мори, кажется, наблюдает за переливами цветного света на стекле, но его улыбка становится шире. Дазай чуть хмурится, мелкие морщинки на лбу прячутся в тени от волос. Эту улыбку он не знает, её так и не удалось расколокоть и отделить от множества подобных отражений. Условия её появления слишком... странные. Мори поднимает на него взгляд спокойных виннокарих глаз. — И что же я за это получу? Дазай не отвечает. Он знал, что всё будет не так легко, так что ни удивления, ни разочарования эта фраза не вызывает. Просто в горле появляется ещё один комок, который нежно-нежно режет ему глотку. Дазай, закинув ногу на ногу и вытащив руки из карманов, раскидывает их по спинке дивана и улыбается, скалясь-морщась. Нежное умирание. — Не пойми меня неправильно, Дазай-кун. — Мори переплетает пальцы на коленях, оплетая ими ножку бокала. — Но раньше это было гораздо проще. Это было, так сказать, одной из частей ежедневной рутины, которая не обременяла нас обоих. Но теперь... всё по-другому. Всё сложнее. Совместной рутины больше нет. Дазай невольно убирает улыбку. Можно было бы пошутить, что-то про то, что «одного тела уже недостаточно?» или что «кто-то предпочитает только восемнадцатилетних». Что-то похожее на старое. Но Дазай не шутит. Настроения пока нет. — Не так уж и много я могу вам предложить. — Он готов к этому вопросу. — Но, думаю, это вас заинтересует. Мафия проживает сейчас тяжёлые времена, которых не было с момента начала вашего главенства. — Мори пропускает эту шпильку мимо ушей. — От вампиризма значительно пострадали система безопасности и доверие сотрудников. Скрытность мафии была нарушена. И, несмотря на то, что благодаря участию членов мафии в финальных стадиях конфликта с Достоевским Портовая мафия в итоге заняла место одной из победительниц, для многих группировок она стала ослабевшей мишенью. Вы действовали достаточно резко, Мори-сан. — Дазай бросает на него холодный взгляд. — Что заставило окружающих и некоторых сотрудников сомневаться в рациональности всех ваших решений. — Для члена вражеской организации ты слишком хорошо осведомлён, Дазай-кун. — Всего лишь мои личные доводы, основанные на некоторой информации, — отмахивается Дазай и продолжает: — Вам нужна крепкая опора, которая помогла бы вам быстро решить все внутренние и внешние конфликты и вернуть мафию к устойчивому состоянию, пока нынешнее не привело её либо к затяжной войне, либо к разрухе. — То есть ты... — Я предлагаю вам себя, то есть свой ум. Дазай практически чувствует улыбку Мори, словно та отпечаталась на его теле. Одновременно алчная и непонятная. — Замечательно, — улыбается Мори. — Что ж, думаю, мы сможем уладить некоторые сложности, связанные с нынешним положением вещей... Извините! — Мори подзывает к себе одного из сотрудников — надо же, тот самый бармен. — Я бы хотел снять люксовый номер наверху с двуспальной кроватью. Бармен тут же кивает, но, вместо того, чтобы после этого уйти, начинает беззастенчиво пялиться на Дазая, не скрывая горячего интереса во взгляде. Спокойно ответив на его взгляд, Дазай внезапно расплывается в кривой ухмылке. Мужчина поспешно ретируется. Дазай, не опуская руку с выпрямленным средним пальцем, щедро отхлёбывает вина и коротко улыбается. Приятное. — Опусти руку, — холодно приказывает Мори, опуская бокал на столик и провожая его взглядом. — Неа, — отзывается Дазай, облизывая сладковатые губы. — Забыли? Я больше не ваша собака. Я больше не подчинюсь. И что вы мне сделаете?

***

Дазай, водя ладонью по стеклу, лениво наблюдает за тем, как его пальцы оставляют после себя тонкие мутные очертания, которые через секунду же исчезают. Стекло холодное, его руки — в кои-то веки — тёплые. За окном — чёрная плотная масса, создающая из окна зеркало, в котором отражается мягкая желтоватая подсветка, идущая по периметру потолка, и мебель, обволакиваемая этим светом. Но Дазай прикрывает свет своей спиной и вглядывается в ночь через дрожащее отражение собственных глаз. В ночи прячется пустующий двор, обнесённый кирпичной оградой и подпираемый стенами соседних домов. За оградой с витым узором металлических прутьев наверху притаился узкий переулок, который, убегая вдаль, переплетается с другими такими же переулками, с одинаковыми домами с редкими светлячками-окнами и бельём на толстых верёвках, с неоновыми вывесками ночных клубов, с высокими фонарями, с деревьями с извилистой худощавой кроной — всё это убегает от его взгляда вдаль, превращаясь в единое серо-синее полотно с жёлтыми окошками-звёздами. Всё это — город, тихий и спокойный, непохожий на столицу с её небоскрёбами, метровыми яркими экранами, шумными широкими улицами и толпами людей. Такой Токио правда существует, стоит только высунуться из окна и заглянуть за угол, в щель между этим домом, где он сейчас погребён, и соседним. Туда, где шумит широкая улица, круглосуточно заполненная людьми. Но Дазай окно не открывает. Холодно. За спиной резко обрывается шум воды, и на его плечи тут же снова сваливается усталость, рвано и сокрушительно, словно обломок скалы. Тихо дрожаще выдохнув, Дазай прикрывает тяжёлые веки и утыкается лбом в стекло, лаская обжигающим холодом разгорячённую кожу. Уже поздно, слова сорвались с губ, а он так и не решил, рад этому или нет. Так и не понял, зол на себя или нет. Вероятно, скорее да, чем нет. Он подумает над этим позже. Дверь сзади открывается с тихим скрипом, и Дазай оборачивается, опираясь о подоконник руками и задней частью бёдер. Волосы Мори собраны в хвостик, более аккуратный, чем обычно, чтобы передние пряди не мешались. Пиджак накинут на широкие плечи, рубашка расстёгнута, открывая вид на бледную, почти белую кожу, покрытую влагой. Мори подходит к нему практически вплотную и чуть поднимает голову, смотря ему в глаза. В груди Дазая что-то ёкает, когда он ощущает, чувствует кончиками пальцев эту разницу в росте. Пускай она не такая большая, но она стойко напоминает: прошло уже четыре года. Больше никогда не будет, как прежде. Это осознание будоражит, как вскинутый точёный подбородок и винные глаза, смотрящие снизу вверх. Дазай спокойно смотрит на Мори в ответ, беззастенчиво рассматривая его, словно оценивая дорогую фарфоровую куклу. Собственно, ничего не изменилось. Простая белая рубашка из дорогого хлопка, чёрный костюм, сшитый на заказ идеально по фигуре — возможно, уже знакомый Дазаю, тот, которого он сам касался дымом сигарет и дыханием, либо всего лишь один из множества похожих. То же тело с чётко очерченными мышцами, на первый взгляд лишённое родинок и шрамов. Густые чёрные волосы, вобравшие в себя всю темноту, вечерами окружающую верхушку здания главного офиса. Острые скулы, мелкие морщинки вокруг глаз, серо-синие тени синяков, которые вряд ли когда-либо покинут это лицо. Всё те же глаза — умело огранённые рубины-капельки цвета дорогого вина и крови. Так странно. Прежнее теперь далёкое, но постоянно напоминает о себе, словно никуда не уходило. Словно его прошлое, стоило ему уйти, застыло в стеклянную статую, лишь ожидая его возвращения, чтобы вновь ожить. Он изменился, его прошлое — будто бы нет. Дазай переводит взгляд обратно на лицо Мори и впивается в глаза напротив. Спокойно, но словно в желании поглотить в себе. Мори в ответ смотрит тоже спокойно, нарушает сухую тишину в номере, тихо бормоча «в душ?». Дазай в ответ молча слабо качает головой, не тревожа слипшиеся бесцветные губы. Замерев на секунду, Мори лишь пожимает плечами со слабой улыбкой. И внезапно касается его плеч кончиками пальцев. Дазай не вздрагивает — по привычке, — но и не пытается уйти от прикосновения. Он не двигается, но и не застыл в ожидании или нападении. Просто... словно ничего не произошло. Ничего не нарушало их молчаливые переглядки. — Ты всё ещё носишь тот плащ, что я тебе подарил? — тихо говорит Мори. Его улыбка становится шире, пальцы мелко поглаживают угловатые плечи. Что-то тёплое касается живота Дазая изнутри, лизнув трепещущие внутренности. На него внезапно нападает веселье: слишком многое напоминает о старом, слишком привычное, и хочется начать играть давно знакомую роль, чтобы с губ срывались сладкие, давно выученные фразы. Старый, но любимый из-за смазанности воспоминаний и романтизации спектакль. И Дазай поддаётся этому влечению, хотя бы на минуту. — У меня сейчас не такая большая зарплата, чтобы разбрасываться вещами. — Дазай задирает нос, притворно скривив губы. — А этот плащ тёплый, и карманы большие, удобные. Мори коротко смеётся. Не тем бархатным смехом, которым часто сквозит его удовлетворённый голос, а до удивления обычным, низким и чуть хриплым. Театральность тут же плавно тает для Дазая, он успокаивается, удовлетворённый своим минутным весельем, и снова просто размеренно пялится на Мори. Руки с плеч не исчезают. Наоборот, Мори полностью накрывает их ладонями, медленно проводя ими вниз, вдоль плаща, задевая полы и оттягивая пустые рукава. Дазай чувствует сквозь рубашку и жилетку, как плащ ёрзает по его плечам и как горячи чужие ладони. Забвение длится долго. Мори не перестаёт играться с плащом, перехватывая концы рукавов и пропуская между пальцами складки, словно не зная, чем занять руки во время пребывания в своих мыслях. А Дазай так сильно и долго опирается на подоконник, что рукам становится больно и на них проступают характерные сине-красные следы. — Ты уверен в своём решении? Дазай приподнимает брови, снова«видя» Мори перед собой. Тот смотрит на него холодными спокойно-пустыми глазами. — А что? — По тебе не скажешь, что ты... рад. Наоборот, — Мори коротко хмыкает, — на твоём лице так и читается желание убить. Дазай резко хмурится. Он дуется, словно капризный ребёнок. — А вдруг я и хочу убить? — горделиво и зло спрашивает Дазай, приподнимая голову смотря на него свысока. — Даже если так, вам-то какая разница? Мори тихо усмехается. — Это было бы верхом нерациональности с твоей стороны. — Мори замолкает. Широкие ладони медленно сползают с чужих плеч, коротко утягивая за собой плащ, но потом — отпуская. Дазай провожает их вялым взглядом и снова переводит его на Мори, в ожидании... чего-то. — Но тебе бы стоило расслабиться. По-старому. Дазай приподнимает бровь, молча вопрошая. В голове мелькает миллион вариантов, как он бы мог«расслабиться по-старому», и от этих мыслей член под брюками заинтересованно дёргается, но Дазай не разделяет его порыв. После четырёх лет — слишком интимно, даже стыдно, хотя он не знает, что такое стыд. Опустив взгляд, Мори отводит полу пиджака, демонстрируя блестящую и гладкую тёмно-красную внутреннюю сторону с полосой кармана. Через пару секунд в его тонких пальцах оказывается скальпель в прозрачном пластиковом футляре на лезвии. Дазай, саркастично приподняв брови, бесшумно выпускает воздух, застоявшийся в лёгких, через полу приоткрытый рот. — И это я поступаю нерационально? — Дазай хмыкает. — Мори-сан, мы находимся в Токио, в баре-отеле, о котором никто ничего не знает, на который никто не сможет выйти, мы в номере одни, на самом верхнем этаже. И вы сами вручаете мне скальпель? Мори-сан, да вы будто кричите об убийстве! Мори коротко улыбается. — Как я уже сказал, это было бы верхом нерациональности от тебя. — Мори поднимает на него блестящий взгляд и протягивает скальпель на раскрытой ладони. — Ты не убьёшь меня. — Как скажете, — саркастично отзывается Дазай, хватая скальпель с услужливо протянутой руки. Мори вновь коротко улыбается, подтверждая их искажённое соглашение, и, сделав пару шагов спиной вперёд, присаживается на кровать. Руки быстро справляются с пиджаком на плечах и не застёгнутой рубашкой и откладывают одежду на другую половину кровати, на идеально белое одеяло. Стянув резинку — волосы рассыпаются, подобно причудливой короне, — и размяв спину, Мори ложится на кровать. Чёрные пряди ложатся вокруг его головы, светясь на фоне белой наволочки чёрным венцом. Дазай не может унять свой рот — тот сам по себе растягивается в довольной сытой улыбке, когда он подходит к кровати. Перекинув ногу через Мори, Дазай садится на кровать, седлая его бёдра. Плащ накрывает их ноги. Перед ним расстилается практически бесконечное полотно из покатых крепких мышц, обтянутых белой бархатной кожей. Кажется — холодное тело, как скульптура из мрамора, высеченная стамеской из цельного куска камня. О стыки мышц можно порезаться, покатые плечи оставляют синяки при контакте с кожей. Идеальное тело, но Дазай сразу видит то родное, что«портит» его идеальность. Пара тёмных родинок на плече, россыпь — на груди, дорожка тёмных жёстких волос от пупка до бляхи ремня, мелкие белёсые шрамы, словно узор инея, на животе — Дазаю сложно сказать, какие именно оставил он, а какие появились задолго до его прикосновений. Другие шрамы, более яркие и причудливые, при таком ракурсе скрыты от глаз, но Дазай знает, где их найти. Неловко сжимая холодный скальпель в кулаке и смотря на податливо распростёртое тело перед собой, Дазай застывает той же мраморной статуей, но скорее — диковинной куклой с ярмарки. В голове пустота, потоки белой кожи настолько бесконечны, что не за что зацепиться. Дазай совершенно не знает, с чего начать. Словно сложный десерт, который создавался чуть влажными, липкими от сахарной пудры руками, а когда настало время нарезать ради сладкой нежной начинки, глаз не может найти точку опоры, линии, которые бы совпали с нестандартными формами. И нож так и замирает, занесённый над глянцевой поверхностью мастики, покрытой сиропом. Чтобы хоть как-то начать, Дазай, ёрзнув на чужих бёдрах, снимает футляр со скальпеля и берёт его под определённым углом для поверхностных надрезов, так, как его учили. Но даже когда скальпель слегка тяготит руку, понятнее не становится. Взгляд привлекает одновременно всё — медленно, еле заметно поднимающийся и опускающийся от дыхания живот, чёткие впадины между мышцами, соски, затвердевшие от холода, переплетающиеся дорожки ярких синих вен на руках, острые ключицы и жилка, мерно бьющаяся на шее, — и ничего. Дазай смотрит на раскинутое перед ним тело так долго, что начинает медленно кружиться голова. Белые очертания на белом одеяле плывут, и кожа иррационально напоминает шершавые стены больничной палаты, круглые плоские таблетки в раскрытой ладони, белые безразмерные робы и медицинские халаты. Напоминает простенькие белые тарелки с отбитыми краями и глубокие кружки с коричневыми разводами внутри. Рука со скальпелем непроизвольно содрогается. Перед глазами возникает видение, как он, перехватывая холодную ручку покрепче, одним резким движением перерезает чужое горло, открывая вид на розоватое нутро. Или же — намного резче: обхватывая кинжал, как шило, одним ударом пробивает чужое сердце. В половине случаев Мори не успел бы блокировать удар. Всё бело-жёлтое, спокойное, окружающее его, окрасилось бы причудливыми брызгами крови. Так сильно, что было бы сложно понять, которые две капли — два глаза. Видение настолько реальное, что Дазай практически ощущает обжигающее, будоражащее сердце тепло чужой крови. Его трясёт. Четыре года назад, два, один год назад, да ещё четыре месяца назад он бы с радостью претворил это видение в жизнь. Сейчас же оно вызывает лишь тошноту, подкатившую к горлу с кислым вязким привкусом. Мелкая дрожь прошивает тело. Мори осторожно касается его ног, поглаживая твёрдые из-за напряжения мышц бёдра через тонкую светлую ткань брюк. — Начни, как обычно. Во-от... — Мори мягко, но уверенно перехватывает его руку со скальпелем и направляет идеально заточенное лезвие на свой левый бок. — Здесь. А потом втянешься. — Как скажете, — после короткой заминки, кривовато ухмыляется Дазай. — И-и, я думаю... Хотя это меня не то чтобы беспокоило... Но красный, жёлтый там, да? Мори неопределённо пожимает плечами, снова складывая руки на одеяло. — У меня высокий болевой порог, ты знаешь. Так что, думаю, мы будем либо продолжать, пока тебе не надоест, либо я собственноручно тебя остановлю, пока ты не перерезал мне сонную артерию. Ухмылка Дазая — многогранная, и сейчас на секунду сверкает кровавая, кровожадная грань. Коротко кивнув и пробормотав неизменное«как скажете», Дазай съезжает с бёдер на колени и, полулежа на чужих ногах, склоняется над бледным животом. Первый порез короткий, но идеально ровный, идущий параллельно косой линии мышц. Рука у Дазая не дрожит: слишком часто он поднимал дуло пистолета или лезвие ножа, чтобы оружие в его руке хоть когда-либо дрожало. Но Дазай себе пока что не доверяет, поэтому порез совершенно неглубокий, практически невесомый, скальпель рассёк лишь верхний слой кожи, оставляя беловатую, едва заметную полосу. Второй порез, чуть пониже первого, Дазай делает глубже и длиннее, увереннее надавливая скальпелем на кожу, и та податливо раскрывается под лезвием. Порез на глазах наливается кровью, заманчиво поблёскивая в желтоватом свете. Дазай невольно касается кончиком языка пересохших губ, ниже наклоняясь к чужому животу. Ещё один порез — ещё глубже. Кожа вокруг еле заметно розовеет, на тонкой линии собираются мелкие тёмно-красные капли, дрожащие от чужого дыхания. Невольно задержав вдох, Дазай делает ещё один порез. Лезвие довольно глубоко погружается в плоть, на его идеально заточенном крае поблёскивает тонкая красная линия, когда Дазай отнимает скальпель. Порез не наливается кровью — узкая тёмная полоска тянулась за скальпелем, ещё когда тот был на теле. На порезе тут же созревают капли, явно дрожа до игры мелких бликов. Мори вполне способен такое выдержать, но он не сдерживает себя, шумно выдыхая где-то над головой. Его живот содрогается. Закусив губу и подавив в себе желание лизнуть острие скальпеля, Дазай поворачивает его боком и прижимает голомень под свежим порезом. Мори сдавленно шикает. Лезвие обжигает холодом, рядом горит порез, нервы поджариваются, завязывая тугой узел в животе. Наиболее крупная капля тут же«лопается» в небольшую лужицу, утягивая за собой другие. Поудобнее устроившись на чужих ногах, Дазай убирает скальпель в сторону и наклоняется ниже, обжигая горячим дыханием порезы. Он чувствует мелкую дрожь чужого тела, когда размашисто прохаживается влажным шелковистым языком по горячей ранке. Вкус крови во рту — вроде как, совершенно обычный — кружит голову, его собственное тело нагревается. Мори шумно дышит над головой. Пару раз вылизав сделанные своими руками порезы и оставив после себя красноватые разводы и порозовевшую опухшую кожу, Дазай приподнимается чуть выше и вбок. Сразу два новых пореза, длинных, тонких, но глубоких, ложатся по бокам от впадины между прямыми мышцами. Словно мелкие декоративные розочки дорогого бордового цвета, капли крови расцветают на бледной кожи на кровавом тонком стебельке. Рядом Дазай рисует два косых пореза, более коротких, но более глубоких. Один из них пересекается с продольным, и Дазай тут же наклоняется, поддевая кончиком языка верхние слои кожи, буквально чувствуя, как края ранки опухают под языком. Мори содрогается под ним. Дазай дразнится, когда выпрямляется, снова пересаживаясь на бёдра и мазнув пахом о пах, и показывает язык, кончик которого ярко-красный. Мори смотрит на него блестящими глазами, делая короткие вдохи-выдохи, с висками, покрытыми испариной. Дазай широко улыбается, легко подхватывая его левую руку, как фокусник в цирке. Мори послушно всучивает руку в его горячие ладони, задевая кончиками пальцев чужое предплечье. Дазай, обхватывая аристократично тонкое запястье, надавливает большим пальцем на место переплетения ярких узоров из сине-фиолетовых вен, где кожа обжигающе горячая. Но, попялившись на него с десяток секунд, Дазай переносит руку выше, ближе к сгибу локтя, и пристраивает скальпель между двумя синими дорожками. Лицо Мори каменеет, но руку он не убирает. Невольно задержав дыхание, Дазай выверено вычерчивает два пореза — покороче и подлиннее, так близко, что капельки крови, выступившие на них, сливаются в одну. Ещё пару порезов повыше — очерчивающие изгиб дельтовидной мышцы. Отведя скальпель, Дазай, коротко ухмыльнувшись, давит большим пальцем на свежие порезы. Мори хмурится, стискивая зубы и ёрзая под ним. — В чём дело, Мори-сан? Мне остановиться? — протягивает Дазай, слизывая кровавые разводы с подушечек пальцев. — Ты просто стал тяжелее, Дазай-кун, — хмыкает Мори. — Как бы у меня ноги не затекли. Дазай скалится в ответ, намеренно ёрзая по чужим бёдрам и сильнее наваливаясь на них. Выгнув спину, он, опираясь, складывает свободную руку на грудь перед собой, широко раскрывая ладонь. Кончики пальцев касаются основания твёрдой точёной ключицы, сердце под рукой бьётся размеренно, чуть быстрее, чем обычно, как при быстром шаге. Дазай сильно закусывает губу, до металлического привкуса на языке, застывая, смотря на трепещущую белую кожу и красные полосы, обрамлённые нежной розовой дымкой. Словно кровь на снегу, покрытом ледяной коркой. Кружит голову, как мороз и зимний ветер, и удержаться совершенно невозможно от желания повторить движением лезвия каждую идеальную линию, из которых создано это тело. Осторожно вдохнув небольшую порцию воздуха, которых кажется спёртым из-за жара их тел, Дазай резко мажет скальпелем по ключице. Добраться до кости так легко, стоит только надавить чуть сильнее. Мори, слабо вздрогнув, морщится, инстинктивно дёрнув руку к плечам, Дазай видит, как сильнее бьётся жилка на его шее. Порез глубже, чем предыдущее, кровь быстро повторяет очертание полосы и стекает в ямку. Дазай, завороженный этим зрелищем, бездумно смазывает пальцами кровь, размазывая её по ране и бледной коже. Мори сдавленно шикает и мелко содрогается под его прикосновениями, но Дазай и не думает останавливаться, рисуя причудливые узоры из красно-чёрных разводов. Тёплая кровь завораживает, ему самому становится жарко, словно она делится с ним своим теплом. Трудно от неё оторваться, но Дазай всё же чуть двигает ладонь, опуская её ниже на чужую грудь так, что пальцы больше не дотягиваются до новой ранки. Дазай мельком осматривает Мори, отмечая реакцию его тела — мелкая дрожь, словно от озноба, испарина, покрывшее тело, губы налились ярким красным цветом, щёки покрыл слабый румянец от жара, пара тонких прядей прилипли ко лбу, — и невольно останавливается на трепещущей на шее артерии. Ещё один лёгкий, но точно выверенный взмах, и... Мори блокирует скальпель, упираясь двумя пальцами в рукоять, а другой рукой прикрывает шею. На пару секунд Дазай замирает с приподнятыми в лёгком удивлении бровями и скальпелем, замершим над чужим телом, но потом его губы содрогаются. Дазай тонко улыбается Мори и, легко минув застывшую блокирующую руку, чиркает скальпелем по шее, под линией челюсти, оставляя короткий глубокий порез и тонкую дорожку крови, медленно стекающую к ладони Мори. Откинувшись назад, Дазай медленно стирает пальцем кровь с лезвия — на подушечке загорается неглубокий, слегка болезненный порез, — и, неторопливо облизывая пальцы, рассматривает созданную картину. Кожа — бархатные лепестки белых роз, порезы на ней — росчерки пера, окунутого в красную тушь. Кое-где неосторожные капли сорвались с кончика пера, портя картину из тонких ровных линий и одновременно с этим привлекая к себе больше всего внимания. Дазай не может оторвать взгляда от капель крови, от разводов, от размазанных дорожек, стёртых его пальцами и пальцами Мори. Дыхание застревает в лёгких, вмиг ускорившееся сердце звучно шумит в ушах. Он теряется, не зная, хочет ли коснуться тёплых капель, слизнуть их языком или продолжить, чтобы увидеть ещё больше крови. Пустой взгляд переходит на шею, вновь на все ещё трепещущую жилку. Решают за него. Мори, резко упёршись спиной в постель, внезапно приподнимает его на своих бёдрах и сбрасывает на другую половину кровати, тут же наваливаясь сверху. Дазай прилетает на одеяло со сдавленным выдохом, сминая под собой одежду Мори. Скальпель выпадает из невольно ослабевшей руки и со звоном падает на пол, теряясь где-то внизу. Пистолет, оттягивая карман, сползает с кровати, потянув за собой значительную часть плаща. Вначале Дазай на секунду пугается, когда оказывается слишком резко вырван из транса и экстаза обратно в реальность, когда спина немного болезненно встречается с кроватью, когда сверху наваливается Мори, прижимая его к матрасу ещё сильнее и нависая сверху. Но потом Мори, широко приятно улыбнувшись, целует его в губы, нежно и мягко, словно это — их первый на двоих поцелуй, и Дазай наконец тает. Он отпускает себя, свою усталость и напряжение, эти четыре года и холодную сырую землю на городском кладбище. Будучи погребённым под Мори, чувствуя запах его парфюма, неизменного, пропитавшего уже саму душу, чувствуя тяжесть и тепло его тела, Дазай наконец-то спустя много времени вновь ощущает спокойствие. И, уже ощутив его, он больше не может не разрешать себе поддаться. Он тает. Обхватив шею Мори, Дазай подставляет лицо, перекошенное какой-то смешной напряжённостью, пока Мори целует его горячими, чуть влажными губами. Поцелуи напоминают дуновение тёплого ветра, прикосновение гладких, тонкохрустальных листьев деревьев с причудливыми прожилками. Немного щекотно, и Дазай игриво морщится. Последний поцелуй, более долгий, губы давят сильнее, приятнее, приходится на его губы, чуть припухшие, покрасневшие, разгорячённые. Тягучий, словно медовые разводы на выпечке. Резкий, словно падение вместе с грохотом водопада. С тихим чмоканьем поцелуй разрывается, губы замирают в паре сантиметров друг от друга. Они приоткрывают глаза практически одновременно. Смотрят друг на друга. Мори хитро улыбается ему, словно дикий лис, — Дазай, не замечая чужих губ, достаточно видеть его глаза, чтобы это понять. Он отвечает ему подобным взглядом, тоже невольно улыбается, хотя и не хитро. Наверное, он просто... рад? Слишком сильно скучал по тому спокойствию, что редко посещает его. — Мне остановиться, Дазай-кун? — мурлыкающе бормочет Мори, Дазай ощущает его дыхание на своих губах. И не может сдержаться, улыбаясь чуть шире. — Ни в коем случае. Мори беззвучно хмыкает и выпрямляется, садясь на кровати. Дазай лениво роняет руки на одеяло. Мори быстро расправляется с ремнём и стягивает с него светлые брюки вместе с бельём, отбрасывая их в сторону. Дазай невольно дрожаще выдыхает: прохлада номера коротко лижет его твёрдый член и тут же исчезает в жаре, переполняющем его тело. Глаза Мори блестят в мягкой жёлтой полутьме, создаваемой подсветкой и тенями. На лице застывает тягучая ухмылка, недалёкая от его привычного лживого оскала. Кончики его пальцев медленно достигают изнывающего члена и неторопливо проезжаются по всей длине. Дазай быстро проглатывает судорожный вздох. Его живот поджимается. Прикосновение лёгкое до боли, ощущать его невыносимо, когда он дико хочет большего. Мори убирает пальцы, и Дазай не может сдержать раздражённого сдавленного звука, рвущегося из его горла вместе с выдохом. Он бросает на Мори уничижительный взгляд, но тот лишь сыто улыбается ему, складывая горячие ладони на его бёдрах. Большие пальцы надавливают на ямку под выпирающими косточками таза, и Дазай, рвано вдохнув, чувствует, как задыхается. Дрожь сотрясает тело, он невольно выгибается под чужими прикосновениями и тонко скулит. На головке возникает новая капля. Бледные руки блуждают вдоль его бёдер, переходя на бока. Кончики пальцев оглаживают очертания впалого живота, задевая края бинтов, из-за чего новая волна дрожи прошивает позвоночник. Дазай не может дышать и торопливо, чуть неряшливо расстёгивает приталенную жилетку, чтобы сделать хоть вдох. Мори, наблюдая за этим, беззлобно хмыкает и задирает полы его рубашки. Пальцы щекочуще проезжаются по нижним рёбрам, пересчитывая слои бинтов, широкая ладонь ложится на его живот и, слегка надавив, резко спускается вниз, на лобок. Дыхание Дазая сбивается, когда горячая ладонь обхватывает его член и проезжается по плоти. Воздух в лёгких нагревается, жар резко приливает к щекам, Дазай буквально чувствует, как они краснеют. Его лицо невольно искажается, брови изгибаются домиком, тяжёлые веки прикрывают глаза. Он изнывает, пока Мори практически гладит его разгорячённый ноющий член, лениво надрачивая ему, обхватив другой рукой его бедро. Из приоткрытого рта вырываются тихие хриплые стоны. Шершавые подушечки пальцев задевают чувствительную побагровевшую головку, заставляя Дазая содрогаться всем телом и протекать на чужую руку. Его бёдра прошивает судорогой, когда он невольно приподнимает таз, толкаясь в руку Мори в попытке получить больше. Пальцы Мори изводят его, проезжаясь по набухшим венкам и сдавливая основание члена, размазанный предэякулят блестит в мягком желтоватом свете. Нижняя губа Дазая мелко дрожит, он чувствует как медленно растворяется в этой руке, превращаясь в податливое месиво, передёрнутое возбуждённой дрожью. Но когда его бёдра прошивает особо сильная судорога, он безвольно изгибает поясницу дугой, толкаясь в руку так сильно, насколько может, находясь на волне почти оргазма, Мори резко разжимает пальцы. Дазай не может сдержать разбитого стона, сорвавшегося с его губ. Мори на это лишь плавно усмехается. — Надеюсь, ты взял всё необходимое? — Правый карман, — сдавленно отзывается Дазай хриплым дрожащим голосом, распластавшись на постели, пытаясь восстановить дыхание и собрать себя по кусочкам. Кивнув, Мори склоняется над ним, чтобы дотянуться до края плаща, свесившегося до пола. Его голова так близко, что она практически ложится на грудь Дазая, тот ощущает чужое дыхание на своих ключицах. Когда Мори выпрямляется, в его руке оказывается бутылочка со смазкой, и он обильно выливает её на пальцы. Дазай завороженно наблюдает за этим зрелищем, как Мори в каком-то плавном танце двигает ладонью, распределяя избытки блестящей смазки по подушечкам пальцев, и зачем-то задерживает дыхание, когда тот вновь склоняется над ним. Влажные пальцы касаются кольца мышц, смазывая сморщенную кожу вокруг, прежде чем средний палец аккуратно проталкивается внутрь. Внутри Дазая очень узко, тот тут же невольно сжимается от проникновения. Но Мори и не торопится, вводя палец очень медленно, слабо поглаживая тугие стенки. Другая рука проезжается по боку Дазая, невесомо задевая складки рубашки и замирая на груди. Пальцы, мазнув по соску, зажимают его между собой. Дазай, судорожно выдохнув, откидывает голову назад, вжимая затылок в пиджак Мори. Внутри него всё трепещет вокруг пальца Мори. Дазай отвык от этого, от такого секса, от чего-то постороннего внутри себя и странного ощущения наполненности, и неохотно принимает в себя пальцы, сжимаясь на каждое новое резкое движение руки. Но Мори знает, как найти к нему подход. Он растягивает его чётко и размеренно, словно играя сложную композицию на фортепиано — играет на его нервах, щекоча нежные стенки кончиками пальцев и уверенно проезжаясь горячей ладонью по всем чувствительным местам на его теле, прикосновения к которым ощущаются ярко даже сквозь тонкую ткань рубашки. Смазки много, она наполняет тихим хлюпаньем номер всякий раз, когда Мори медленно погружает в него свои пальцы. С Мори растяжка становится даже... приятной? Когда под уверенными движениями стенки становятся мягкими и податливыми, когда Мори разводит пальцы на манер ножниц внутри него, заставляя Дазая нежно-нежно трепетать и содрогаться вокруг него. Когда выверено задевает набухшую простату, и Дазай, разбито постанывая, чувствует, как снова подтекает. Твёрдые соски с каждым его неловким движением, с сокрушительной дрожью невыносимо трутся о рубашку. В него тягуче погружаются три пальца, входя глубоко и замирая так, что все три вжимаются в простату. Дазай, закусив губу и зажмурившись, протяжно дрожаще стонет. Тонкие пальцы вжимаются в одеяло. Он покачивает бёдрами, невольно пытаясь насадиться глубже, даже если это уже невозможно. Его твёрдый член подёргивается у впалого живота, белёсые капли стекают на бинты и бледную кожу, растягиваясь в тонкие нити. Кажется, будто время замирает, останавливаясь на этом приторном сладком-сладком мгновении, когда Дазай весь содрогается от возбуждения и наслаждения, ритмично сжимается-разжимается вокруг пальцев, пытаясь затянуть глубже, его член безостановочно течёт, а опухшая простата сладко ноет. Внезапно Мори резко надавливает большим пальцем над входом, и Дазая подбрасывает на кровати. Спёртый горячий воздух разрывает дрожащее«агх!» и зависает в воздухе, как последняя высокая нота, финальный аккорд. Из головки выплёскивается лужица предэякулята. Трепет охватывает всего Дазая без остатка, он никак не может успокоить себя, перед глазами всё плывёт и белеет. Мори низко хрипло смеётся, наблюдая за зрелищем, распростёртым перед глазами — чужую дрожь хочется собрать ртом, впиться зубами словно в нежный воздушных десерт, настолько эта дрожь сладкая и манящая. Вкусная. С трудом приподняв голову над постелью, Дазай бросает на Мори взгляд, стараясь придать ему гнева и глубокой обиды, но получается плохо: Дазай всё никак не может унять этого трепетания и наслаждения, окутавшего его тело плотным коконом. Не оргазм, но близко, очень близко, узел в его животе крепко затянулся и подрагивает от напряжения, посылая дрожь вдоль всего его тела, отзываясь в горячих красных щеках, в приоткрытых жаждущих влажных губах, в мелко содрогающемся остром кадыке. В члене с бордовой мокрой головкой, подёргивающемся над его впалым животом. Мори медленно вытаскивает из него пальцы, смазки так много, что она собирается на внутренней стороне ладони и стекает по тонкому запястью. Едва заметная ниточка тянется от растянутого припухшего кольца мышц к кончикам пальцев и рвётся. Дазай невольно стонет от ощущения пустоты, но тут же замолкает, когда Мори откидывается назад, упираясь на пятки, и его чистая рука ложится на пряжку ремня. Он всё ещё в брюках, плотно обтягивающих его крепкие бёдра, без рубашки, и Дазай видит, как под бледной кожей перекатываются мышцы его пресса, и вместе с ними переливаются подсохшие порезы, особенно яркие в своей чёткости и тёмном цвете. Мори, быстро расправившись с ремнём и ширинкой, приспускает брюки вместе с бельём, высвобождая свой твёрдый член со вздувшимися венами и набухшей бордовой головкой. Дазай сухо сглатывает, машинально раздвигая ноги чуть шире. Расправившись с упаковкой, Мори раскатывает презерватив по всей длине и, подхватив Дазая под поясницей, притягивает его к себе, уложив его ноги на своих бёдрах. Он направляет головку на растянутый анус и медленно толкается внутрь. У Дазая, который едва смог снова нормально дышать после тягучей сокрушительной растяжки, снова сбивается дыхание. Пальцы крепко впиваются в пышное одеяло под руками. Всё его тело сотрясает дрожь, когда головка проезжается по влажным чувствительным стенкам. Дазай жмурится и стонет, тая, словно мороженое под горячим языком. Войдя до конца, так, что его лобок мягко сталкивается с мошонкой Дазая, Мори замирает, полностью внутри. Головка его члена чётко прижимается к набухшей простате, заставляя Дазая извиваться на постели и разбито стонать, неловко покачивая бёдрами в попытке получить хоть какое-то трение кроме этого ужасающе приятного давления. Ощущение наполненности чужим членом так знакомо, что оно возвращает его к былым временам, когда пряный цитрусовый парфюм, впитавшийся в стены высоток мафии и плащ на его плечах, окружал его постоянно, когда горячие ладони в белых перчатках легко и размеренно касались его головы, лаская, будто уличного котёнка, когда под ним были крепкие белые простыни со свежим запахом одного и того же кондиционера для белья. Эти воспоминания предстают перед глазами под зажмуренными веками, передёрнутые бензиновыми разводами. Длинные пальцы блуждают по постели, задевая его ладонь. Мори мягко, но властно обхватывает его за перебинтованное запястье, заставляя разжать одеяло и поднять руку над головой. Кончики пальцев тут же ныряют в ямку на внутренней стороне ладони, практически невесомо лаская-щекоча огрубевшую кожу и наконец переплетаясь с чужими пальцами. На лице Мори, обращённом к Дазаю, коротко блистает тонкая довольная улыбка, и это становится единственным предупреждением перед тем, как Мори начинает двигаться. Дазай вскрикивает, озаряя своим высоким голосом номер и рисуя тонкие трещинки на тягучем жаре, окутавшем комнату. Мори сразу же берёт свой любимый темп, размашистый и жёсткий, но именно такой заставляет Дазая забываться. Его сознание улетучивается, перед глазами белеет всякий раз, стоит крупной головке проехаться по бугорку простаты. На каждое движение чужий бёдер отзывается его член, содрогаясь и капая предэякулятом на поджимающийся живот. Это похоже на вспышки фейерверков, когда цветные искры озаряют тёмное полотно неба, ярко вспыхивая на секунду и тая, но грохот от раскрывшегося цветка из всполохов ещё не успевает отзвучать эхом вдалеке, когда уже новый цветок пронзает темноту. Мори, сжимая его руку и талию, буквально втрахивает его в постель, проезжаясь по всем чувствительным местам внутри него, заставляя Дазая стонать и кричать. Дазай никак не может унять себя, он всякий раз разваливается на миллион маленьких кусочков и собирается вновь так резко, что по трещинкам пробегает вспыхивающий жар, густой, горячий и сокрушительный, словно лава. Он крепко сжимает бока Мори своими ногами, не чувствуя онемения мышц. Он больше не ощущает себя, не чувствует своего тела, словно оно превратилось в жидкость, горько-сладкую, вязкой тягучей массой расползшуюся по постели. Удовольствие окружает его плотным коконом, с руками Мори, его горячими ладонями, с его крепкими бёдрами, выступающими в качестве уверенной опоры, не дающей ему рухнуть, с его взглядом в глубине тёмных горящий глаз. Кажется, ему нужно совсем немного времени, чтобы дойти до конца. Хотя Дазай честно не смог бы сказать, много или мало прошло минут: он далеко. Внутри него всё гиперчувствительное, Мори ускоряет темп, так что очертания его мраморного тела смазываются на фоне светлых тонов комнаты, остаются лишь тёмные, как перья ворона или дно кратеров на луне, волосы, рассыпанные по плечам и лицу и качающиеся в такт жёстким властным движением. Шлепки кожи о кожу наполняют комнату, их протяжные стоны, слившиеся в одну музыку, тягучую, резкую, родную, но не похожую ни на какую другую. Дазай чувствует, как он близко, как узел в животе затягивается до жгуче-нежной точки невозврата, и уже не может: падает сам. Дазай резко дёргает тазом вперёд, вжимаясь ягодицами в бёдра Мори, его член входит так глубоко, что их тела становятся одним, головка нещадно давит на простату одну маленькую вечность. Дазай вскрикивает, выгибаясь на постели. Сперма красивой дугой на долю секунды застывает над животом и тут же падает, сталкиваясь с кожей с тихим шлепком. Дазай крупно содрогается, разбитый, словно тонкая фарфоровая статуэтка, он всё не может дышать — жар полностью вытеснил кислород из его лёгких. Он бездумно сжимается, так сильно, что Мори тоже кончает, низко простонав. Состояние оргазма застывает в комнате, словно финал композиции, когда дымка музыки, последняя нота рассеивается по помещению, застывая в сердцах, как нежное лёгкое напоминания того танца на нотном стане. Дазай глубоко шумно дышит через рот, пусто смотря вперёд, не видя ни потолка с огоньками подсветки по периметру, ни лица Мори перед собой, скрытого в полутени, с тонкими чёрными прядями, прилипшими ко лбу и лезущими в нос, с красными тонкими губами и щеками, с горящим взглядом в глубине тёмных глаз — сердцевине пышных бутонов чёрных роз. Мори, машинально выйдя из его дрожащего тела и стащив презерватив с обмякшего члена, судорожно хватает ртом порцию спёртого воздуха и внезапно опускается вниз, ложась на него, пряча лицо в его горячей содрогающейся груди. Хватка на руке ослабевает, пальцы лишь слабо пересекаются, обжигая друг друга жаром. Несмотря на дрожь припухших, налившихся красным губ, Дазай находит в себе силы пробормотать: — Эй, вы тоже не особо лёгкий... Но раздражение, даже притворное, не окрашивает эти слова, Дазай не предпринимает попытки оттолкнуть Мори от себя, не ощущая ни тяжести чужого тела, ни липкости, вызванной гадкой смесью из пота, спермы и смазки. Он, погребённый под Мори, когда под ним — одежда того и его старый чёрный плащ, чувствует лишь то нежное спокойствие, успокаивающее душащую пустоту внутри него. Он очень редко достигал такого состояния, а в последнее время не ощущал спокойствия вообще, играя роли в красочной маске, пряча под ней морозящую дрожь, когда пустота драла его изнутри тонкими острыми когтями. Поэтому это состояние, когда он окружён Мори, ценится до безумия.