Февраль-март. "Заброшки"

                    Мысли не успокаиваются еще какое-то время, устроив среди извилин адское дерби. Сперва долго идут, цепляя друг друга. Затем, идея с побегом, почуяв успех, резво срывается в аллюр, заставляя конкурентку ускориться и понестись следом, безжалостно колошматя усталый мозг раскаленными копытами мигрени. Вселяя беспомощность, сжигая дотла трезвость рассудка.       Но нежданно на помощь приходит Тэйлор. Вернее, его сладко пахнущий теплый висок. Куда уткнувшись носом, я наконец засыпаю, полный твердой решимости к утру определиться: красная или синяя. В смысле Ибица, с ее призраком вечной молодости. Или неведомый Фриско, полный заманчивых туманов.

***

      Только к утру вся решимость растворяется без следа.       Утонув вместе со мной в сливочном кайфе крахмальных перин.       Не вынырнуть…       Слишком хорошо от легких щекотных волосков, тихого дыхания у щеки. Гладкой кожи под пальцами. Коленки, опасно уткнувшейся прямо в пах…       Отчего истеричные телефонные визги, слышимые откуда-то из подкроватных ебеней, кажутся птичьими трелями.       Ма-а-айки… Как раз его время кудахтать.       Телефон, взбешенным попугаем, довизгивает положенное и затыкается.       Чтобы тут же завопить опять.       Теперь на том конце суперпунктуальная сволочь, готовая долбить без устали — или как там дятлы делают — не об успехах в трахе, а очередных достижениях в подсчете чужого бабла.       Нахуй обоих, чертовых зануд. Из Фриско позвоню. Так будет легче снести их парную истерику.       А пока я не то что трубку, веки поднять не в силах.       С конечностями та же история: невыносимо тяжелы, налитые вязкой волнующей негой.       Зато член, благодаря близости коленки, проявляет удивительную бодрость.       Еще немного — и приступит к утренней разминке. Только потихоньку, чтоб не спугнуть, иначе… Хотя спящий Тэйлор необычайно миролюбив.       Однако снова заоравший телефон рушит все иллюзии и планы. — М-м-м… — рычит Тэйлор и нервным движением ноги сбрасывает одеяло, оголяя нас обоих. То есть меня и стояк. Но пизденышу плевать на зрелище: свешивается с кровати задницей кверху, головой вниз и начинает шарить, в поисках источника раздражения. — Слушаю! — Строго констатирует, и его утренний голос охуителен. — Да. Я… Когда? Буду непременно. Спасибо…       Падает обратно на подушку и лежит, молча уставившись в потолок. — Кто это тебе звонил? — мелко ревную, подозревая Вульфа. Лучше Хильду. — Не мне, а тебе. — Но ты ведь сказал «я»… — Она спросила: «мистер Кинни?» И я автоматом ответил… — Она? — Неужто Синтия спятила, мистером называть. — Сестра Баттлер, — выдыхает едва слышно, — из… — Я знаю откуда…       И теперь уже вдвоем молча смотрим в потолок.