Киты, веснушки, наркота

      Тусклый свет фонаря едва пробивался сквозь густую листву старого тополя, отбрасывая причудливые тени на исписанную граффити стену пятиэтажки. Вечер выдался душным, и бетонные стены домов до сих пор отдавали накопленное за день тепло. На скамейке у третьего подъезда расположилась привычная компания — Хван Хенджин и его пацаны.       — Эй, гляньте, что я принёс, — Хенджин достал из кармана помятой джинсовки маленький пакетик. В тусклом свете фонаря блеснули его многочисленные серёжки. Он небрежно тряхнул выкрашенными в платиновый блонд волосами, улыбаясь своей фирменной улыбкой — той самой, от которой девчонки теряли голову, а пацаны признавали за своего.       Мин Юнги, развалившийся на спинке скамейки, только хмыкнул. Его парень, Пак Чимин, положил голову ему на плечо, лениво затягиваясь сигаретой и выпуская кольца серого дыма в темное небо. Они были вместе уже два года — настоящая история любви среди бетонных джунглей их района.       — Опять ты за своё, — в голосе Чимина слышалось беспокойство, но не осуждение. Он знал — Хенджину бесполезно что-то запрещать. — Хотя бы не здесь, менты могут прикатить.       — Да ладно тебе, — Хенджин махнул рукой. — Когда они в последний раз сюда заезжали? Это же территория Минхо-хёна.       При упоминании Ли Минхо все как-то подобрались. Даже сейчас, в одиннадцатом часу вечера, его чёрный BMW мог в любой момент вырулить из-за угла. Минхо держал район крепко — от него зависело всё, от поставок веществ до того, кому можно открывать бизнес на этих улицах. Звук шагов заставил всех обернуться. Мимо проходил парень в форменной куртке местной автомастерской. Свет фонаря на мгновение выхватил его лицо — россыпь веснушек на носу, пирсинг в брови, рыжеватые волосы. Хенджин замер, забыв про пакетик в руке.       — Ли Феликс, — шепнул Чимин, толкая Хенджина локтем. — Новенький у дяди Чана в мастерской. Говорят, руки золотые.       Феликс прошёл мимо, даже не взглянув в их сторону. Только ветер донёс запах машинного масла и какого-то цитрусового одеколона. Хенджин проводил его взглядом, машинально крутя в пальцах пакетик. Парень выглядит интересно. Нежно, но с глубоким взглядом, будто ему пришлось многое пережить.       — Земля вызывает Хвана, — усмехнулся Юнги, щелкая пальцами перед его лицом. — Втюрился что ли?       — Да иди нахуй, — огрызнулся Хенджин, но его щёки едва заметно порозовели.       Тишину разорвал рёв мотора. Из-за угла вырулил знакомый чёрный BMW. Все невольно выпрямились. Тонированное стекло опустилось, являя красивое, но холодное лицо Ли Минхо.       — Хенджин-а, — его голос был мягким, но от него по спине бежали мурашки. — Есть разговор.       Минхо — единственный перед кем Хенджин всегда дрожал. Он уже и не помнит того дня, когда впервые связался с Ли и его мутными делами. Минхо именно тот, кто одним звонком может не только разрушить чью-то жизнь, но и стереть ее с лица земли. Хенджин переглянулся с друзьями и встал. Юнги едва заметно кивнул — удачи, мол. Чимин крепче прижался к своему парню, наблюдая, как их друг садится в машину Минхо.       Через полчаса Хенджин сидел на подоконнике своей квартиры на пятом этаже, собирая водник из пластиковой бутылки. Разговор с Минхо крутился в голове: новое дело, рискованное, но денежное. А ещё перед глазами стояло веснушчатое лицо парня из автомастерской. Хенджин давно уже хочет оборвать все связи с Минхо. Хочет, но не может. Слишком рисковое это дело. Минхо не только подсадил его на наркоту, но и на себя. Бросить сложно и то, и другое. И здесь даже не от сильного желания все зависит, а от того, как избежать смерти в последствии. Хвану не жаль себя. Друзья постоянно твердили ему, что это хуевая затея, жизнь пойдет по наклонной. Но Хван не слушал и сам теперь пожинает плоды.       Всю свою жизнь он свысока смотрел на нариков, что ныкаются за гаражами и пускают по паре кубиков героина по венам. Мол, долбоебы, че сказать, сами свою жизнь испоганили. Но все это время не замечал во что сам превращается.       — Ау, — тихо произнёс Хенджин в темноту ночи, выпуская дым в открытое окно. Где-то вдалеке мигали огни ночного города, а внизу шумели тополя. В комнате воняло травкой. И Хван видел в этом свою эстетику. Лишь пара несторченных извилин в мозге голосила о том, что он большой ублюдок и нет ничего эстетичного в том, чтобы каждый день травить себя.

***

      Старенький Солярис жалобно скрипнул, когда Хенджин на полной скорости влетел в яму. Он специально выбрал эту улицу — самую разбитую во всем районе. Фары мигнули и погасли. Идеально.       — Да чтоб тебя, — процедил он сквозь зубы, изображая раздражение, хотя внутри всё пело от предвкушения.       До автомастерской дяди Чана оставалось метров двести. Хенджин заглушил двигатель и достал телефон.       — Йо, Чимин-а, — протянул он в трубку. — Слушай, тут такое дело…       — Опять машину угробил? — в голосе Чимина слышалась усмешка. — И дай угадаю — поедешь к дяде Чану?       — Завались по-братски, — буркнул Хенджин, чувствуя, как краснеют уши.       — Ага, значит, я прав. Передавай привет веснушчатому красавчику!       Хенджин сбросил звонок, проклиная проницательность друга. С того вечера прошла неделя, но он никак не мог выкинуть из головы рыжие волосы и россыпь веснушек. Даже дело от Минхо отошло на второй план, хотя времени оставалось всё меньше.       Мастерская встретила его запахом машинного масла и приглушенным рокотом двигателей. Из-под поднятого капота красного Мустанга торчали чьи-то ноги в потертых джинсах.       — Здрасьте, — Хенджин прочистил горло. — У меня тут проблема с…       Человек выбрался из-под капота, и у Хенджина перехватило дыхание. Феликс вытер руки промасленной тряпкой, оставив на щеке темный след. Его рабочий комбинезон был расстегнут до пояса, открывая черную майку местами проточенную молью.       — Проблема с чем? — голос у Феликса оказался неожиданно глубоким, с легкой хрипотцой.       — С… — Хенджин на секунду завис, — с фарами. И вообще…       Феликс усмехнулся:       — Давай глянем.       Они вышли на улицу. Закатное солнце окрасило небо в оранжевый, и веснушки Феликса словно засветились золотом. Он склонился над капотом, и Хенджин невольно залюбовался его профилем.       — Знаешь, — вдруг сказал Феликс, не поднимая головы, — я тебя помню. Ты тот самый парень, который вечно тусит у третьего подъезда на Лесной.       Хенджин напрягся:       — И что?       — Ничего, — Феликс выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза. — Просто думаю, что фары тут не единственная проблема, которую стоит починить.       В его взгляде не было осуждения — только какая-то спокойная уверенность. Хенджин почувствовал, как что-то сжалось в груди.       — Че ты имеешь в виду? — он попытался придать голосу привычную дерзость, но вышло неубедительно.       — Сам знаешь, — Феликс снова склонился над капотом. — Кстати, с фарами все в порядке. Просто контакты окислились. Сейчас почищу.       В этот момент у ворот мастерской взревел мотор. Черный BMW Минхо медленно проехал мимо, и Хенджин физически ощутил его тяжелый взгляд сквозь тонированное стекло.       — Знакомая тачка? — как бы между прочим спросил Феликс.       — Не особо, — соврал Хенджин. — Слушай, а может…       Его прервал звонок телефона. На экране высветилось «Минхо-хён».       — Мне пора, — Хенджин торопливо достал помятые купюры. — Сколько с меня?       — Нисколько, — Феликс покачал головой. — Это была пятиминутная работа.       — Но…       — Приезжай, если что-то серьезное случится, — в глазах Феликса мелькнула едва заметная улыбка. — С машиной или… не с машиной.       Телефон продолжал надрываться. Хенджин кивнул и быстро пошел к своему Солярису. Уже заводя двигатель, он услышал, как Феликс крикнул вслед:       — И завязывай с водниками на подоконнике!       Хенджин вздрогнул. Откуда он.? Впрочем, район маленький — все всё знают друг о друге.       Всю дорогу на встречу с Минхо он думал о золотых веснушках в закатном свете и о спокойной уверенности в глазах механика. А еще о том, что, кажется, впервые в жизни ему захотелось что-то изменить. Почему-то к Феликсу манило непонятной силой. Хвана обычно сложно заинтересовать и мутные типы с района вызывают лишь подозрения и полное недоверие. Но, повстречав Феликса, что-то внутри Хенджина дернулось и сорвалось. Что-то вроде спускового механизма сработало.

***

      — Ты меня вообще слушаешь? — холодный голос Минхо вернул Хенджина в реальность.       Они сидели в прокуренном баре на окраине района. Минхо неторопливо крутил в руках стакан с виски, его длинные пальцы были унизаны массивными кольцами. На нем как обычно черная кожаная куртка, джинсы и часы с гравировкой банды «LM».       — Да, хён, конечно, — Хенджин поспешно кивнул, хотя последние пять минут думал только о том, как солнце играло на веснушчатом лице Феликса.       — Повтори, что я сказал, — в его голосе звучит одна сталь и ни намека на юмор.       Повисла тяжёлая пауза. Где-то в глубине бара надрывно пел Цой про звезду по имени Солнце.       — Я… — начал Хенджин, но Минхо перебил его:       — Вот именно. Ты завис. А я, между прочим, говорю о деле, от которого зависит твоё будущее в районе.       Минхо наклонился ближе, и Хенджин невольно отпрянул. От хёна пахло дорогим парфюмом и опасностью. Хван всегда знал, что он не безразличен для Минхо. Поэтому сейчас такая близость устрашала. Минхо придвинулся еще ближе, заставляя их дыхания смешиваться. Он аккуратно заложил выбившуюся прядь волос Хвана ему за ухо, тыльной стороной ладони погладив по щеке. Хван сжался от этой внезапной близости, вздрогнув в момент, когда рука Минхо сжала внутреннюю сторону его бедра, а горячее дыхание обожгло ухо.       — Через три дня приходит товар. Много товара, — шепчет Ли, то поглаживая рукой бедро Хвана в опасной близости с пахом. — Твоя задача — забрать его из старого порта и доставить на точку. Справишься — получишь свою долю и место в команде. Облажаешься… — он положил руку на пах младшего и предупреждающе надавил.       Он не договорил, но и так было понятно. В их районе не прощали ошибок.       — Я всё сделаю, хён, — твёрдо сказал Хенджин, чувствуя, как по спине бежит холодок, а внизу завязывается узел возбуждения. Он никогда не отрицал того факта, что Минхо привлекает его в сексуальном плане, но связываться с Минхо и с этой стороны — это стать его послушной сучкой до гроба.       — Надеюсь. А теперь скажи мне, — Минхо откинулся на спинку стула, — что у тебя за дела с механиком?       Сердце пропустило удар.       — Ни… ничего. Фары барахлили.       — Да? — Минхо усмехнулся. — А я слышал, что ты уже третий раз за неделю там появляешься. То фары, то масло, то ещё что-то. У тебя такая хреновая тачка?       — Просто…       — Просто будь осторожен, — Минхо поднялся. — Не заигрывайся. У нас тут свой мир, у них — свой. Не стоит их смешивать.       Он положил на стол купюру и пакетик белого порошка и вышел, оставив Хенджина наедине с недопитым пивом и тяжёлыми мыслями.

***

      — Чувак, ты что, реально собрался завязывать? — Юнги смотрел на друга с недоверием.       Они сидели на крыше девятиэтажки — их любимом месте для серьёзных разговоров. Чимин устроился между ног своего парня, задумчиво выпуская дым колечками. Он выводил пальцами узоры на коленке Юнги, зная, как у него от этого тело мурашками покрывается.       — Не знаю, — честно ответил Хенджин. — Просто… может, хватит уже?       — Это из-за механика? — Чимин повернулся к нему. — Я видел, как ты на него смотришь.       — Да при чём тут… — начал Хенджин, но осекся. — Блять, пацаны, он другой совсем. Когда я с ним говорю, мне кажется…       — Что можно быть лучше? — тихо закончил Юнги. — Знакомо.       Он крепче обнял Чимина, и тот улыбнулся, запрокинув голову, позволяя парню положить ладонь на свою шею.       — Знаешь, когда мы с Юнги только начали встречаться, он тоже много чего переосмыслил, — сказал Чимин. — Помнишь, какой ты был, детка?       — Заткнись, — Юнги шутливо дернул его за волосы, но в глазах промелькнула нежность.       — Серьезно, хён, — Хенджин повернулся к ним. — Как вы это сделали? Как остались вместе, но при этом… ну, в районе?       — Просто решили, что мы важнее всего этого дерьма, — пожал плечами Юнги. — Но у нас была свобода выбора. А у тебя…       Он не договорил, но все поняли — предстоящее дело с Минхо могло всё изменить. Или разрушить.       Внезапно дверь на крышу скрипнула. Все обернулись — на пороге стоял Феликс с пакетом из супермаркета.       — Оу, — он замер. — Простите, я не знал, что тут кто-то есть. Я просто… я тут живу. В смысле, в этом доме.       — Да ладно, проходи, — махнул рукой Чимин. — Мы как раз о тебе говорили.       — Чимин, ебаный рот! — прошипел Хенджин, краснея.       Феликс усмехнулся и сел рядом с ними, достав из пакета банку колы.       — Правда? И что же вы обо мне говорили?       — Да так, — протянул Юнги. — О том, как некоторые личности постоянно ломают свои тачки.       Феликс рассмеялся, и от этого звука у Хенджина что-то перевернулось внутри.       — Кстати об этом, — Феликс повернулся к нему. — Завтра с утра пригоняй машину. Я посмотрю, что там с подвеской. И на этот раз возьму деньги.       — А может… — Хенджин сглотнул. — Может, сходим куда-нибудь? Вместо этого?       Повисла тишина. Чимин с Юнги синхронно уставились в небо, делая вид, что их тут нет. И они не слышат как их друг зовет другого на свидание.       — Может, — спокойно ответил Феликс. — Но сначала всё-таки починим твою машину. По-настоящему.       В его глазах плясали отблески заката, и Хенджин понял, что речь шла не только о подвеске. Где-то внизу проехал черный BMW, но впервые за долгое время Хенджину было всё равно. Хотя и одинокая капля холодного пота скатилась по спине.       — Значит, ты механик, — протянул Юнги, нарушая уютную тишину. — И давно в районе?       — Месяца три, — Феликс сделал глоток колы. — Дядя Чан старый друг моего отца. Когда я решил уйти из универа, он предложил работу.       — Уйти из универа? — Хенджин удивленно поднял брови. — Почему?       Феликс пожал плечами, разглядывая закатное небо:       — Не моё это было. Знаете, когда занимаешься чем-то только потому, что все вокруг говорят — надо? А потом понимаешь, что единственное, что приносит радость — это возиться с машинами в гараже.       — О, это Хенджин у нас тоже творческая личность, — усмехнулся Чимин. — Покажи ему свои рисунки.       — Завали ебальник, а, — Хенджин пихнул друга локтем, но Феликс уже заинтересованно повернулся к нему.       — Рисуешь?       — Так, балуюсь иногда… граффити в основном.       — Те работы на стене у школы — твои? — в голосе Феликса прозвучало искреннее восхищение. — С синими китами? Я каждый день мимо хожу, они потрясающие.       Хенджин почувствовал, как краснеет. Эти граффити он рисовал три ночи подряд, под кайфом, пытаясь выплеснуть что-то, что давно просилось наружу. В таком состоянии мир обычно кажется не настоящим. Будто ты сторонний зритель в каком-то выдуманном мире.       — Ага, его, — вмешался Юнги. — Только он обычно в странном состоянии это делает.       Повисла неловкая пауза. Феликс не изменился в лице, только задумчиво покрутил банку колы в руках:       — Знаешь, я видел твои работы и в обычном состоянии. На гаражах за рынком. Они тоже классные. Даже лучше.       Их взгляды встретились, и Хенджин почувствовал, как что-то екнуло в груди. В глазах Феликса не было ни жалости, ни осуждения — только какое-то спокойное понимание.       — Слушай, — вдруг сказал Феликс, — у меня есть друг, он владеет небольшой галереей. Уличное искусство, андеграунд, всё такое. Может, покажешь ему свои работы?       — Я… не знаю, — Хенджин замялся. — Это же просто…       — Ничего не «просто», — перебил его Чимин. — Хенджин, блин, сколько мы тебе говорили, что ты реально талантливый?       — Вот именно, — поддержал Юнги. — А то только и умеешь, что страдать на подоконнике.       — Опять вы за своё, — Хенджин закатил глаза, но внутри что-то теплело от поддержки друзей.       — А я бы посмотрел на твои работы, — тихо сказал Феликс. — Может, завтра после того, как с машиной разберёмся?       В этот момент где-то внизу завыла сигнализация, и Хенджин вздрогнул, вспомнив о предстоящем деле. Три дня. У него есть всего три дня, чтобы…       — Эй, — голос Феликса вернул его в реальность. — Всё в порядке?       — Да, просто… — Хенджин запнулся. — Знаешь, наверное, не завтра. Мне нужно кое-что сделать.       — Ладно, — легко согласился Феликс. — Тогда просто загляни в мастерскую, когда будешь готов. Не только с машиной, но и… с остальным.       Он поднялся, отряхнул джинсы и направился к выходу с крыши. У двери обернулся:       — И знаешь что, Хенджин? Те киты… они правда красивые. Но я уверен, что ты можешь создать что-то ещё лучше. Без всякой дури.       Когда дверь за ним закрылась, Чимин присвистнул:       — Вот это парень! Хён, кажется, наш Хенджини влип.       — По-крупному влип, — согласился Юнги, глядя на притихшего друга. — Только выбираться придётся самому.       Хенджин молчал, глядя на закатное небо. Где-то там, среди розовых облаков, ему чудились синие киты, плывущие сквозь городской смог к чему-то лучшему. К чему-то настоящему.

***

      Три часа ночи. Хенджин метался по своей маленькой квартире, как загнанный зверь. Руки дрожали, в висках стучало. Два дня. Оставалось всего два дня до дела Минхо, а он не мог собрать мысли в кучу.       Пластиковая бутылка на подоконнике манила, обещая привычное спокойствие. Хенджин схватил телефон.       — Зай… — его голос прозвучал хрипло. — Не спишь?       — Хенджин? — в сонном голосе Феликса промелькнуло беспокойство. — Что случилось?       — Я… — он сглотнул. — Можешь говорить? Просто говорить. О чём угодно.       Пауза. Потом тихий шорох простыней.       — Знаешь, — начал Феликс, — сегодня в мастерскую пригнали классическую Импалу 67-го года. Чёрную, как в «Сверхъестественном». Движок почти мёртвый, но я её выхожу. Такие машины — они как люди. Иногда кажется, что уже всё, конец, но потом…       Хенджин сполз по стене, прижимая телефон к уху. Глубокий голос Феликса обволакивал, уводил от края пропасти. Тело дрожало неимоверно. Ломка. Холодный пот валил градом, а голова разрывалась от боли.       — Расскажи ещё, — попросил он. — Про машины. Про что угодно.       И Феликс рассказывал — про свой первый мотоцикл, про драндулет отца, который он починил в четырнадцать, про мечту открыть собственную мастерскую. Его голос был как якорь, не дающий сорваться.       Где-то на середине истории про сломанный карбюратор в дверь постучали. Хенджин вздрогнул.       — Подожди, — шепнул он в трубку.       За дверью стояли Юнги и Чимин. Не спрашивая, зашли в квартиру.       — Феликс? — одними губами спросил Чимин, кивая на телефон. Хенджин кивнул.       — Спасибо, — сказал он в трубку. — Правда. Я… перезвоню завтра?       — Просто приходи в мастерскую, — ответил Феликс. — В любое время.       Когда звонок закончился, Чимин молча обнял друга. Юнги присел рядом, доставая сигареты.       — Ломает? — спросил он просто.       Хенджин кивнул, чувствуя, как по щекам текут слёзы и дрожа, затянулся сигаретой.       — Я не могу так больше, — прошептал он. — Но дело… Минхо не простит, если я соскочу.       — К чёрту Минхо, — вдруг жёстко сказал Чимин. — Знаешь, что будет, если ты попадёшься? Думаешь, он тебя прикроет?       — Я знаю хорошую клинику, — тихо добавил Юнги. — Недалеко от города. Поговорю с отцом, он поможет с деньгами.       — А дело?       — Придумаем что-нибудь, — Чимин крепче обнял его. — Главное — ты.       Они просидели так до рассвета — трое друзей на полу маленькой квартиры. Юнги рассказывал какие-то истории из своей бурной молодости, Чимин периодически подкалывал его, и понемногу дрожь в руках Хенджина утихала.       Когда первые лучи солнца окрасили стены в розовый, он вдруг сказал:       — Я хочу нарисовать его портрет. Феликса. Без этой дряни. Просто… его веснушки в утреннем свете.       Чимин улыбнулся:       — Начни с этого.       — Только сначала, — Юнги поднялся, подходя к подоконнику, — избавимся от этого.       Он взял пластиковую бутылку и остатки того, что было припрятано в ящике стола. Хенджин дёрнулся было остановить, но Чимин удержал его.       — Надо, Джинни, — мягко сказал он. — Надо.       Они спустились во двор и сожгли всё в мусорном баке. Хенджин смотрел, как пламя пожирает его прошлую жизнь, и чувствовал странную лёгкость.       — А теперь, — сказал Юнги, когда они поднялись обратно, — поспи немного. А потом…       — А потом я поеду в мастерскую, — закончил Хенджин. — Просто… поговорить.       Засыпая на диване под негромкую болтовню друзей, он подумал, что, может быть, впервые в жизни делает что-то правильное. Вот только чёрный BMW Минхо, припаркованный через дорогу, напоминал — до развязки осталось совсем немного. Он снился ему. Снилось как стоит над обрывам, а Минхо целится в него дулом пистолета. Как угрожает, что убьет его и все, что ему так дорого. Хенджину страшно.

***

      К мастерской Хенджин шёл пешком — нужно было проветрить голову. После бессонной ночи все чувства обострились: солнце било по глазам слишком ярко, звуки города казались слишком громкими. Но впервые за долгое время в голове было ясно.       У ворот мастерской курил незнакомый парень — высокий, с выкрашенными в пепельный цвет волосами.       — К Феликсу? — спросил он, окидывая Хенджина внимательным взглядом.       — Да.       — Он говорил, что ты придёшь, — парень затушил сигарету. — Я Чанбин, друг с галереей. Слышал, ты рисуешь?       Хенджин напрягся. Значит, Феликс уже рассказал о нём своим друзьям.       — Бро, расслабься, — усмехнулся Чанбин. — Я не кусаюсь. Феликс внутри, только он сейчас занят. Может, пока покажешь фотки своих работ?       Они устроились на старых покрышках у входа. Хенджин листал галерею в телефоне, Чанбин время от времени присвистывал и качал головой.       — А это что? — он увеличил фото синих китов. — Крутая работа. Но какая-то… нереальная. Ты под чем был?       — Я…       — Не парься, — Чанбин махнул рукой. — Все через это проходят. Вопрос в том, готов ли ты рисовать трезвым, чтобы твой же талант спустя время не убил тебя. Ты ведь не хочешь в клуб 27 к Лил Пипу.       — Лучше к Цою… Я пробовал сегодня утром, — тихо сказал Хенджин. — Первый раз за долгое время. Получилось… херово.       — А реальность она всегда такая — херовая, зато честно. Обычно потому и становятся зависимыми. Потому что под дозой мир не такой херовый. Но он не настоящий, — раздался знакомый голос.       Феликс стоял в дверях мастерской, вытирая руки. На щеке снова было масляное пятно, и у Хенджина зачесались пальцы — стереть, прикоснуться.       — Привет, — хрипло сказал он.       — Привет, — Феликс улыбнулся. — Спасибо за ночной звонок. Ты как?       — Нормально, — соврал Хенджин, но под внимательным взглядом веснушчатого механика сдался. — Хуево, если честно. Но я…       Договорить он не успел. Со стороны улицы раздался рёв мотора, и у ворот мастерской остановился знакомый чёрный BMW.       — Твою мать, — выдохнул Хенджин. — Блядство.       Минхо вышел из машины медленно, картинно. В чёрной рубашке и тёмных очках он казался воплощением того мира, от которого Хенджин пытался убежать.       — А я смотрю, ты времени зря не теряешь, — протянул он, подходя ближе. — Машину чинишь?       — Хён…       — Завтра в десять, — оборвал его Минхо. — Не опаздывай.       Он окинул презрительным взглядом мастерскую, задержавшись на Феликсе.       — Милое местечко. Надеюсь, оно того стоит.       Когда BMW скрылся за поворотом, Чанбин присвистнул:       — Ничего себе у тебя знакомые.       — Это… сложно, — Хенджин опустил голову.       — Эй, — Феликс вдруг оказался совсем близко. От него пахло машинным маслом и чем-то цитрусовым. — Пойдём, покажу тебе кое-что.       Он провёл Хенджина через мастерскую к небольшой комнате в задней части здания. Там, у стены, стоял мольберт и лежали краски.       — Я подумал… может, попробуешь здесь? — Феликс замялся. — Тут тихо, никто не побеспокоит. И я рядом, если что.       Хенджин смотрел на чистый холст, и руки снова начинали дрожать. Но не от ломки — от желания рисовать.       — Я могу… прямо сейчас?       — Конечно, — Феликс улыбнулся. — Только один уговор — никакой дури. Хочешь курить — вот сигареты. Хочешь психовать — психуй. Хочешь говорить — говори. Но рисуй чистым.       — А ты… побудешь со мной?       — Сколько нужно.       Феликс устроился на старом кресле с журналом про автомобили. Хенджин взял кисть. Руки тряслись, но когда он провёл первую линию, что-то внутри щёлкнуло и встало на место. Он рисовал веснушки — россыпь золотых точек на светлой коже. Рисовал глаза, в которых отражалось закатное небо. Рисовал улыбку, от которой внутри становилось тепло.       Время остановилось. Был только холст, кисть и присутствие Феликса за спиной. И первый раз за долгое время не хотелось убежать от реальности. Хотелось остаться здесь. Желательно навсегда. Под пристальным взглядом этого солнечного зайчика, провоняться красками и машинным маслом и быть счастливым.       — Красиво, — тихо сказал Феликс, когда Хенджин наконец отложил кисть. — Это… я?       — Прости, я не спросил…       — Тшш, — Феликс встал рядом, разглядывая портрет. — Знаешь, что в нём особенного?       — Что?       — Он настоящий. Как и ты сейчас.       Их взгляды встретились, и Хенджин понял — пути назад больше нет. Завтра в десять всё изменится. Но сейчас, в этой маленькой комнате, пахнущей краской и машинным маслом, существовало только это мгновение.       — Феликс, я…       — Я знаю, — просто ответил тот. — Просто помни — ты можешь всё изменить. В любой момент.       За окном проехал чёрный BMW, напоминая — время почти вышло. Но впервые Хенджин был готов сделать выбор.

***

      9:43. Хенджин сидел в своей машине возле старого порта, нервно постукивая пальцами по рулю. Утренний туман ещё не рассеялся, превращая ржавые контейнеры и краны в размытые силуэты.       Телефон завибрировал. «Зая» — высветилось на экране.       — Привет, — голос Феликса звучал обеспокоенно. — Ты не приехал рисовать.       — Прости, я…       — Где ты?       Хенджин закрыл глаза. Вчерашний портрет всё ещё стоял перед глазами — первая честная работа за долгое время.       — В порту. У меня тут дело…       — Хенджин, — Феликс произнёс его имя так, будто это было что-то хрупкое. — Не надо.       — Я должен. Минхо-хён…       — Ты никому ничего не должен, — в глубоком голосе Феликса зазвенела сталь. — Особенно ему.       9:47. Из тумана появился чёрный BMW.       — Мне пора.       — Подожди! — Феликс вдруг заговорил быстро, сбивчиво. — Помнишь тех китов? На стене у школы? Ты рисовал их, потому что должен был кому-то? Или потому что они жили внутри тебя и просились наружу?       — Я…       — Просто ответь.       — Они снились мне, — тихо сказал Хенджин. — Месяц подряд. Как будто плыли сквозь туман и звали куда-то. Я не мог не нарисовать их.       — Вот именно, — в голосе Феликса послышалась улыбка. — Ты художник, Хенджин. Не торчок, не шестёрка Минхо. Художник.       9:51. Из BMW вышли трое — сам Минхо и два его бугая.       — Феликс, я правда должен идти.       — Нет, не должен, — теперь в его голосе звучала почти мольба. — Приезжай в мастерскую. Прямо сейчас. Я покажу тебе ту Импалу, помнишь? Мы можем…       — Хенджин! — голос Минхо разрезал туман. — Время.       9:53.       — Прости, — прошептал Хенджин и нажал отбой.       Он вышел из машины. Ноги дрожали — то ли от утреннего холода, то ли от ломки. Последняя доза была давно.       — Опаздываешь, — холодно сказал Минхо. — На складе двенадцать ящиков. Грузишь и везёшь по адресу. Справишься?       — Да, хён.       — И ещё, — Минхо вдруг оказался совсем близко. — Я слышал, ты завязать собрался? Из-за этого… механика?       Хенджин вздрогнул.       — Я…       — Знаешь, что бывает с теми, кто соскакивает в последний момент? — в голосе Минхо звучал лёд. — Особенно если они слишком много знают?       9:57.       Телефон снова завибрировал. На этот раз писал Чимин: «Где ты??? Феликс психует. Мы все психуем. Бро, не делай глупостей»       И следом от Юнги: «Помнишь, что я говорил про клинику? Предложение в силе. Вытащим тебя»       9:58.       — Ну? — Минхо щёлкнул пальцами. — За работу.       Хенджин посмотрел на склад, где ждали двенадцать ящиков с тем, что разрушило его жизнь. Посмотрел на чёрный BMW — символ того мира, в котором он увяз. Посмотрел на свои дрожащие руки. А потом вспомнил веснушки Феликса в утреннем свете. Синих китов, плывущих сквозь туман. Первую честную картину за долгое время.       9:59.       — Нет, — тихо сказал он.       — Что? — Минхо приподнял бровь.       — Я сказал — нет, — голос окреп. — Я не буду этого делать.       Повисла тишина. Где-то вдалеке завыла сирена.       — Ты понимаешь, что только что подписал себе приговор? — почти ласково спросил Минхо.       10:00.       И в этот момент со стороны въезда в порт раздался рёв моторов. Из тумана вынырнули три машины — потрёпанный Мерседес Юнги, древний Форд дяди Чана и классическая Импала.       — Какого… — начал Минхо, но договорить не успел.       Из машин вышли Юнги, Чимин, Чанбин, дядя Чан и… Феликс. У дяди Чана в руках была монтировка, у Чанбина — бита.       — Думаю, тебе лучше уехать, — спокойно сказал Феликс, подходя к Хенджину. — И забыть сюда дорогу.       — Ты не понимаешь, во что ввязываешься, мальчик, — процедил Минхо.       — Зато я понимаю, — вдруг подал голос дядя Чан. — Помнишь меня, Ли Минхо? Десять лет назад ты точно так же пытался подмять под себя восточный район. Но что-то не срослось, да?       Минхо побледнел. Его бугаи переглянулись.       — Это не конец, — бросил он, разворачиваясь к машине.       — Конец, — твёрдо сказал Хенджин. — Для меня — конец.       Когда чёрный BMW скрылся в тумане, колени у Хенджина подкосились. Феликс подхватил его, крепко обнимая. У Хвана все сжалось внутри. От страха, тревоги, неописуемых чувств к этому парню.       — Ты справился, — прошептал он. — Ты справился.       — Как вы…       — Феликс позвонил мне, — сказал дядя Чан. — А я позвонил кое-кому в полицию. Через пять минут тут будет опергруппа. Минхо уже не соскочит.       — А теперь, — Юнги положил руку на плечо друга, — едем в клинику. Пора завязывать с этим дерьмом.       Хенджин кивнул, всё ещё чувствуя тепло объятий Феликса.       — Спасибо, — сказал он. — Всем спасибо.       — Нарисуешь нам что-нибудь, когда вернёшься, — улыбнулся Чанбин. — Что-нибудь настоящее.       Туман начинал рассеиваться. Где-то вдалеке выли полицейские сирены. А Хенджин смотрел на веснушки Феликса и думал, что, кажется, впервые в жизни действительно проснулся.

***

      Белые стены палаты давили. Третий день в клинике казался бесконечным. Хенджин лежал на узкой койке, кутаясь в больничное одеяло — его знобило, несмотря на тёплый летний день за окном.       — Телефон, — хрипло сказал он медсестре. — Можно?       Она покачала головой:       — Только через неделю. Таковы правила.       — Но там… он ждёт. Они все ждут.       — И подождут ещё, — её голос смягчился. — Сейчас главное — ты сам.       Когда она ушла, Хенджин перевернулся на бок, подтягивая колени к груди. Перед глазами плыло. Каждая клетка тела кричала, требуя привычной дозы. Он попытался думать о веснушках Феликса, о его улыбке, о запахе машинного масла и цитрусов — но реальность распадалась на осколки.       — Больно, — прошептал он в пустоту палаты. — Как же больно.       Где-то в коридоре капала вода. Кап. Кап. Кап. Как секунды, растянутые в вечность.

***

      — К тебе посетители.       Хенджин с трудом открыл глаза. Прошла неделя? Месяц? Время потеряло смысл. В дверях стояли Юнги и Чимин. У Чимина глаза были на мокром месте.       — Господи, Джинни… — он бросился к кровати, крепко обнимая друга.       — Тише, — Юнги положил руку на плечо своему парню. — Ему всё ещё больно.       — Как… — голос не слушался. — Как там?       — Минхо взяли, — Юнги присел на край кровати. — Нашли всё — и в порту, и на складах. Он долго не выберется.       — А…       — Феликс в порядке, — Чимин погладил его по руке. — Скучает. Передал кое-что.       Он достал из рюкзака альбом и карандаши.       — Сказал, когда будет совсем плохо — рисуй. Что угодно. Просто выпускай это наружу.       Хенджин провёл пальцами по обложке альбома. Руки дрожали.       — Я не могу, — прошептал он. — Всё плывёт. Пальцы не слушаются.       — Тогда просто держись, — Юнги сжал его плечо. — Мы с тобой. Все с тобой.

***

      На десятый день ему разрешили позвонить. Хенджин трясущимися пальцами набрал номер.       — Привет, — голос Феликса был как глоток свежего воздуха. — Как ты?       — Хреново, — честно ответил он. — Но… живой.       — Я скучаю.       — Я тоже, — Хенджин сглотнул. — Прости, что я такой сейчас. Слабый.       — Ты не слабый, — в голосе Феликса зазвенела сталь. — Ты сильнее всех, кого я знаю. Знаешь почему?       — Почему?       — Потому что ты выбрал жизнь. Настоящую жизнь, а не то дерьмо, что было раньше. И я… я горжусь тобой.       Хенджин почувствовал, как по щекам текут слёзы.       — Я пытаюсь рисовать, — сказал он. — Но получается только мазня. Руки трясутся.       — Ничего, — в голосе Феликса улыбка. — Я же говорил — главное, чтобы честно. А твои киты подождут.       — Знаешь, что я видел сегодня во сне?       — Что?       — Нас. В твоей мастерской. Ты возишься с машиной, я рисую. И пахнет машинным маслом и красками. И… всё хорошо.       — Это не сон, — тихо сказал Феликс. — Это будущее. Наше будущее. Просто дойди до него.       — Я дойду, — пообещал Хенджин. — Только… не отпускай меня, ладно?       — Никогда.

***

      На двенадцатый день он впервые смог удержать карандаш. Линии получались кривыми, дрожащими, но это было уже что-то. Он рисовал мастерскую — такой, какой она ему запомнилась. Старые покрышки у входа. Инструменты на верстаке. Солнечный свет, падающий через пыльные окна.       — Неплохо, — сказала медсестра, заглянув в палату. — С каждым днём будет легче.       Хенджин кивнул. В углу листа он нарисовал маленького кита, плывущего сквозь облака машинного масла. Кит улыбался.

***

      На пятнадцатый день дрожь в руках почти прошла. Он сидел у окна, набрасывая портрет Феликса по памяти — каждую веснушку, каждую черточку.       — Красиво, — раздался голос от двери.       Хенджин обернулся. Там стоял Чанбин с букетом каких-то нелепых полевых цветов.       — Это от всех нас, — сказал он, кладя цветы на тумбочку. — Как ты?       — Уже лучше, — Хенджин показал руки. — Почти не трясутся.       — Отлично, — Чанбин плюхнулся на стул. — Потому что у меня для тебя предложение. Помнишь, я говорил про галерею?       Хенджин напрягся:       — Да?       — Через два месяца у нас выставка молодых художников. Уличное искусство, свободный стиль. Есть место для твоих работ.       — Но я же…       — Именно поэтому, — перебил его Чанбин. — Ты проходишь через это дерьмо не просто так. У тебя есть история. И ты можешь рассказать её через искусство.       Хенджин посмотрел на свой рисунок. На веснушки, которые он знал наизусть. На маленького кита в углу.       — Я попробую, — тихо сказал он.       — Вот и отлично, — Чанбин встал. — Феликс будет рад. Он, знаешь ли, всем уши прожужжал о своём талантливом парне.       — Своём… что?       — Ой, — Чанбин прикрыл рот рукой. — Кажется, я спойлернул. Забудь.       Но Хенджин уже улыбался — впервые за эти бесконечные пятнадцать дней. Его парень. Его Феликс. Его будущее. Может быть, всё действительно будет хорошо. Может у него есть шанс на жизнь без этого дерьма, без проблем с законом, без угроз Минхо и вечного звука двигателя его машины в голове. Жизнь, в которой только он, Феликс, друзья, любимое занятие.

***

      Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут. Хенджин считал время до выписки, как когда-то считал минуты до очередной дозы. Только теперь это было время возвращения к жизни, а не бегства от неё.       — Нервничаешь? — спросила лечащий врач, ставя последнюю подпись в документах.       — Есть немного, — Хенджин одёрнул рукава свежей футболки, которую принёс Чимин. — Там… всё изменилось?       — Нет, — она улыбнулась. — Изменился ты. И это главное.       В коридоре ждали Юнги и Чимин. Последний сразу же повис на шее друга:       — Наконец-то! Господи, ты даже выглядишь по-другому!       — Правда? — Хенджин неуверенно улыбнулся.       — Серьёзнее стал, — кивнул Юнги. — И взгляд чище.       Они шли к машине, и Хенджин жадно вдыхал летний воздух. Всё казалось таким ярким, почти нереальным — зелень деревьев, синее небо, звуки города.       — А где… — начал он, но Чимин перебил:       — Феликс ждёт в мастерской. Сказал, у него для тебя сюрприз.       Сердце пропустило удар. Тридцать дней он жил мыслями о этой встрече, представлял её сотни раз. И вот теперь…       — А вдруг я ему… не понравлюсь? — тихо спросил он. — Теперь, когда я…       — Дурак, — припечатал Чимин. — Он все тридцать дней с ума сходил. Каждый день звонил, спрашивал как ты. Этот придурок даже спать в мастерской начал, представляешь? Говорит, так ближе к твоим рисункам, а значит и к тебе.       — Он оставил твой портрет, — добавил Юнги. — Тот, последний. Повесил его прямо над верстаком.       В горле встал ком. Хенджин отвернулся к окну, пряча повлажневшие глаза. Он счастлив, так счастлив, что земля уходит из-под ног.       Мастерская встретила их привычным запахом масла и металла. У входа по-прежнему лежали старые покрышки, на которых они с Чанбином разговаривали в тот день. Казалось, прошла целая вечность.       — Эй! — раздался знакомый голос из глубины гаража. — Подождите минутку!       Что-то загрохотало, послышались торопливые шаги, и вот…       Феликс стоял перед ним — взъерошенный, в измазанном масляном комбинезоне, с неизменным пятном на щеке. Его веснушки казались ещё ярче, чем в воспоминаниях.       — Привет, — хрипло сказал Хенджин.       — Привет, — Феликс сделал шаг вперёд. — Можно?..       Хенджин кивнул, и в следующий момент оказался в крепких объятиях. От Феликса пахло машинным маслом, цитрусовым одеколоном и… домом.       — Я скучал, — прошептал Феликс ему в шею. — Чёрт, как же я скучал.       — Кхм, — подал голос Юнги. — Мы, пожалуй, пойдём. Чимин, не реви.       — Я не реву! — шмыгнул носом Чимин. — Просто… они такие… а-а-а…       Когда звук шагов стих, Феликс наконец отстранился, но не убрал руки с плеч Хенджина.       — Ты как? — спросил он, внимательно вглядываясь в его лицо.       — Странно, — честно ответил Хенджин. — Всё кажется слишком… настоящим.       — Это потому что оно и есть настоящее, — Феликс улыбнулся. — Пойдём, покажу кое-что.       Он взял Хенджина за руку — так естественно, будто делал это всегда — и повёл вглубь мастерской. В той самой комнате, где месяц назад Хенджин рисовал его портрет, теперь стояли несколько мольбертов и целый стеллаж с красками.       — Это… — Хенджин запнулся.       — Твоя студия, — Феликс слегка сжал его руку. — Ну, если ты хочешь. Чанбин сказал, тебе нужно готовиться к выставке, и я подумал…       — Я не знаю, что сказать.       — Скажи «да», — Феликс развернул его к себе. — Скажи, что останешься. Что будешь рисовать здесь. Что позволишь мне быть рядом.       Хенджин посмотрел в его глаза — такие яркие, живые, настоящие.       — Я всё ещё… не в порядке, — тихо сказал он. — Бывают моменты, когда хочется… Когда руки дрожат и кажется, что единственный выход…       — Я знаю, — Феликс провёл пальцем по его щеке. — И буду рядом. В любой момент. Просто позови — и я приду. Как тогда, ночью, помнишь?       Хенджин помнил. Тот звонок в три часа ночи, когда реальность рассыпалась на осколки, а голос Феликса был единственным якорем.       — Почему ты… со мной? — спросил он. — После всего?       — Потому что ты настоящий, — просто ответил Феликс. — Даже когда пытался спрятаться от себя — всё равно оставался настоящим. Твои киты. Твои рисунки. Твоя боль. Всё настоящее.       Он помолчал и добавил:       — И потому что я, кажется, влюбился. В того парня, который смотрел на меня из-под чёлки, сидя на подоконнике. В того, кто специально сломал машину, чтобы поговорить со мной. В того, кто нашёл в себе силы всё изменить.       Хенджин почувствовал, как к глазам подступают слёзы: — Я не заслуживаю…       — Заслуживаешь, — перебил его Феликс. — Ещё как заслуживаешь. И я докажу тебе это. Каждый день буду доказывать, пока ты сам не поверишь.       А потом он поцеловал его — мягко, осторожно, будто спрашивая разрешения. И Хенджин ответил, чувствуя солёный вкус на губах — не понять, чьи это слёзы.       Где-то на стене тихо тикали часы. За окном шумел летний день. Пахло краской, машинным маслом и счастьем.       — У тебя пятно на щеке, — прошептал Хенджин, когда они наконец оторвались друг от друга.       — Знаю, — улыбнулся Феликс. — Специально не вытер. Ты же любишь рисовать меня таким.       — Люблю, — Хенджин провёл пальцем по россыпи веснушек. — И тебя люблю. Даже когда пытался спрятаться от всего — тебя любил.       — Я знаю, милый, — в глазах Феликса плясали искорки. — Я знаю.       В этот момент в дверь деликатно постучали.       — Эм, — голос Чанбина звучал смущённо. — Простите что прерываю, но у нас тут небольшая проблема со стеной для выставки. Нужен совет художника.       Феликс рассмеялся:       — Иди. Твоё искусство зовёт. А я пока закончу с той Импалой.       — Останешься сегодня? — спросил Хенджин, уже у двери.       — Останусь, — кивнул Феликс. — И завтра. И послезавтра. Столько, сколько нужно.       Выходя из комнаты, Хенджин поймал своё отражение в старом зеркале на стене. Чимин был прав — он действительно выглядел по-другому. Живым.       Вечер заливал небо малиновыми красками, прохладный ветер покрывал кожу мурашками. Тихо и спокойно, вдали слышатся звуки проезжающих автомобилей и впервые Хван не прислушивается, чтобы услышать знакомый звук двигателя BMW.       — Не подглядывай, — Феликс вёл Хенджина по лестнице, закрыв его глаза ладонями. От его пальцев пахло машинным маслом и апельсиновым мылом.       — Как ты умудрился затащить сюда диван? — усмехнулся Хенджин, осторожно переступая через ступеньки.       — У меня были помощники. Юнги матерился, конечно, но Чимин был в восторге от идеи.       — Готов? — шепнул Феликс ему на ухо, и по спине пробежали мурашки.       — Давай уже.       Феликс убрал руки, и Хенджин замер. Старый потёртый диван стоял у самого края крыши, укрытый пледами и подушками. Вокруг горели свечи в стеклянных банках, а над головой раскинулось малиновое небо с одинокой звездой.       — Это… — Хенджин сглотнул комок в горле.       — Наше место, — Феликс обнял его сзади, положив подбородок на плечо. — Помнишь, как мы здесь впервые поговорили? Когда ты собирался бросить?       — Помню каждую секунду.       Они устроились на диване, закутавшись в плед. Феликс притянул Хенджина к себе, и тот положил голову ему на грудь, слушая ровное биение сердца.       — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Хенджин, глядя на мерцающие огни города внизу.       — Что?       — Что угодно. Как тогда, по телефону. Когда твой голос был единственным, что держало меня на плаву.       Феликс задумчиво провёл пальцами по его волосам: — Знаешь, я ведь каждый день ходил мимо твоих китов у школы. Ещё до того, как мы познакомились. И каждый раз останавливался, пытаясь понять — что чувствовал художник, когда рисовал их? Почему они такие… свободные и печальные одновременно?       — А потом? — тихо спросил Хенджин.       — А потом я увидел тебя у подъезда. И что-то щёлкнуло. Я понял — это ты. Твоя душа на той стене.       Хенджин приподнялся на локте, заглядывая в глаза Феликса: — Почему ты не прошёл мимо? Тогда, в первый раз? Ведь было видно, что я…       — Потому что за всей этой мишурой — крашеными волосами, дурью, понтами — я видел настоящего тебя. Того, кто рисует китов. Того, кто умеет любить так глубоко, что это причиняет боль.       Феликс притянул его ближе, целуя — медленно, нежно, будто у них была вся вечность впереди. Его пальцы скользнули под футболку Хенджина, очерчивая линию позвоночника, и тот вздрогнул от прикосновения.       — Холодно? — прошептал Феликс.       — Нет, — Хенджин покачал головой. — Просто… иногда не верится, что это всё взаправду. Ты. Мы. Эта крыша.       — Поверь, — Феликс сжал его ладонь. — Я никуда не денусь.       А дальше как в тумане. Поцелуи. Мокрые, горячие. Укусы. До синевы на коже. Низ живота обжигает пламенем и скрючивает. Феликс под Хваном выглядит идеально, влажно, с помутневшим взглядом. Хенджин чувствует себя под кайфом когда входит в Феликса. Глаза закатывает и губы грызет. И свои, и чужие. Слишком хорошо. Слишком много чувств и эмоций. Кожа от касаний горит пламенем и прохладный ветер вовсе не остужает. Компания парней под подъездом точно слышит стоны Феликса. Но им все равно, пусть каждый слышит как они любят друг друга.       Они лежали, глядя на звёзды. Пытались восстановить сбитое напрочь дыхание. Где-то внизу шумел ночной город, но здесь, на крыше, существовал только их маленький мир — освещённый свечами, укутанный пледом, пропитанный запахом машинного масла и любви.       — Знаешь, что я хочу нарисовать? — вдруг сказал Хенджин.       — Что?       — Нас. Здесь. Под звёздами. И китов — они будут плыть по ночному небу, как по океану. И твои веснушки будут как созвездия.       — Ты такой романтик, — рассмеялся Феликс, но в его глазах блестели слёзы.       — Это ты сделал меня таким, — Хенджин приподнялся, нависая над ним. — Ты вернул мне способность видеть красоту. Чувствовать. Любить.       Феликс потянулся к нему, и их губы встретились — на этот раз поцелуй был глубже, требовательнее. Пальцы Феликса путались в волосах Хенджина, притягивая ближе, ещё ближе.       — Останешься сегодня? — выдохнул Хенджин, когда они оторвались друг от друга.       — А ты как думаешь? — Феликс улыбнулся той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. — Я же говорил — никуда не денусь.       Свечи медленно догорали, отбрасывая причудливые тени. Звёзды мерцали в бархатном небе. А они лежали, переплетясь телами и душами, и это было правильно. Это было настоящее. Без наркоты. Настоящее не херовое.       — Люблю тебя, зай, — прошептал Хенджин в веснушчатую шею.       — И я тебя, мой художник, — отозвался Феликс.

***

      Утро начиналось с запаха кофе и машинного масла. Хенджин открыл глаза и улыбнулся, услышав, как Феликс напевает что-то на кухне их маленькой квартиры. Три месяца прошло с того вечера на крыше, а он всё ещё не мог привыкнуть к этому чувству — просыпаться и знать, что ты дома.       — Милый, вставай! — донеслось с кухни. — У тебя через час встреча с Чанбином!       Хенджин застонал, зарываясь лицом в подушку. От неё пахло цитрусовым шампунем Феликса.       — Не хочу, — пробурчал он. — Давай скажем, что я заболел?       Феликс появился в дверях спальни с двумя чашками кофе. В старой майке и домашних шортах, с растрепанными волосами и россыпью веснушек — такой родной, что сердце щемило.       — Нет уж, — он поставил чашки на тумбочку и плюхнулся на кровать. — Выставка через неделю, а у тебя ещё две работы не закончены.       — Может, я не хочу их заканчивать, — Хенджин притянул его к себе, утыкаясь носом в шею. — Может, я хочу остаться здесь. С тобой.       Феликс рассмеялся, но не отстранился:       — У меня, между прочим, тоже работа. Импала не починится сама.       — К чёрту Импалу.       — Ага, так я и передам клиенту — извините, мой парень не отпускает меня с кровати.       Они оба рассмеялись. Это стало их утренним ритуалом — притворная борьба за право ещё пять минут понежиться в постели.       Внезапно Хенджин помрачнел: — Знаешь, иногда я просыпаюсь и думаю — а вдруг это сон? Вдруг я всё ещё там, на подоконнике, с водником?       Феликс развернулся к нему, становясь серьёзным:       — Эй. Посмотри на меня.       Хенджин поднял глаза. Феликс провёл пальцем по его скуле:       — Это реально. Мы реальны. И знаешь, что ещё реально? То, что если ты сейчас же не встанешь, опоздаешь на встречу, и Чанбин открутит мне голову.       — Ладно-ладно, — Хенджин со стоном поднялся. — Но вечером ты мой.       — Договорились, — Феликс чмокнул его в нос. — А теперь марш в душ!

***

      День в мастерской тек своим чередом. Хенджин работал в своём углу над картиной для выставки — большим полотном, где синие киты плыли сквозь городской смог к звёздам. Феликс возился с очередной машиной, периодически что-то напевая себе под нос. Хван постоянно возвращался мыслями к тому, а что если бы Феликс не появился бы в его жизни? Он бы сторчался и умер или спустя время грел лавку на зоне.       — Эй, художник, — позвал Ли. — Помоги мне на минутку?       Хенджин отложил кисть и подошёл к нему. Феликс лежал под машиной, видны были только ноги в заляпанном комбинезоне.       — Подай вон тот ключ, пожалуйста.       Хенджин взял инструмент, присев рядом:       — Знаешь, мне нравится это.       — Что?       — Вот это всё. Ты возишься с машинами, я рисую. Мы вместе обедаем. Ты ругаешься на непослушный карбюратор, я — на кривые линии. Просто… жизнь.       Феликс выбрался из-под машины, оставив очередное масляное пятно на щеке:       — Мне тоже нравится. Особенно когда ты так задумчиво смотришь на меня, пока рисуешь.       — Я не…       — Нет, смотришь, — Феликс ухмыльнулся. — И это мило.       Феликс как никто другой мог смутить и Хвану сносит от этого голову. Он притянул Феликса к себе и прошептал на ухо тихое «люблю», тут же впиваясь в его губы. Поцелуй быстрый и смазанный, но от этого не менее сладкий с нежный. Ли смеется в губы, притягивая Хвана за талию к себе ближе. У Хенджина кружится голова. Он подхватывает любимого на руки и сажает на капот машины. Не отрываясь от поцелуя, небрежно расстегивает пуговицы на комбинезоне Ли, руками пробираясь под его майку.       — Милый… Ммм.       — Тише, зай.       Хван всасывает кожу на шее Ли, оставляя на ней красное пятно, целует, а Феликс лишь тянется ближе, крепче.       В этот момент в мастерскую ввалились Юнги и Чимин.       — О, голубки на месте! — радостно возвестил Чимин. — Как насчёт пиццы? Мы заказали на всех.       — И пива, — добавил Юнги, поднимая пакет.       Хенджин напрягся. Феликс мгновенно, сжимая его руку:       — Только газировка для нас.       — Точняк, прости, — Юнги смутился. — Я не подумал…       — Всё нормально, — Хенджин выдавил улыбку. — Я справляюсь. И вообще-то вы нам помешали, пидоры.       Это была правда. День за днём, с поддержкой Феликса и друзей, он учился жить заново. Бывало трудно — особенно когда накатывали воспоминания или когда тряслись руки от желания уйти в забытье. Но теперь у него был якорь.       — От пидора слышу, — буркнул Юнги.       Они устроились прямо на полу мастерской, расстелив старые газеты. Чимин взахлёб рассказывал о своих танцевальных занятиях, Юнги подкалывал его, но смотрел с такой нежностью, что сердце порхало. Они говорили обо всем и ни о чем одновременно. Хорошо.       — А ты как, Джинни? — спросил Чимин. — Готов к выставке?       — Почти, — Хенджин прислонился к плечу Феликса. — Осталось две работы. Самые сложные.       — Почему сложные? — поинтересовался Юнги.       — Потому что они о нём, — тихо сказал Феликс. — О нас.       Хенджин кивнул:       — Одна — о том, как я был потерян. Вторая — о том, как нашёлся.       — Знаете что? — вдруг сказал Чимин. — Вы, блин, такие… правильные вместе. Как пазл сложился.       Феликс молча поцеловал Хенджина в висок, оставив очередное масляное пятно.       Вечером они лежали в постели, уставшие, но счастливые. Феликс читал какой-то автомобильный журнал, Хенджин набрасывал эскизы в альбоме.       — Что рисуешь? — сонно спросил Феликс.       — Тебя. Опять.       — Ммм, — Феликс отложил журнал. — И как я выгляжу на этот раз?       — Как всегда — самый красивый механик в мире.       — Льстец, — Феликс потянулся к нему за поцелуем. — А ещё?       — А ещё самый добрый, — поцелуй в шею, — самый понимающий, — в ключицу, — самый…       — Так, стоп, — рассмеялся Феликс. — А то мы опять не выспимся.       — И что? — Хенджин приподнялся на локте. — Завтра суббота.       — А у тебя встреча с Чанбином.       — Чёрт, точно.       Они помолчали, просто наслаждаясь присутствием друг друга.       — Знаешь, о чём я думаю? — вдруг сказал Феликс.       — М?       — О том, что я чертовски счастлив. Вот так просто — лежать с тобой, говорить обо всём на свете, видеть, как ты рисуешь. Даже когда ты ворчишь по утрам или разбрасываешь кисти по всей квартире.       Хенджин почувствовал, как к глазам подступают слёзы:       — Я тоже. Даже когда ты оставляешь масляные следы везде или забываешь купить молоко.       — Особенно тогда, — улыбнулся Феликс. — Потому что это и есть любовь, правда? Не только романтика и страсть, но и… будни. Простые, уютные будни.       — Правда, — Хенджин прижался ближе. — Спасибо, что спас меня.       — Ты сам себя спас, — Феликс поцеловал его в макушку. — Я просто был рядом.       За окном шумел ночной город. Где-то вдалеке играла музыка. А они лежали в своей маленькой квартире, в своём маленьком мире, и это было правильно. Это было настоящее.

***

      Неделя до выставки. Хенджин стоял перед почти готовой картиной в мастерской, когда телефон завибрировал. Незнакомый номер. Что-то внутри красным светом маячило, крича о том, что не стоит брать трубку. Но Хван который раз не прислушивается к себе.       — Алло?       — Соскучился, Хенджини?       Голос Минхо. Такой же холодный, как и полгода назад. Колени подкосились, и Хенджин опустился на стул.       — Ты… — голос сорвался. — Как ты…       — Условно-досрочное, — в трубке послышался смешок. — За примерное поведение. Забавно, правда? А знаешь, что ещё забавнее? Я всё это время думал о тебе. О том, как ты меня сдал.       — Я никого не…       — Заткнись, — оборвал его Минхо. — Слушай внимательно. У тебя выставка через неделю, я знаю. Такое важное событие. Было бы жаль, если бы что-то случилось. С мастерской, например. Или с твоим… механиком.       Сердце пропустило удар.       — Не смей, — выдохнул Хенджин. — Только попробуй его тронуть…       — О, так он действительно важен для тебя? — Минхо хмыкнул. — Тогда слушай. Ты знаешь, где меня найти. Приходи сегодня в десять. Один. Поговорим… как старые друзья.       Звонок оборвался. Хенджин сидел, сжимая телефон побелевшими пальцами. В голове шумело.       — Эй, ты в порядке?       Феликс стоял в дверях, вытирая руки тряпкой. На щеке привычное масляное пятно, в глазах — беспокойство.       — Да, — Хенджин попытался улыбнуться. — Просто… устал немного.       — Точно? — Феликс подошёл ближе, положил руку на плечо. — Ты бледный какой-то.       — Правда, всё нормально, — Хенджин поднялся, избегая его взгляда. — Слушай, я… мне нужно кое-куда сходить вечером.       — Куда? — в голосе Феликса появилась настороженность.       — К Чанбину. Обсудить детали выставки.       Первая ложь. Она далась неожиданно легко, и от этого стало тошно. Врать любимому — последнее, чего хотелось бы Хенджину. Ложь — такая же зависимость, как и наркота. Но от нее страдает не только Хенджин.       — Хочешь, я с тобой?       — Нет! — слишком быстро ответил Хенджин. — В смысле… не надо. Я быстро.       Феликс нахмурился, но ничего не сказал. Только кивнул и вернулся к работе. А Хенджин смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри всё сжимается от страха.

***

      Старый бар на окраине района не изменился. Те же прокуренные стены, тот же надрывный Цой из колонок. Хенджин толкнул дверь ровно в десять. Минхо сидел за дальним столиком — всё такой же красивый и холодный. Только под глазами залегли тени, которых раньше не было.       — А вот и наш художник, — протянул он. — Присаживайся.       Хенджин опустился на стул. Руки дрожали.       — Чего ты хочешь?       — Для начала — извинений, — Минхо отпил из стакана. — А потом… мне нужна услуга. Последняя. За старую дружбу.       — Я завязал.       — Да неужели? — Минхо усмехнулся. — И как, получается? Не тянет?       Хенджин промолчал. Конечно, тянуло. Каждый чёртов день. Особенно сейчас, глядя в эти холодные глаза.       — Вот и я о том же, — кивнул Минхо. — Послушай. Один раз. Одна поездка. Всего-то забрать небольшой пакет из порта. Как в старые времена.       — Нет.       — Да брось, — Минхо наклонился ближе. — Ты же помнишь, какое это чувство? Когда реальность отступает, когда всё становится… проще?       Хенджин помнил. Слишком хорошо помнил.       — А если откажешься… — Минхо достал телефон, показал фотографию. — Красивая мастерская. Жалко будет, если случится пожар. А твой Феликс наверняка допоздна работает один…       — Хватит.       — Так что скажешь? — Минхо пододвинул к нему маленький пакетик. — Держи. За встречу. Вспомни, как это бывает. А завтра обсудим детали.       Хенджин смотрел на пакетик, и во рту пересохло. Полгода. Полгода чистоты. И вот оно — снова здесь, на расстоянии вытянутой руки.       — Я…       — Бери, — Минхо улыбнулся. — Никто не узнает. Особенно твой… механик.       Дрожащими пальцами Хенджин сунул пакетик в карман.       — Завтра в то же время, — бросил Минхо. — Не опаздывай.

***

      Домой Хенджин вернулся за полночь. В квартире горел свет — Феликс ждал, сидя на кухне с кружкой остывшего чая.       — Где ты был? — спросил он вместо приветствия.       — У Чанбина же, я говорил.       — Правда? — Феликс поднялся. — Странно. Потому что я звонил ему час назад. Он сказал, что не видел тебя.       Хенджин застыл в дверях. В кармане будто лежал раскалённый уголь.       — Я… — он запнулся. — Прости. Мне нужно было подумать. Прогулялся.       — Хенджин, — Феликс подошёл ближе. — Что происходит? Ты какой-то странный весь день.       — Всё нормально, — Хенджин отступил на шаг. — Правда. Просто устал. Пойду в душ.       Заперевшись в ванной, он достал пакетик. Руки тряслись. Перед глазами стояло лицо Минхо, его холодная улыбка. «Никто не узнает».       В дверь постучали.       — Милый? — голос Феликса был тихим и встревоженным. — Поговори со мной. Пожалуйста.       Хенджин смотрел на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, расширенные зрачки, дрожащие руки. Как полгода назад. Как будто ничего не изменилось. Он снова в дерьме. Снова зарыл себя в него с головой. Сейчас он даже не думает о шансе вернуть все вспять. Почему-то сейчас все кажется правильным. Феликс начинает раздражать. Его голос, его просьбы, его любовь. Может быть Хенджин просто не для нормальной жизни? Может его судьба это умереть от передозировки? Нужно заканчивать со всем этим, он больше не может рушить жизнь Феликсу, он со всем разберется и порвет с ним. Да, так будет правильно.       — Всё хорошо, — крикнул он. — Скоро выйду.       Ложь. Снова ложь. А в кармане — билет в прошлое, от которого он так долго пытался убежать.       «Прости, Феликс», — подумал он, сжимая пакетик. — «Прости, но я должен защитить тебя. Даже если для этого придётся… вернуться».       А где-то в городе Минхо поднимал бокал за свою маленькую победу, зная — рыбка заглотила наживку. Осталось только подсечь.       Реальность поплыла знакомой дымкой. Хенджин сполз по стене ванной, чувствуя, как внутри разливается забытое тепло. Кафельный пол казался мягким, звуки доносились будто сквозь вату.       — Милый? — голос Феликса за дверью звучал всё тревожнее. — Ты там уже двадцать минут. Что-то случилось?       — Сейчас, — собственный голос показался чужим. — Минутку.       Хенджин с трудом поднялся, хватаясь за раковину. Из зеркала на него смотрел незнакомец — зрачки расширены, на щеках нездоровый румянец. Он включил холодную воду, плеснул в лицо раз, другой.       «Соберись», — приказал он себе. — «Он не должен заметить».       Пустой пакетик отправился в унитаз. Руки всё ещё подрагивали, но теперь это была другая дрожь — не от желания дозы, а от её присутствия в крови.       — Прости, что-то желудок прихватило, — пробормотал он, выходя из ванной.       Феликс стоял прямо за дверью. Его веснушки казались россыпью звёзд в полутьме коридора, и Хенджину захотелось дотронуться до каждой, пересчитать, зарисовать.       — Ты какой-то… странный, — Феликс протянул руку, касаясь его щеки. — И горячий.       — Устал просто, — Хенджин попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Пойдём спать?       В спальне он намеренно отвернулся к стене, чтобы Феликс не видел его глаз. Но тот не лёг рядом, как обычно.       — Знаешь что? — в голосе Феликса звенело напряжение. — Если что-то случилось, ты можешь рассказать. Что угодно.       «Прости», — хотел сказать Хенджин. — «Я делаю это ради тебя. Чтобы защитить. Чтобы он не тронул тебя и мастерскую».       Вместо этого он пробормотал:       — Всё нормально. Правда.       Ли присел на кровать рядом с Хваном, мягко целуя его в губы.       — Я рядом, кис.       Хенджин улыбнулся. Его несет.       — Зай, я так хочу тебя.       Феликс не успел сообразить, как оказался прижатым к постели. Грубо. Не так как всегда — нежно, трепетно, словно он фарфоровая ваза. Хенджин положил его на живот, фиксируя руки за спиной. Ли сразу захотелось освободиться от этого. Он не любил эту внезапную грубость.       — Хенджин… — зовет Ли, но Хван принялся стягивать его одежду. — Блять, Хенджин!       Феликс резко дернул руками, ударив Хенджина в солнечное сплетение и отскочил с кровати.       — Что с тобой, блять? Что происходит?       А Хенджин лишь улыбается. В темноте блестят расширенные зрачки. Феликс постоял ещё немного у кровати, потом тихо вышел из комнаты. Через приоткрытую дверь Хенджин видел, как он сидит на кухне, сгорбившись над остывшим чаем, и смотрит в темноту за окном. Реальность продолжала плыть. В голове было удивительно пусто и легко. Все проблемы казались далёкими и незначительными. Как раньше. Как полгода назад. Только где-то глубоко внутри, за пеленой искусственного спокойствия, билась мысль: «Что же я наделал?»       Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в тяжёлый сон — силуэт Феликса в дверном проёме. Он стоял, прислонившись к косяку, и в его позе было столько невысказанной боли, что даже сквозь наркотический туман Хенджину стало больно.       А в кармане джинсов завибрировал телефон. Сообщение от Минхо: «Завтра в десять. Не опаздывай. И не забудь — никто не должен знать. Особенно он». Утром всё это покажется дурным сном. Но пока реальность плыла, размывая границы между правильным и неправильным, между любовью и страхом, между прошлым и настоящим.       «Я не наркоман», — последняя мысль перед тем, как провалиться в темноту. — «Просто защищаю то, что люблю».       Ложь. Снова ложь. Но теперь уже не только Феликсу — самому себе.       Утро встретило Хенджина головной болью и тошнотой. Он открыл глаза и не сразу понял, где находится. Постель рядом была пустой и холодной — Феликс даже не ложился. С кухни доносился запах кофе и приглушенные голоса.       — …что-то не так, — говорил Феликс. — Он какой-то другой. Будто закрылся.       — Может, правда устал? — это был голос Чимина. — Выставка на носу, стресс…       — Нет, тут что-то ещё. Его глаза… они были такими же, как тогда. Помнишь?       Хенджин тихо выругался. Конечно, Феликс вызвал подкрепление. Он всегда так делал, когда волновался.       — Давай я попробую с ним поговорить? — предложил Чимин.       — Не надо, — Хенджин заставил себя выйти на кухню. — Я в порядке.       Три пары глаз уставились на него. Оказывается, там был ещё и Юнги — сидел в углу с чашкой кофе, непривычно серьёзный.       — Доброе утро, — Феликс поднялся из-за стола. — Будешь…       Договорить он не успел — зазвонил телефон Хенджина. Минхо.       — Я… мне надо ответить.       Он выскочил в коридор, закрыв за собой дверь.       — Проснулся? — голос Минхо сочился ядом. — Как самочувствие?       — Чего тебе?       — Не груби, Хенджини. Мы же друзья. Кстати, как тебе мой… подарок? Напомнил старые времена?       Хенджин прикрыл глаза, борясь с тошнотой:       — Я сделаю, что ты хочешь. Только оставь его в покое.       — Вот это другой разговор. Встречаемся в два у порта. И захвати свои документы — пригодятся.       Звонок оборвался. Хенджин прислонился к стене, пытаясь унять дрожь в руках.       — Кто это был? — Феликс стоял в дверях кухни.       — Чанбин. Насчёт выставки.       Ложь уже даже не царапала горло — выходила автоматически.       — Хенджин, — Феликс шагнул ближе. — Что происходит? Поговори со мной.       — Всё нормально, зай, — он попытался улыбнуться. — Правда.       — Нет, не нормально, — Феликс вдруг схватил его за плечи. — Посмотри мне в глаза.       Хенджин отвёл взгляд, но Феликс взял его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя.       — Твои зрачки, — прошептал он. — Господи, нет…       — Это не то, что ты думаешь.       — Нет? — в голосе Феликса зазвенели слёзы. — Тогда объясни. Объясни, почему ты не спал полночи в ванной. Почему врёшь про встречи с Чанбином. Почему…       — Я не наркоман, — перебил его Хенджин. — Чё ты мне не веришь, зай?       Повисла тишина. Из кухни выглянули встревоженные Юнги и Чимин.       — Верю, — тихо сказал Феликс. — Я верил тебе всегда. Просто… дай мне повод верить и дальше.       Он развернулся и ушёл в спальню. Хенджин остался стоять в коридоре, чувствуя на себе тяжёлые взгляды друзей.       — Не делай этого, — тихо сказал Юнги. — Не снова.       — Вы не понимаете.       — Нет, это ты не понимаешь, — вдруг вспылил Чимин. — Ты не видел его тогда, когда ты был в клинике. Как он места себе не находил. Как проверял телефон каждые пять минут. Как плакал, думая, что никто не видит.       Хенджин сжал кулаки: — Именно поэтому я должен…       — Что? — Юнги шагнул ближе, схватив Хвана за воротник. — Что ты должен? Кому? Сторчаться и сдохнуть ты должен? Бросить любимого ряди дряни и порошка? Не превращайся в долбоеба. Не теряй, блять, то, что имеешь. Научись ценить жизнь, сука, — едва не выкрикнул Юнги, пихая друга в стену.       «Защитить его», — хотел крикнуть Хенджин. — «Спасти от Минхо. Пусть лучше он думает, что я сорвался, чем…»       Но вместо этого он просто покачал головой:       — Мне пора. Дела.       — Стой, — Чимин схватил его за рукав. — Давай поговорим. Мы же семья, помнишь?       — Простите, — Хенджин высвободил руку. — Я… я не могу.       Он выскочил из квартиры, захлопнув за собой дверь. В кармане что-то звякнуло — ключи от мастерской. Феликс всегда говорил: «Это наш дом. Второй дом». Теперь этот дом был под угрозой. Как и всё, что они построили вместе.       В два часа он был у порта. Минхо ждал в своём чёрном BMW, как будто и не было этих шести месяцев.       — Вот и наш художник, — усмехнулся он. — Готов вспомнить старые времена?       Хенджин молча сел в машину. В бардачке лежал знакомый пакетик.       — Сначала дело, — Минхо завёл двигатель. — А потом… считай это бонусом за хорошую работу.       Они тронулись с места. В зеркале заднего вида Хенджин увидел своё отражение — бледное лицо, потухшие глаза. Маска, под которой прятался страх.       «Прости, Феликс», — подумал он. — «Однажды ты поймёшь».       А может, и нет. Может, это конец их истории — истории о художнике и механике, о китах в городском небе, о веснушках и масляных пятнах. Конец все еще недописанный истории, что останется в памяти лишь графити на облезлых стенах старых харьковских хрущевок.       Телефон в кармане снова завибрировал.       «Я люблю тебя», — писал Феликс. — «Что бы ни случилось».       Хенджин смахнул предательскую слезу. Минхо покосился на него с презрительной усмешкой.       — Поехали, — сказал он. — У нас много дел.       BMW растворился в сумраке порта, увозя Хенджина всё дальше от той жизни, которую он пытался построить. От любви, которую пытался защитить. Маски. Все мы носим маски. Только некоторые из них причиняют боль не только нам, но и тем, кого мы любим больше всего.       Два дня прошли как в тумане. Хенджин жил на автопилоте: днём делал вид, что готовится к выставке, вечером исчезал с Минхо. Феликс больше не задавал вопросов — просто смотрел этим своим взглядом, от которого хотелось повеситься на шнурках протертых кроссовок.       — Сегодня большой день, — Минхо выдохнул сигаретный дым. Они сидели в его машине у порта. — Товар уже на месте. Твоя задача простая — забираешь груз, везёшь по адресу. Справишься?       Хенджин молча кивнул. Руки дрожали — нужна была доза. Минхо это знал.       — Держи, — он протянул пакетик. — За старание.       В этот момент телефон разразился трелью. «Чанбин».       — Слушаю.       — Хенджин, у нас проблема, — голос Чанбина звучал встревоженно. — Феликс в галерее. Нашёл твои новые работы.       Сердце пропустило удар. Последние две картины — те, что он рисовал под кайфом. Тёмные, искажённые версии его обычных работ. Киты, тонущие в чёрной смоле. Веснушки, превращающиеся в раны.       — Уже еду.       — Не стоит спешить, — холодно сказал Минхо. — У нас дела.       — Пошёл ты, — Хенджин распахнул дверцу. — Я больше не играю в твои игры.       — Неужели? — Минхо усмехнулся. — А как же мастерская? Как же твой драгоценный механик?       — Попробуй только их тронуть — и я сам тебя уничтожу.       Он выскочил из машины и побежал. Лёгкие горели, в висках стучало, но он не останавливался. Только бы успеть. Только бы не потерять самое дорогое.

***

      Галерея встретила его тишиной. Чанбин курил у входа, непривычно мрачный.       — Он внутри, — сказал он. — С новыми работами.       Хенджин влетел в зал и замер. Феликс стоял перед последней картиной — той, где искажённые веснушки превращались в кровоточащие раны на фоне шприцев и разбитых зеркал.       — Красиво, правда? — голос Феликса дрожал. — Особенно вот эта деталь — как веснушки становятся ранами. Очень… символично.       — Феликс…       — Знаешь, что самое страшное? — он наконец повернулся, и Хенджин увидел слёзы в его глазах. — Даже сейчас, даже в этом состоянии — ты гениален. Эта боль, это саморазрушение… они превращаются в искусство.       — Я могу объяснить.       — Правда? — Феликс горько усмехнулся. — Тогда объясни. Объясни, почему ты выбрал это вместо нас. Объясни, почему снова убегаешь в свой туман, когда я… когда мы все готовы помочь.       — Ты не понимаешь…       — Нет, это ты не понимаешь! — вдруг закричал Феликс. — Ты не видишь, что делаешь с собой! С нами! Посмотри на эти картины — это же крик о помощи!       Он схватил Хенджина за плечи, заставляя смотреть на работы: — Вот здесь — твой страх. Здесь — твоя боль. А здесь… здесь я. Превращающийся в рану. Почему, Хенджин? Почему?       — Потому что я пытаюсь защитить тебя! — сорвался Хенджин. — Минхо вернулся. Он угрожал сжечь мастерскую. Угрожал тебе. Я должен был…       — Что? — Феликс отшатнулся. — Должен был вернуться к нему? К наркотикам? Это твой способ защиты?       — Я не мог допустить, чтобы он причинил тебе вред.       — А то, что ты делаешь сейчас — это не вред? — Феликс покачал головой. — Ты убиваешь себя. И меня заодно.       В этот момент в галерею влетели Юнги и Чимин.       — Хенджин! — Чимин задыхался. — Минхо… он…       — Что?       — Он в мастерской. С канистрой бензина.       Мир покачнулся. Феликс побледнел:       — Господи, там же…       — Новые работы, — прошептал Хенджин. — И твой портрет.       Они выбежали на улицу. От галереи до мастерской было десять минут бегом. Хенджин молился всем богам, чтобы успеть.       Возле мастерской уже собралась толпа. В воздухе пахло бензином.       — А вот и наши голубки, — Минхо стоял у входа с зажигалкой в руке. — Как раз вовремя для финального акта.       — Не смей, — прохрипел Хенджин.       — А то что? — Минхо усмехнулся. — Думал, можешь просто уйти? После всего, что я для тебя сделал?       — Ты ничего для меня не сделал, — Хенджин шагнул вперёд. — Ты просто использовал меня. Всегда использовал. Ты уничтожил меня нахуй.       — Зато теперь ты знаешь цену свободы, — Минхо щёлкнул зажигалкой. — Прощай, художник.       Всё произошло одновременно. Хенджин бросился вперёд. Феликс закричал. Взвыли полицейские сирены. А потом мир взорвался оранжевым пламенем. Оранжевое пламя взметнулось к небу. Хенджин почувствовал, как чьи-то руки оттаскивают его назад — кажется, Юнги. Крики, сирены, запах гари — всё смешалось в один сплошной кошмар.       — Пусти! — он рванулся вперед. — Там мои работы! Там…       — Стоять! — рявкнул знакомый голос.       Из-за угла вылетели полицейские машины. Дядя Чан — тот самый, что помог им полгода назад — выскочил из первой, держа пистолет:       — Всем оставаться на местах! Минхо, брось зажигалку!       — Поздно, — усмехнулся Минхо. — Теперь вы все увидите, что бывает с предателями.       Огонь уже лизал стены мастерской. Где-то внутри треснуло стекло.       — Нет… — простонал Феликс, глядя, как пламя пожирает его второй дом.       И тут Хенджин увидел это — в окне мастерской, сквозь дым и огонь, всё ещё висел его первый портрет Феликса. Тот самый, честный, нарисованный в первый ломки. Огонь подбирался к нему, готовый уничтожить последнее свидетельство их любви. Он сам не понял, как вырвался из хватки Юнги. Краем глаза увидел, как полицейские скручивают Минхо, как Феликс кричит ему вслед. А потом была только удушающая жара и дым. Портрет висел на дальней стене их маленькой студии. Хенджин добрался до него, прикрывая лицо рукавом куртки. Где-то наверху что-то громко затрещало.       «Только бы успеть», — мелькнула мысль.       Он сорвал картину со стены в тот момент, когда балка над головой начала падать. Развернулся к выходу и понял — не успевает. Гарь пробирается в легкие, дышать нечем, внутри все горит так же, как и снаружи. А потом его вдруг с силой дёрнули назад. Феликс — в своём промасленном комбинезоне, с безумными от страха глазами.       — Идиот! — прокричал он сквозь грохот пламени. — Какой же ты идиот!       Они вывалились из горящей мастерской в тот момент, когда крыша начала обрушиваться. Пожарные уже разворачивали шланги, поливая здание водой.       — Что я сейчас сделал… — Хенджин закашлялся, всё ещё прижимая к груди портрет. — Я мог…       — Умереть, — Феликс вдруг разрыдался, сжимая его в объятиях. — Ты мог умереть из-за грёбаной картины!       — Не из-за картины, — прохрипел Хенджин. — Из-за тебя. Из-за нас. Это единственное, что осталось настоящим.       Феликс отстранился, вглядываясь в его закопчённое лицо:       — Ты… ты сам настоящий. Живой. Это важнее любой картины.       — Простите, что прерываю, — дядя Чан подошёл к ним, пряча пистолет в кобуру. — Но нам нужно ваше заявление. Минхо уже поёт соловьём — похоже, на этот раз он сядет надолго.       Хенджин кивнул, но не смог встать — ноги подкосились. Накатила слабость и осознание произошедшего.       — Эй, — Феликс подхватил его. — Сначала в больницу. Ты надышался дымом.       — Картина…       — Я сохраню её, — Чимин бережно взял портрет. — Господи, она даже не обгорела. Как ты…       — Любовь защитила, — усмехнулся Юнги. — Как в сопливых романах.

***

      Белые больничные стены напоминали клинику. Но в этот раз всё было иначе — Феликс не отходил от него ни на шаг, несмотря на запреты медсестёр.       — Знаешь, — сказал он, когда они остались одни, — я ведь понимаю, почему ты вернулся к наркотикам.       — Я должен был защитить тебя.       — Защитить меня? — Феликс покачал головой. — Или защитить себя от страха потерять меня?       Хенджин замолчал. В палате пахло лекарствами и дымом, въевшимся в кожу.       — Я… я думал, что справлюсь, — наконец сказал он. — Думал, один раз — и всё. Просто чтобы Минхо отстал. А потом…       — А потом стало легче убегать, чем бороться, — тихо закончил Феликс. — Я знаю. Я видел это в твоих глазах. В твоих новых работах.       — Прости.       — И ты меня прости, — Феликс взял его за руку. — За то, что не понял сразу. За то, что не разглядел, как тебе страшно.       За окном догорал закат. Где-то вдалеке всё ещё выли пожарные сирены.       — Что теперь? — спросил Хенджин. — Мастерская сгорела. Картины…       — К чёрту картины, — перебил его Феликс. — Главное — ты живой. Мы живые. А мастерскую… построим новую. Вместе. Свою.       — Я снова облажался.       — Нет, — Феликс сжал его руку. — Ты был сильным. Глупым, но сильным. Полез в огонь за тем, что тебе дорого.       — За тобой.       — За нами, — поправил его Феликс. — И знаешь что? Я больше никуда тебя не отпущу. Даже если весь мир будет гореть.       Хенджин почувствовал, как по щекам текут слёзы: — Обещаешь?       — Обещаю, — Феликс наклонился и поцеловал его — осторожно, боясь потревожить кислородную маску. — А теперь тебе нужно поспать. И… может, когда выйдешь отсюда…       — Что?       — Может, нам стоит съездить в ту клинику? Вместе. Я буду рядом. Каждый день.       Хенджин закрыл глаза. В груди всё ещё саднило от дыма, но впервые за последние дни он чувствовал что-то похожее на надежду.       — Хорошо, — прошептал он. — Вместе.       За окном догорал пожар их прошлой жизни. Но в этой больничной палате, держась за руки, они уже строили новую. Без масок. Без страха. Без тумана.       Просто вместе.