Когда восходит белая луна

Они гонят его по серому пляжу, швыряя в след камни и громко выкрикивая оскорбления. Дыхания не хватает. Грудная клетка горит от быстрого бега, ноги наливаются свинцом, но Сережа все бежит и бежит, зная — если упадет, то обязательно умрет. Эти малолетние уроды не побрезгуют затоптать его до смерти. И им ничего за это не будет. Жизнь детдомовца бесценна. В том смысле, что не стоит ничего. Ни копейки. Один из камней ударил прямо в плечо. Боль разливается словно кипяток по всей руке сразу. Чем он это заслужил? Почему эти уроды не оставят его в покое? Впереди спасительным маяком заблестела металлическая лестница. Сейчас он воробушком вспорхнет вверх, а там и бежать легче будет. Асфальт — не песок. Его дергают за капюшон, когда спасение уже так близко. Сережа падает спиной назад и в живот тут же прилетает удар тяжелым ботинком, выбивая остатки воздуха. — Попался сучонок! — радостно гогочет пацан в спортивном костюме. Разумовский понимает, что погиб. Он закрывает руками голову, стремясь принять позу эмбриона. Удары градом сыплются сверху. Его пинают словно футбольный мяч, с наслаждением впечатывая подошвы ботинок в хрупкое тело. Для них это развлечение. Это же так весело смотреть как извивается жертва, пытаясь уйти ударов. Это весело, слушать всхлипы и стоны, слушать тихие просьбы прекратить. «Ненавижу… — думает Сережа. — как я вас всех ненавижу…» Румяные, здоровые лбы, никогда не знавшие холода и голода. Их дома ждут родители, уютные комнаты, сытный ужин и отдых в тепле. А что ждет Сережу? Очередная взбучка от Татьяны Михайловны за то, что изгваздал и без того на ладан дышащую одежду? Она ведь ни за что не заступится. Ей все равно. У нее таких сирот несчастных воз и маленькая тележка. На каждую заботливости не напасешься. И ведь уроды это знают. Знают, что Сереже не к кому бежать плакаться. Воспитатели детского дома брезгливо поджимают губы каждый раз, как видят своих подопечных. Доблестная милиция нос воротит, считая всех детдомовцев если не будущими зеками, то мерзкими, лживыми хулиганами. И плевать на то, что никто из брошенных детей не хотел быть брошенным. Разумовский не понаслышке знает, каково это, когда тебя бросили. Уж четыре года прошло, с тех пор как мама оставила его на пороге «Радуги» и сбежала в Москву с любовником. Сереже было всего семь лет. И как многие другие брошенки до самого конца не верил, что за ним не вернутся. Шли дни, недели, месяцы, а надежда не угасала. В итоге Сережа сбежал. Трясся в душном автобусе двенадцать часов без еды и воды, а потом еще четыре часа петлял по городу в поисках нужного дома. Караулил до вечера. Чтобы что? Увидеть счастливую женщину в дорогой шубе, под ручку шедшую с поседевшим джентльменом. Старик с белесыми усами морщинисто улыбался, что-то шамкал себе под нос. Мама звонко смеялась. Тяжелые кольца сережек бряцали по плечам. Ветер развивал светлую копну волос, разнося по округе запах нежных роз. Белые сапожки каблучками стучали по земле. Цок-цок-цок. Она смеялась, А Сережа стоял в одной весенней ветровке с оторванным мальчишками карманом. И внутри него утихало пламенное предвкушение долгожданной встречи. Пока один скучал и ждал возвращения, другая и не вспоминала о нем. Женщина бросила взгляд на подъезд. Лицо ее в миг побелело. И тогда Сережа все понял. Усмехнулся горько, не по детски понимающе, и ушел, не сказав ни слова. Тот седой старик был ей дороже. Петляя меж красивых улочек, набрел на первый попавшийся патруль. Сознался, что сбежал из приюта. Произошел созвон. Оказалось, что и в Радуге о Сереже не вспоминали. Не заметили. Да и мало, что ли детей с детдомов бегут? Разумовскому знатно попало. До этого дня его никогда не наказывали ремнем. Все тело еще долго горело от боли и стыда. Тогда то и родилось это чувство жгучей ненависти, пожирающее его изнутри. Лежа на скрипучей кровати, Сережа мысленно убивал каждого, кто причинил ему боль. В огне праведного гнева сгорали предавшая его мать, злобная воспитательница вместе с армейским ремнем, насмехающийся над ним полицейский с пивным пузом и косенькими глазками, это же так смешно — Сережу бросил самый близкий человек, а тот не смирился и захотел встретится, одногруппники с ядовитыми языками и железными кулаками — мальчик помнил их поименно. Его никто не защитит. Никого из них никто не защитят. Сережа помнит тех, кто не мог вынести этого предательства. Помнит дрожащую от страха девочку Марго с длинными белокурыми косичками и голубыми кукольными глазами, которая как и Разумовский не отлипала часами от окна в коридоре. А вдруг мама передумает и вернется? Они с Сережей были чем-то похожи. Их обоих бросили из-за других мужчин. Мать Разумовского хотела богатой жизни, как потом объяснили воспитательницы. А седовласый старик — Борис Глебович Смартюковский — владел театром на Хорошевской, куда и пристроил женщину. Ему даже показали афишу с ней на первой странице. Разумовский тогда разорвал буклет под ядовитые смешки воспитательниц. Мать Марго не смогла договориться с новым мужем насчет дочери. Тот категорически был против нахождения ребенка в его квартире. Сказал выбирать. И женщина выбрала. Напрасно Марго лила слезы и клялась делать все, что ей скажут. Она готова была терпеть унижения от отчима, жить на правах прислуги, лишь бы с мамой. Марго была очень хорошей девочкой. Умница, отличница, спортсменка. Красавица. Сережа на всю жизнь запомнил мягкость белых локонов в пальцах. Словно чистый шелк поддержал. Вот только ее обстригли уже через неделю. Катька Миронова не смогла смирится с тем, что место первой красавицы заняла Марго. Пока Пашка Терентьев держал трепещущее как птичка тельце в своих крепких руках, Катька ловко орудовала ножницами, неровными клочьями срезая пряди, царапая кожу головы. У Марго быстро потухли глаза. Из льдисто-голубых стали серые словно тучи. Она зачахла как цветочек на морозе. И однажды на бесплатной экскурсии, когда всю группу Сережи водили смотреть на развод мостов, Марго сняла с себя заплатанное пальтишко с продуваемым воротником, улыбнулась всем в последний раз, и с разбегу бросилась в воду с причала. Только блеснули в лунных лучах остатки белых локонов, мягких как самый дорогой шелк. Скандал был знатный. И не потому что кому-то вдруг стало резко жаль бедную сиротку. Марго стала рычагом для журналистов, чтобы опять завести старую шарманку о беспечности и жестокости в подобных заведениях. Провели публичное увольнение директора Радуги. Погрозили пальчиком. Люди притворно поохали, поахали, да только все эти причитания ушли в пустоту. День прошел, число сменилось — ничего не изменилось. А ведь дело было совсем не в белоснежных косичках… Сознание Сережи потихоньку плывет. Левый глаз заплыл, губы лопнули, из носа хлестала кровь, а в теле казалось не осталось целых костей. Уроды, напоследок помочившись на свою жертву каждый по очереди, ушли. «Ненавижу…ненавижу. Пусть они все сдохнут. ПУСТЬ СДОХНУТ!» — набатом бьется в тяжелой голове. Разумовский не знает как долго лежит на песке, не в силах пошевелить ни одной конечностью, но на пляж опускается темнота, прежде чем у него получается хотя бы сесть. Татьяна Михайловна орет как сирена пожарной машины. Была б ее воля — выпорола бы ремнем. Но на худощавом теле не осталось места без синяка, потому она отправляет его в душ, где намеренно долго дерет жесткой мочалкой кожу. После водных процедур, его грубо заталкивают в подвал, где его уже ждет сиротливо оставленный матрас с грязной простыней. Там наверняка водятся клопы. Провинившихся закрывают там на ночь. Сережа не спит. Сидит на трехногой табуретке, стараясь не свалится. В подвале очень холодно. Окошко не закрывается. А все очень болит. Разумовский уверен, что те уроды сломали ему несколько ребер. Хочется есть. Но с собой только бутылка воды — немыслимая щедрость от Татьяны Михайловны. Слезы льются одна за одной. А сзади что-то шуршит, царапает и кряхтит, периодически перекрывая свет. Сережа убеждает себя, что это не понастоящему. Монстров не существует. Кого и надо бояться так это людей. Сзади что-то плюхается. Слышится довольное урчание. Сережа медленно считает до десяти. Щипает себя за запястье. А потом шум становится в разы громче. — Это все мне кажется…это все мне кажется. ТРАХ!!! Оконная рама издает предсмертный треск. Что-то большое падает на пол. Разумовский вздрагивает и силой воли не поворачивается. В ухо утыкается что-то мягкое и горячее. — МАМА! С истеричным визгом Сережа подскакивает. Но за спиной нет чудовищ. Только серый комок с голубыми глазами тычется мокрым носом в шею. Против воли у Сережи открывается рот в недоумении. Он щипает себя снова. Откуда в подвале волк? Откуда в Радуге волк? Откуда в Питере, в оживленном городе с машинами, маленький ВОЛК?! Ни на один вопрос у Сережи не находится ответа. Волчонок гораздо крупнее обычных детенышей, но все равно не похож на взрослую особь. Серо-черная шерсть на ощупь мягенькая и тепленькая. Ушастая голова сама ложится в ладонь. Ищет ласки. Сережа гладит, пальцами зарываясь в короткую шерсть. — Откуда ты такой чудной? И как попал сюда? Из цирка сбежал? Волчонок обиженно рычит. Мол, волки в цирке не выступают. А потом машет своим крохотным хвостиком, скача вокруг Сережи как юла. Горячий лоб тыкается в колени, словно толкая вперед. Сережа делает пару шагов и различает в полутьме пакет с чем-то вкусно-пахнущем. — Это мне? Правда? — волчонок утвердительно тявкает. В пакете оказываются пирожки с мясом. С пылу с жару. И где только добыл? Разумовский с аппетитом вгрызается в тесто. Живот урчит от голода. Даже боль уходит на второй план. Три пирожка исчезают по щелчку пальца. На четвертом Сережу охватывает стыд, и он делится со своим чудо-спасителем половинкой. Волчонок от угощения не отказывается, но очевидно сам мальчик интересует его больше еды. Довольно фырча, он обнюхивает его, залезая едва не полностью. - Фу! Слезь! Ты меня раздавишь. — смеется Сережа. Как давно он не ощущал искреннюю радость… Разумовский слезает с табуретки на пол. Ему и так достанется за окно. Не хватало еще и табурет доломать. Волчонок сразу же ползет на ручки, словно он не волчонок, а котенок. Сережа треплет его за уши. - Хороший…хороший Волч… Переждать наказание в компании становится не так страшно. Волчонок греет Сережу, лишь подтявкивая иногда. Разумовский сам не замечает, как засыпает. Утром его грубо будит Татьяна Михайловна. Окно все еще сломано. И в этот раз Сереже попадает. За завтраком он лениво ковыряет ложкой кашу, думая о своем новом пушистом друге. Откуда он пришел? Был ли в реальности? Ведь ни шерсти, ни пакета из-под пирожков на месте не оказалось. Может сон? Тогда почему окно сломано? После завтрака всех детей собирают в актовом зале. Приехали новенькие. Завуч представляет каждого, просит не обижать, читает с методички правила. Каждый раз одно и тоже. Но на последнем мальчишке, Сережа с удивлением останавливает взгляд. Высокий, не крупный, но жилистый мальчишка с бледно-голубыми глазами, сверкающими из-под нависших темных бровей. В нем было что-то неуловимо знакомое, но Разумовский не мог сказать что. - А это Олег Волков. Он немного нелюдим. Всю жизнь прожил в Сарманово. Это в Татарстане. Но он говорит по русски, не переживайте. Не обижайте его. Олег стоит и равнодушно смотрит на толпу. В нем есть что-то звериное, хищное. От его взгляда мороз по коже. Когда он доходит до сутулой фигуры Разумовского, что-то меняется в глубине его глаз на долю секунды. Мелькает узнавание. Волков берет себя в руки и моментально сохраняет прежнее выражение лица. Сережа недоуменно трет кончик носа. Так не бывает! Мальчики не превращаются в волков. А потом замирает. Вчера же было полнолуние!.. Олег, словно прочитав его мысли, зло хмыкает. А Сереже вдруг становится по-настоящему страшно.