Pagan Poetry

Минги вдыхает свежий морской воздух. Меланхоличный холодок проникает между позвонками, и парень застегивает молнию на куртке. — Скоро уже? — нетерпеливо вопрошает он, всматриваясь в полоску берега на горизонте. Угловатый лодочник лет шестидесяти отвечает ему таким взглядом, будто Минги предложил ему станцевать стриптиз и поклялся, что за ценой не постоит. — Странные вы пацаны, — бурчит лодочник. — Вы-то что забыли в этой деревне? Вроде нормальные люди с виду. — Только с виду, — посмеивается Минги, перевешиваясь за борт. На деревянной обшивке красуется картинка: девочка в короне, которая целует в нос какое-то исполинское животное. Минги пытается рассмотреть зверя получше, но соленая волна достает ему до подбородка, и Сан дергает его за капюшон. — Моему другу нужно написать диссертацию, — говорит он. Глядя на его потемневшее лицо и поджатые губы, Минги гадает, нет ли у Сана морской болезни. Может, суровым полисменам не пристало признаваться в такой мелочи, как желание заблевать корму? — Нашли о чем писать, — фыркает лодочник. Каждая морщинка на его обветренном лице складывается в презрительную гримасу. — Вы, молодежь, носа не высовываете из своего гугла, что угодно там отыщете. Чего вдруг приспичило ехать к черту на кулички… — Я фольклорист. Скоро просто загнусь от этой учебы в четырех стенах, — говорит Минги, украдкой подсовывая другу бумажный пакет. — Лучше уж в четырех стенах, — бормочет лодочник, и его голос сливается с шепотом ветра. Ветер доносит сладкие и гнилостные ароматы. Минги думает, что сейчас не отказался бы от жидкого варева из кофемашины. — Мне уже давно хотелось развеяться. И тут мой старый бро… Сан, помнишь Юнхо? — не дожидаясь ответа, Минги продолжает: — Здоровенный такой, даже больше меня! Красавчик! Ну не красивее меня, конечно, чего уж там… Так вот, мой старый бро прислал координаты этой общины. Мол, следуют традиционным верованиям. Ждут на каждый Самхейн всех желающих. У них там целый сайт с отзывами, и все отличные! Многие люди, между прочим, там остаются, и я хочу знать, почему. Это ведь совсем непривычный образ жизни для современного человека. Я быстренько списался с их представителем, спросил, что там и как, они дали добро на поездку… — Жертва науки и праздного любопытства, ясно, — беззлобно констатирует лодочник. — А с тобой что не так, приятель? Его выцветшие глаза смотрят на Сана. Тот перестает кашлять в пакет. — Отпуск, — кратко рапортует он. Жирная белая птица вьется над его головой, захлебываясь криками, которые мог бы издавать утопленник. — А чего же на Мальдивы не поехал, легавый? Неужели Сан даже в гражданском настолько смахивает на копа? Или это лодочник настолько проницательный? На щеках Сана появляются ямочки от улыбки: — Быстро сгораю на солнце, сэр. Лодочник хрипло смеется. — Ну тут тебе это не грозит. Они наконец пристают к каменистому берегу, и Минги хватает старый рюкзак. “Приезжайте налегке,” — говорилось в письме, и следовать этому правилу оказалось легче легкого. Пакет со слюнями Сана он зажимает под мышкой. — Спасибо, спасибо, — он трясет сухую ладошку лодочника, сгорая от нетерпения. — Сколько я вам должен? Лодочник мнется. — Неплохие вы пацаны, но уж больно недалекие, — он отводит взгляд. Минги оценивает обстановку, и что-то внутри него восторженно трепещет от любопытства. Глядя на папоротники и мхи, на белые и бежевые здания, он отчетливо ощущает разницу между домом и этим местом. Дома ничего не кажется таким древним. Тихие извилистые дороги, на которых злые фейри могут высматривать добычу, а бесстрастные духи — определять, какую новую жертву им должны принести… Живописное место, в котором ощущается какая-то языческая безжалостность, и это заставляет кожу покрыться приятными мурашками. Минги от всей души надеется, что атмосфера его не обманывает, и он не будет мучиться то от скуки, то от прокрастинации, переписывая каждый абзац по десять раз. Когда Минги сует лодочнику наличку, ворон трижды каркает над их головами. — Сдачи не надо, — заверяет парень. Лодочник окончательно теряет связность речи, пока его пальцы машинально отсчитывают мятые купюры. — Дался вам это… Этот… проклятый этот… — Спасибо, Акен, ваши услуги больше не требуются! Его перебивает преувеличенно любезный высоковатый голос, и лодочник пятится, путаясь в собственных ногах. — Всего хорошего, — бормочет он, избегая смотреть на говорящего. У говорящего невысокий рост, помпезно расшитые одежды и лицо, скрытое кустарной рыжей маской с полосами. В желудке Минги что-то сжимается от пристального взгляда, мерцающего сквозь прорези в маске, но его все равно разбирает смех. — Это у вас бурундук или тигр? — неловко уточняет он. — Это белочка, — шепчет ему в ухо Сан. Его выразительное лицо наконец снова обретает краски. — Какая еще белочка, где ты таких злых белочек видел? Если только тех, которые по пьяни… “Белочка” аккуратно огибает белый камень, достающий ему до пояса. — Как дорога? — громко спрашивает он. — Мокро, — посмеивается Минги. И преувеличенно долго ищет в рюкзаке термос с чаем: ему отчего-то хочется сделать вид, будто он ужасно чем-то занят. Ближайший домик украшают красные и синие фонарики вкупе с изобилием тыкв. Человек в маске направляется к нему, небрежным жестом приглашая гостей за собой. Хотя он идет в гору, но двигается очень быстро, и к концу этой небольшой прогулки Минги запыхается. Натренированный Сан, у которого все такое же ровное дыхание, вежливо комментирует, что ему очень нравится особая тишина этой деревни. “Белочка” выслушивает его с благосклонностью. — Здесь тихо, потому что нет излишеств цивилизации. — Вы про интернет? Идущий мимо местный житель приветливо кивает им, и Минги подмечает выпотрошенных обезглавленных цыплят в его корзине. — Про вот это все, — “белочка” обводит тонким пальцем силуэт Минги и совсем слегка приподнимает свою маску. Минги видит его зубастую чеширскую улыбку. — Ваши кошмарные куртки, помятые в дороге. Ваши мобильные телефоны, которые вы не выпускаете из рук. Ваши ужасные шутки и ваши глаза, слепые к чужим традициям. Вы представляете собой продукт определенной культуры, которой здесь, к счастью, нет. — Очень гостеприимно, — ворчит Минги, отряхивая кроссовки от налипшей травы. Ему все еще не по себе от взгляда “белочки”, и он старается не поворачиваться к этому человеку спиной. Кажется, “белочка” подмечает его маневр, потому что он слышит приглушенный злой смешок. Дом перед ними, вероятно, старше Минги раз в пять. Красная крыша, дубовые двери, решетчатые окошки — неплохо для скромного деревенского жилья! Дверь в дом распахнута, и на крыльце стоят две женщины, одетые в черное, с венками из дубовых листьев и сухоцветов. В центре находится мужчина в маске кролика с отросшими шелковыми волосами, зачесанными назад, и с глиняным кувшином в руке. Его свободная красная рубашка трепещет на ветру, будто флаг. — С радостью приветствуем вас, наши дорогие гости, в этот прекрасный октябрьский день! — Он кланяется с изяществом танцора. — Я уже боялся, что вы с такой скоростью пропустите ужин! Наверное, этот клятый лодочник опять выпил и повез вас не в ту сторону. Надо бы уже что-нибудь сделать с этим негодником, да, Хонджун? “Белочка” пожимает плечами: — Он нас боится. И он смешной. — Он безалаберный, — упорствует “кролик”. — Прими меры, будь добр. — Буду недобр! — Вы не замерзли? — “кролик” игнорирует выпад и смотрит на гостей. Минги нравятся его взволнованные блестящие глаза, виднеющиеся в прорезях маски. — Немного, — признается Сан. — Ничего, согреетесь в пламени ритуальных костров, — бросает “белочка”. Кролик резко поворачивается к нему. — Не пугай людей, — он грозит пальцем и снова кивает гостям. — Простите, у моего брата такие дурные манеры! Он просто волнуется перед праздником. Все должно быть под контролем, не дай боги, лесная птица запоет без его высочайшего разрешения! Как всегда, да, Хонджун? Вместо ответа “белочка” с силой тянет кувшин на себя и ополаскивает руки. Женщины протягивают ему искусно сотканную салфетку и деревянную чашу. Тот, кого называют Хонджуном, вытирает ладони, осушает чашу и переступает порог дома, ожидая, пока Минги и Сан последуют его примеру. Один за другим они моют руки в холодной прозрачной воде. Предложенный напиток обжигает горло, будто жидкое пламя, и Минги с удовольствием морщится. Сан с присущей ему профессиональной подозрительностью, тут же спрашивает, что именно его заставляют пить. Пышная рыжеволосая девушка певуче отвечает, что это виски, и Сан опрокидывает чашу. Закрыв двери дома на ключ, “кролик” снимает маску. Под ней оказывается человек с теплым взглядом и внешностью топ-модели: Минги пару раз видел таких на вечеринках для взрослых и готов поклясться, что если бы “кролик” не обосновался в деревне, то отнял бы у них все контракты и всех богатеньких мужей. — Меня зовут Сонхва, — “кролик” пожимает руку Минги, и хватка у него такая же мягкая и дружелюбная, как весь его облик. Его широкие брюки шелестят по полу, браслеты звенят на запястьях. — А вы, должно быть, Минги? Это я переписывался с вами весной, помните? — Да-да, Юнхо очень лестно отзывался о вас, — он ищем взглядом Сана. — Кстати, это тот самый друг, которого я обещал захватить! Сонхва вежливо улыбается, пока раскрасневшийся от выпитого Сан озирается по сторонам и покачивается взад-вперед в своих зашнурованных походных ботинках. — Очень красиво, — бормочет он, обводя взглядом старинные гобелены, изображающие языческие ритуалы. Минги щурится: ему кажется, что белые кости на полотне были вышиты совсем недавно. — Благодарю вас, я сам обставил дом. Вам правда нравится? Сан наконец замечает протянутую руку “кролика” и крепко сжимает ее. Пожалуй, крепче, чем следовало бы, потому что на смуглой кисти Сонхва остаются красные следы. — Очень, — Сан искренне мотает головой, — только вот на этой вашей картинке… кхм… ну вот, на левой… Там крови маловато. Я люблю убийства, где много крови. — А вам они не кажутся чересчур грязными? Представьте, как долго потом пришлось бы отстирывать одежду участников ритуала, — Сонхва сокрушенно вздыхает, будто вспомнив что-то. — Зато они возбуждающие, — глаза Сана горят, как два уголька. — Можете мне поверить, я как-то убил человека… — Это он так шутит, — громко протестует Минги, холодея от ужаса. — Просто… — Сан хмурится. — Вам надо заказать “Ваниш”. — Это что еще такое? — если Сонхва и понимает что-то из бессвязной речи Сана, то виду не подает. — “Розовый цвет, доверься ему, и пятен нет”! Минги всерьез опасается, что друга придется отправлять в вытрезвитель. Интересно, в такой деревне вообще есть вытрезвитель? И как он забыл о способности Сана опьянеть после первого глотка! — Мы как раз работаем над развитием поставок. Вы не назовете свое имя? — уточняет Сонхва. Сан краснеет пуще прежнего, но все-таки представляется. — Прекрасное имя! — А мое, значит, не очень прекрасное? — шутя, бубнит Минги. Сонхва тут же окутывает его теплом своего внимания: — Конечно, прекрасное. Вы ведь знаете, что оно означает? “Ясность”, “прозрачность” и “благородный свет” — все эти понятия для нас не пустой звук, можете поверить… С неожиданной силой худощавый Хонджун оттесняет Минги плечом и шипит, глядя на “кролика” снизу вверх: — Раз я, по-твоему, слишком волнуюсь, может, присмотришь за всем этим дерьмом вместо меня, братец? Сонхва поднимает руки в знак капитуляции. Его полные губы — красные, как и рубашка, — снова складываются в улыбку. — Сними маску, — мягко просит он. “Белочка” неохотно подчиняется. Теперь это симпатичный молодой мужчина, на чьем лице едва заметна улыбка — легкий намек на внутреннее веселье. Гладкие черные волосы, прямая осанка и яркие темные глаза, подмигивающие с огненной хитростью, которая теперь не кажется Минги такой уж жуткой. — А почему вы в масках, ребята? — интересуется он. — Это связано с Самхейном? Хонджун смеется: — Как же вы собрались писать диссертацию при таких-то скудных познаниях? Вам лучше сразу стать жертвой Дикой охоты… Из-за издевательского тона хочется огреть его жестяным термосом, но Сонхва кладет руку Минги на плечо и направляет к столу, украшенному рыжими листьями и ароматными травами. — Я снова прошу простить моего брата, — говорит он. — У него ужасное и порой неуместное чувство юмора! Минги хочет спросить, в чем именно заключалась шутка, но Сонхва продолжает: — Разумеется, вы правы. В Самхейн завеса между миром живых и мертвых наиболее тонка. Чтобы скрыться от внимания недобрых духов, мы надеваем маски — так они принимают нас за диких необузданных животных и проходят мимо. А еще оставляем сладости на пороге, чтобы умилостивить их. Вы наверняка уже знакомы с такой традицией? Минги широко улыбается: — Светский Хэллоуин. Ряженные дети приходят просить конфеты… Сонхва подбадривающе кивает: — Вам точно будет легко ассимилироваться. Сюда, прошу вас. Это кухня, чуть дальше погреб, — он задумчиво поглаживает подбородок. — Может, вам еще предоставится возможность увидеть наш древний морозильник, и тогда вы поймете, почему нам нужны такие средневековые методы хранения продуктов. Мест за столом всего восемь. Четыре из них уже заняты: молодые люди в традиционных одеждах кивают Минги, говорят что-то вежливо-доброе, наперебой шутят и предлагают попробовать каждое блюдо. Минги не запоминает их лиц, только завороженно смотрит на свиные ребрышки толщиной в запястье, мягкие пироги с грибами, ржаной хлеб с маслом и высокие стаканы с медовухой. Яркие овощи, фрукты и зелень, собранные в миски и корзины... Последний раз Минги ел вчера, и это были далеко не самые привлекательные спагетти с соусом из банки. Хонджун, севший во главе стола, одаривает его еще одной чеширской улыбкой. Сан вытирает раскрасневшееся лицо скатертью, и Сонхва тут же легонько бьет его по руке. — Из… извините, — Сан сердито смотрит на скатерть, будто она лично чем-то ему крупно досадила. — Я такой дурак… — Извинения приняты, — Сонхва мигом оттаивает и, садясь рядом, что-то шепчет ему на ухо. Минги обрывисто слышит “напитки безумно крепкие” и “возьмите салфетку, пожалуйста”. Сан послушно сморкается в вышитую салфетку и глотает медовуху. Хонджун поднимает стакан. — Добро пожаловать домой, — говорит он с зубастой улыбкой. — Добро пожаловать на событие, которое некоторые из вас видели десятки раз, а некоторые — еще ни разу. Для нас эти дни — шанс на встречу с предками и даже со своей судьбой. Время разделить собранный урожай, и решить, какая часть скота переживет зиму, а какая — нет... — Он прячет смешок за краем стакана. — Вам еще предстоит узнать, как именно мы делаем это. Его не слишком приятный голос отзывается раскатом грома, идущим откуда-то изнутри. Минги поражается тому, насколько настойчивой ощущается необходимость прислушаться к нему. — Наш Самхейн связан с возрождением Солнца усилиями человеческой души. Люди в нашем поселении наденут свои венки, будут пить вина и печь хлеба в честь празднования этого события. В эти ночи принято угощать всякого, кто по прихоти судьбы оказался рядом, и сегодня мы снова приветствуем свежую кровь, — он бросает быстрый взгляд на Сонхва, и тот кивает. — Мы снова встречаем новых друзей, которые проделали долгий путь, чтобы познакомиться с нашими обычаями и узнать, чем наполнена для нас самая темная ночь. Сонхва поднимается с места, и он звучит ласково и слегка смущенно: — Не просите мести или бед на чьи-то головы. Просите воздаяния, отдайте решения в руки богов и предков. И освободитесь. Вдохните покой Ночей Самхейна. Подносы с едой передаются между соседями по столу с непринужденной фамильярностью. Все пьют, а Минги вгрызается в свиное ребрышко, смотрит в сумеречное небо за окном и чувствует на себе чей-то неприятный взгляд. Он не смотрит в ответ. Напиток оказывается темным и сладким.

— — — — —

Сонный Сан выпутывается из длинной льняной простыни. Из-за выпитого пространство слегка покачивается перед глазами. Он медленно обводит взглядом стены с трещинами. Шаткий столик, на котором Минги уже разложил свои конспекты. Белые занавески, расшитые крестиком. Похрапывающего Минги на соседней кровати, который беспокойно шевелится во сне. Сан отодвигает занавески и смотрит в узкое окно, разделенное на ячейки в виде медовых сот. Он отрешенно думает, что это место не реально. Например, потому что у деревьев вместо опавших листьев есть большие блестящие глаза. И потому что он чувствует себя намного слабее, чем должен быть. Почти больным. Может, он простудился? Пересохшее горло настойчиво требует воды. Сан не рискует надевать ботинки, чтобы не потревожить жителей этого странного дома, и босиком идет к выходу. Глаза на деревьях следят за ним, но Сан не подает вида, что догадывается об их существовании. Он боится, что увидит там еще одни глаза. Пустой взгляд мертвеца. “Ваша комната дальше по коридору”, – объяснял Сонхва, провожая его до двери. Широкие плечи Сана до сих пор хранят его легкие бережные касания. Сюда, дорогой гость, нет, вот сюда, осторожно… Сан недовольно хмурится, вспоминая собственную беспомощность. Он спускается на первый этаж и шарит по столу, пытаясь нащупать чайник. Но здесь так темно, что он не увидел бы собственную руку, если бы вытянул ее. Интересно, эти люди из принципа игнорируют существование электричества? Скудный свет исходит только от круглой зубастой тыквы, в чьих внутренностях горит свеча. Сан хочет подвинуть ее, чтобы осветить кухню, и случайно натыкается на совсем другой предмет. Его пальцы ощупывают череп. Не дешевый пластиковый из магазина приколов, а настоящий. Человеческий. — Я сейчас зажгу свечи, — вдруг раздается у уха, и Сан вздрагивает. Рука сама дергается к поясу, и он не сразу вспоминает, что теперь в его кобуре нет пистолета. Огонь действительно вспыхивает и мигом распространяется по каждому фитилю. Их оказывается так много по всему периметру помещения, что у Сана слегка кружится голова от пляшущих язычков пламени. — Вы что-то хотели? — Сонхва сидит на подоконнике, и одна из зажженных черных свечей в его пальцах покачивается как маятник. Вперед-назад, вперед-назад. Не поддаваясь гипнозу, Сан отворачивается и старается сосредоточиться на мыслях о пожарной безопасности. Есть ли здесь эвакуационный выход? — Да. Воды. Сонхва мягко спрыгивает на пол. У него самый необычный профиль, который Сану только доводилось видеть и угольно-теплые глаза. Но есть еще одна причина, по которой Сан старается не смотреть на него: он не уверен, что вчера под воздействием алкоголя вел себя достаточно прилично. — Голова или желудок? — Что, простите? — Что у вас болит? — Я не… — этот простой вопрос ставит Сана в тупик. Он так давно привык считать свое тело совершенной машиной, что совсем перестал отслеживать дискомфорт. Как у него может что-то болеть? — Видите ли, — Сонхва открывает шкафчики один за другим, бодро хлопая дверцами, — здесь найдется снадобье на любой вкус и уж конечно, у нас достаточно воды. Вопрос в том, точно ли вам нужна просто вода? Может, у вас какое-то недомогание, из-за которого не спится? — Последний раз у меня было недомогание, когда я подхватил ветрянку во втором классе. Прищурившись, Сонхва всматривается в этикетку на одном из пузырьков. — Значит, голова, — констатирует он. — Потерпите, хорошо? Я заварю чай. — Как вам будет угодно, — Сан еле сдерживает раздражение, но Сонхва смотрит на него с такой мягкой улыбкой, что он преисполняется решимости потерпеть. В конце концов, хозяин — барин, верно? Повинуясь приглашению, он садится за стол, напротив подобия алтаря: темное бархатное покрывало, на котором в идеальном порядке расставлены яблоки, груши, сливы. В центре тоже горит свеча с двумя фитилями, то и дело бросает свет на маленькие фигурки: мужчины с оленьими рогами и женщины с полумесяцем в волосах. — Сакральное пространство этого дома, — поясняет Сонхва, проследив за его взглядом. — Видите? Это наши боги. Сейчас, в ночи Самхейна, Рогатый Бог, лесной царь, засыпает в объятиях Богини и покидает этот мир, оставляя мир в тишине почти на два месяца. Мы оплакиваем Бога, ценя его дары, щедро розданные нам в этот год. Сан не чувствует благоговения перед этими фигурками, но перед Сонхва, который буднично достает глиняные кружки и облизывает ложку с остатками меда — чувствует. — Ваши боги прощают прегрешения? — неожиданно спрашивает он. Огонь трещит, и мягкий голос почти сливается с его гулом: — Мы не верим в прегрешения. Что, по-вашему, является грехом, Сан? — Ложь и воровство? — Богам нет нужды карать таких людей, закон разберемся с ними. Вы знали, что мой брат — местный мировой судья? Хонджун умело минимизирует подобные случаи. — Прелюбодеяние? Сонхва опускает трепещущие ресницы. Трогает прикрепленную к его вороту брошь в виде человеческого сердца. — Это в радость всякому человеку. Древние боги, конечно, жестоки, но не настолько, чтобы запрещать людям радоваться. Сан не может не задаться вопросом: он на самом деле такой добродушный? Или же у него просто достаточно хитрости? Сан слишком хорошо научился разбираться в людях. — Убийство? — сухо спрашивает он. Контрольный в голову. Вместо ответа Сонхва снова берет ближайшую свечу, его словно тянет к этому манящему, чуткому теплу. Он подворачивает рукав, держа свечу горизонтально, и черные восковые капли мерным дождем окропляют его предплечье. Сливаются в единый панцирь. Сану кажется, что температура его тела повышается на несколько градусов: — Вам не больно? — Мне приятно, мне больно, мне удивительно и щекотно, — он склоняется над свечой и улыбается. Отросшие черные волосы падают на его лицо, как шелковый платок. — Дайте ладонь, — просит он. Будто загипнотизированный, Сан протягивает руку. Когда он смотрит в окно, деревья будто придвигаются ближе. Сонхва осторожно подносит свечу к его ладони, и капли усеивают кожу. Это и правда совсем не больно думает Сан. Но слишком странно. — Пожалуйста, доверьтесь этой ночи. Это святое время. Вспомните, зачем вы приехали сюда. — Составить компанию другу? — В самом деле? Горячая черная пелена покрывает его ладонь, которая ощущается совершенно чужой. Завораживающе мерцает красным и синим блеском. — Видите? — Сонхва задувает свечу. — Совсем не страшно. Сан шевелит пальцами, пока корка не начинает трескаться. К его разочарованию, тепло исчезает. — Вы так и не ответили на “убийство”, — говорит он. — А вы так и не ответили, зачем вы здесь на самом деле. — Расслабиться. Отвлечься. Побыть в отдалении от городского шума. Услышать голос Бога и убедиться, что он не пронзил меня молнией за содеянное. Свет тыквы нежно озаряет красивые скулы и птичий нос его собеседника. — У нас не слишком много оленей и кабанов, — вдруг говорит он. — Но некоторые из них все равно подходят слишком близко к поселению. Они переступают черту.И мы проявляем уважение, съедая их. Вы ведь не испытываете особого отвращения к употреблению в пищу того, что было убито? — Нет, не испытываю, — отвечает Сан, медленно растягивая слова. Он думает о мясе на прилавках магазинов, он думает о туманной ночи, в которой умирает Рогатый Бог, он думает о воске, который крупными пластами отстает от его ладоней. “Эти ладони держали сороковой калибр. Эти ладони не дрогнули”. — Таков жизненный цикл, — говорит Сонхва, — Зверь умирает, чтобы возродиться в человеке. Вы ведь охотник, Сан, я вижу это по вашей осанке. Так что вы, полагаю, понимаете меня. — Кажется, я начинаю… начинаю понимать, да. Хотя огонь вблизи руки исчез, Сан осознает, что буквально пылает. — Тогда что же плохого в убийстве? — Сонхва пристраивается к нему сбоку. Одетый в красное, с красными губами. Повинуясь порыву, Сан бережно поправляет прядь чужих волос, и на них остаются мерцающие кусочки воска. — Чайник вскипел, — оповещает Сонхва, отодвигаясь от него. Сует ему в руки кружку, покрытую глазурью оранжево-красного цвета. Методично поправляет вышитые салфетки — наводит порядок в несуществующем беспорядке. Сан делает глоток и только теперь чувствует, насколько же у него на самом деле болела голова. — Осторожно, не обожгитесь… Он пьет, невзирая на эти слова. В чае чувствуются лакрица, полынь и почему-то грибы. На спине ощущаются теплые руки. — Посмотри на меня, Сан. — Сан охотно повинуется и натыкается взглядом на мягкую улыбку. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше. Как ты понял, что у меня болела голова? — Опыт, — Сонхва постукивает ложкой по краю своей кружки. — Легче всего узнать человека, когда он думает, что за ним не наблюдают. — И что можно узнать обо мне? — Сначала в комнату заходит твое страдание, а потом уже ты. “Страдание”, конечно, слишком пафосное слово. Но зато правдивое. Сан ощущает себя одиноким, чужим. Словно весь мир ведет отдельную жизнь, пока он стоит на месте и не может даже представить будущее. — Не волнуйся, твоя боль так же прекрасна, как и ты сам. Тебе просто нужно ее пережить. У Сана что-то сжимается внутри. Это смятение? Или легкая эйфория от того, что его считают красивым? — Если бы это было так просто, — его голос неожиданно хрипит, как плохо смазанный старый механизм. Он закрывает глаза, а когда открывает их, то больше не находится в доме. Его босые ноги утопают в траве и ноют, будто после долгой погони. Его окутывает прохлада темного, густого леса. Пахнет соснами, мятой, кожей и кровью. Он смотрит на мир сквозь целик пистолета. Сан замечает силуэт на противоположной стороне опушки, и когда он окончательно выступает из клочьев тумана, палец Сана слегка надавливает на переднюю часть курка. Сопротивление. Если он преодолеет его, все будет кончено. — Целься прямо, — ладонь Сонхва опускается на его плечо, и Сан чувствует облегчение от того, что теперь он не один. Силуэт в тумане замирает, подняв руку с зажатым пистолетом. “Это уже было со мной, — вспоминает он. — Я уже видел человека, который поднял руки, чтобы сдаться. Тогда мне показалось, что у него был пистолет, но ведь пистолета не было, да? А что теперь? Он угрожает мне или сдается?” Силуэт делает шаг навстречу, и выстрел гремит быстрее, чем Сан успевает остановить себя. — Это было превосходное животное, — шепчут ему на ухо. — Молодое, сильное, проворное. Неудивительно, что тебе пришлось побегать за ним. Тело с развороченным черепом падает на траву. — Но это был человек, — настаивает Сан. — На том задании я убил невиновного человека. Он просто оказался не в то время и не в том месте. Меня оправдали, но какой от этого толк? — Никакого. Нет ничего глупее цивилизованного суда. Но если бы тебя оправдали боги, тебе бы полегчало? Сан моргает, прогоняя слезы, туман и жгучий гнев. — Да. Думаю, да. Аккуратные руки обнимают его. Забирают у него пистолет и бросают на землю. Трава прорастает сквозь металл быстрее, чем Сан успевает отступить на шаг. — Что думаешь? — близкий шелест дыхания обжигает шею. — Что чай у тебя слишком крепкий! Они будто парят над лесным покровом, и, когда тропа обрывается, Сан неожиданно говорит: — Я вижу звезды. Он так жадно откликается на нежный, едва ощутимый поцелуй, будто все это время изнемогал от страсти.

— — — — —

Жизнь на острове начинается с рассветом, и какое-то время проснувшийся Минги недоуменно глядит по сторонам, не понимая, какого черта на первом этаже уже что-то громыхает. Умывшись, он съезжает по перилам, строит глазки рыжеволосой красавице, нарезающей пирог с грибами, и даже успевает выпросить у нее кусочек. Сана он обнаруживает под деревом недалеко от дома. Свернувшись клубочком, он посапывает, подложив под голову свернутую шерстяную ткань. На лицо у него надвинута маска лилового кота, при виде которого Минги прыскает в кулак. — Чувак, — он тормошит друга за плечо. — Тебе там удобно? Сан отмахивается и сопит еще громче. — Пошли, простудишься! — Дай поспать, — Сан переворачивается на другой бок и крепче кутается в непонятно как оказавшуюся на нем местную традиционную рубашку. Неожиданно он бормочет: — А зачем этим деревенским черепа в доме? — Это такой древний культ человеческой головы, чувак. В древности это могла быть голова врага либо предка. Поскольку голова считалась вместилищем духа, то живые таким образом овладевали доблестью врага или получали помощь предка. А что? Но Сан молчит, и Минги не рискует затащить его в дом: Сан спросонья способен размахивать увесистыми кулаками гораздо лучше Сана в обычном состоянии. Поэтому он пожимает плечами, опускает маску обратно на лицо друга. И идет бродить по округе. Здесь нет никаких дорог и нет машин — только пространство, объятое лесом. Пространство между высокими елями похоже на пещеру, темную, как ночь, и когда он оказывается внутри, то понимает, что он здесь не один. — Утро доброе! — шумит он, и человек впереди медленно поворачивается. Его лицо покрыто чем-то, похожим на окровавленный измятый кусок тряпки. — Не знаете, во сколько тут кормят завтраком? Когда ветер шевелит еловую лапу и пропускает немного света, Минги стремглав бежит прочь. Он едва не теряет кроссовок — как Золушка на балу, глупо успевает подумать он, прежде, чем его окончательно накрывает осознание. То, что он принял за тряпку, оказалось скальпированным лицом ворчливого лодочника. — Матерь божья, что это за ебанина! — задыхаясь, твердит он. В боку колет от быстрого бега. Он уговаривает себя, что маска из лица лодочника просто почудилась ему. Игра света и тени? Богатое воображение? Он ведь всегда нервно грызет ногти и дергается, когда смотрит ужастики. Однажды бабуля с последнего ряда зарядила ему в затылок пустым ведерком из-под попкорна, лишь бы он уже перестал верещать и отвлекать зрителей. Он старательно притворяется, что сегодняшнее утро — совсем не медленно разворачивающаяся катастрофа. Но даже когда он возвращается к дому, его сердце бешено колотится от страха. Он путает двери, случайно заходит в кладовую вместо кухни и, надеясь, что никто не заметит его преступление, прикладывается к ближайшей бутылке кислого эля. — У меня стресс, мне можно, — сообщает он большому белому псу возле кладовой, но тот только смотрит на него печальными глазами. Минги треплет его по ушам и изучает банки, консервы, бутылки и коробки — что угодно, лишь бы позабыть серо-кровавый кусок кожи, бывший когда-то чьим-то лицом. Его внимание привлекает широкая щель возле стеллажа. Припав к ней, он видит спальню — такую же убранную и аскетичную, как все в этом доме. — Ты повеселился? — Минги не видит говорящего, но голос явно принадлежит Сонхва. В поле его зрения врывается Хонджун: маленький тайфун, топающий большими ботинками, испачканными в земле: — Не сказал бы. Это было утомительно! — И? — Что “и”? — Почему тебе всегда так сложно сказать: “это было утомительно, помоги мне расслабиться”? Хонджун стреляет по углам сердитым взглядом. — А зачем мне говорить, если ты сам все прекрасно знаешь? Сонхва наконец появляется в поле зрения. Мягко шелестит халатом из шелка и всем своим видом демонстрирует пассивную агрессию. — Разве все приготовления к празднованию уже завершены? — Ну, — Хонджун чешет затылок, будто не зная, как на это реагировать. Наконец он швыряет на пол какой-то предмет, который Минги не успевает рассмотреть. — Зато смотри, какую красоту принес! Как ты и просил. Сонхва едва удостаивает предмет взглядом. — Замечательно, — констатирует он. — Теперь мне придется мыть пол. — М-м-м… Просто прикроем пятно комодом? — Ну уж нет, — он смотрит строго, но уголки его губ чуть-чуть приподнимаются. Он рассеянно чмокает Хонджуна в щеку, и тот резко отстраняется. Тогда Сонхва скидывает халат. Протягивает скрещенные запястья. — Заканчивай начатое. С лицом не то восторженного художника, не то маньяка-садиста Хонджун хватает длинную веревку и рывком заставляет Сонхва встать на колени. Минги сильнее прижимается к щели. Чувствует, как нарастает напряжение внутри, как каждый нерв в его теле оживает. Происходящее в соседней комнате настолько эротично, настолько чувственно и сумасшедше, что он не понимает, как реагировать. Но каждое движение, каждый взгляд, каждое слово заставляют его смотреть дальше. — А они разве не братья? — шепотом интересуется Минги. Пес смотрит на него как на идиота. Сонхва запрокидывает голову, ухитряется нежно прикусить запястье Хонджуна и тут же дрожит от напряжения. Веревка опутывает его, подчеркивает красоту линии плеч, ширину груди, узкий торс с легким рельефом пресса. Оставляет яркие полосы на коже. — Ты выглядишь как величайшее творение Великой Богини, — шепчет Хонджун, обаятельно изгибая губы и щуря хищно-голодные глаза. Его тонкие пальцы потрясающе быстро создают рисунок из ровных линий и идеальных узлов. — Посмотрим, повторишь ли ты это сегодня ночью… Голос Сонхва полированно-безупречный — даже сейчас, но в глазах читаются мольба и разрешение. Ладонь Хонджуна обхватывает его шею, и Минги отстраненно думает о том, как идеально она ложится — будто была создана только для этого. Такие руки могли бы сломать и перестроить любого человека, и Минги трепещет от этого — нездорово, незнакомо. У Хонджуна влажные красные губы, которые шепчут неожиданно ласково. У Хонджуна причудливые письмена, тонко вытатуированные на пальцах — Минги замечает их только сейчас. И, наконец, у него горящие черные глаза, которые — в этом Минги уверен, — смотрят прямо на него. Он мигом отстраняется от щели и стирает холодный пот, чувствуя, что стал свидетелем чего-то тайного. Но только потому что ему позволили увидеть.

— — — — —

— Как у нашей молодой / поширела на ладонь, / а мы не поверили, взяли да померили! — заливисто распевают ангельски чистые голоса. — Вечер танцев под народную музыку, — Минги крепко сжимает стакан. — Отличное завершение этого дня. — Чему здесь учат детей, — ворчит Сан, уворачиваясь от танцующих мужчин и женщин в звериных масках. — Ты же сам в детстве пел в церковном хоре, — Минги пожимает плечами, — считай, для них это то же самое. Необходимые религиозные обряды, которые понятны только им. Сан трясет головой. Он проснулся только под вечер, и теперь недоуменно хмурится, прижимая к груди смешную маску кота. Минги делает еще один глоток медовухи. Нервозность закипает под кожей и вместе с дымом поднимается от костра. — Где Сонхва? — неожиданно интересуется Сан и швыряет кружку в траву. Скрывая волнение, Минги посмеивается: — Может, тебе больше не стоит пить этот лесной самогон? Даже я не дотащу тебя до дома, чувак! Покрасневший Сан недобро смотрит на него из-под изогнутых бровей: — Хочу и пью. Над головой покачивается пена из глянцевых зеленых листьев. Вокруг — множество светильников из тыкв и сосудов оранжевого стекла. Вдоль заборов развешены черепа животных и людей. Столы на улице усыпаны сухими листьями и стеклянными бутылками с янтарным напитком. На блюдах с плохо прожаренными стейками выступают красные капли. — Я пойду отлить, — говорит Минги Сану, зная, что тот все равно не услышит. Черные одежды празднующих оживают и колышутся в темноте, ожидая знака для начала ритуала. Отойдя на приличное расстояние от них, Минги расстегивает ширинку, но его крепко хватают за плечо. — Ты под священным деревом. Минги вздрагивает от неожиданности. — Господи, чувак! Нельзя же так пугать людей! — Это у меня что-то вроде хобби, — Хонджун испытующе смотрит на него снизу вверх. Он опять в маске, но в этот раз Минги совершенно не хочется смеяться. Наверное, в диссертации придется максимально подробно осветить местную любовь к сокрытию своей личности. — Знаешь, сколько лет этому дубу? — “белка” любовно поглаживает морщинистую кору. — Пять тысяч лет. Минги запрокидывает голову: — Почти как тому, что остался от дубравы Мамре… — Только его ободрали паломники на сувениры, а наш жив. И поверь, без дополнительного орошения он прекрасно обойдется. Пошли, — он машет рукой и быстро идет к одному из бежевых домиков. — Покажу тебе кое-что. — Надеюсь, это сортир, — Минги неохотно волочится следом, по плотному ковру из сорняков. — В начале двадцатого века к нам приезжал какой-то американский этнолог. Не знаю, почему он вдруг возомнил себя ботаником, но веточку от того дуба он все-таки отломил. — Надеюсь, вы его не утопили в море? — Нет, конечно, — Хонджун машет руками. — Море ведь тоже священно! — Фух, ну слава богу… — С него крючьями содрали кожу и накормили лоскутами ритуальный костер. Минги жалеет, что в его стакане больше не осталось выпивки. Здание, в которое они зашли, оказывается скотобойней. Каменная кладка стен, местами разрушенная временем и погодой, кажется осязаемо холодной и влажной. Двери закрываются с металлическим лязгом. Тишину здесь нарушает только звук капающей воды и далекий скрежет металла. — Не слишком большая цена за деревяшку? — Вот, что мне решительно не нравится в цивилизованных людях, — Хонджун надевает кожаный фартук со следами засохшей крови. — Они всерьез считают, что человек стоит на вершине эволюционной пирамиды. Выше деревьев и животных, даже выше богов. Ну не глупость ли? Чем дольше Минги смотрит на пустые металлические клетки, покрытые толстым слоем ржавчины, тем больше он холодеет от воспоминаний. — В роще собралась вся деревня? — спрашивает он не своим голосом. Натягивает пониже рукава, чтобы скрыть под ними вспотевшие ладони. — Так точно. Минги прочищает горло. — А… а тот мужик, который привез нас сюда? Глаза напротив сияют, забавляясь. Будто их обладатель единственный знает какую-то тайну, и это веселит его. — Он не местный. Держи, — в его ладонь ложится маска с неровно нарисованной птичьей головой. — Не следует ходить без нее этой ночью. Сегодня над миром проносится кавалькада призраков, верхом на лошадях с гончими псами в узде, в сопровождении воя рогов, свиста, гомона и топота. Духи схватят тебя и заберут в потусторонний мир. — Ну заберут и заберут, чего бухтеть-то, — ворчит Минги. Нарисованный цыпленок раздражает его до посинения. — Если они поспеют за твоей душой раньше меня, то — как бы это сказать? — mo chridhe beidh a gorta iarna. — “Твое сердце останется голодным”? Это что еще за идиома? И можно мне другую маску? — А чем тебе эта не нравится? — Я, может, не очень хочу быть курицей! — А кем хочешь? — Ну… можно волком. — Нет, нельзя, — злорадствует Хонджун. — Сценарий праздника написан не вами, и роли в нем распределяете не вы. По стенам проносится душераздирающий хриплый вой. — Кто там? — Кабанчик, — в голосе слышится улыбка и непомерный голод. Маленькие руки разворачивают его к двери. — Давай, иди уже отсюда. Минги топчется у выхода. — А ты? — А мне надо закончить кое-какое дело. Например, определить, какую часть скота забить на мясо, а какую оставить зимовать. Сегодня все должно быть идеально, знаешь, почему? — не дожидаясь ответа, он тараторит: — Сегодня расстаются Бог Жизни и Плодородия и Богиня Войны. Он умирает и возрождается разрушительной стихией, олицетворением зимы и смерти. А она превращается в скорбящую ледяную старуху. И горе тому, кто не сумеет ее утешить, хотя, наверное, ее горе ничем не успокоить, как думаешь? Обоюдоострый топор покоится в его правой руке, испещренной татуировками, и Минги пятится к выходу. Он делает вид, что не видит боковым зрением, как в глубине здания отворяется клетка, и не слышит совершенно человеческие вопли “нет, нет, пожалуйста, нет, я заплачу вам, сколько захотите”. Он не оборачивается, даже когда на выходе спотыкается о что-то, слишком напоминающее полуразложившуюся руку, торчащую из земли. “Какую часть скота забить, а какую оставить зимовать?” Кто в группе риска? Кто уже нашел свой путь на погребальный костер, или скоро найдет, или вообще не найдет? Найдет ли он сам? Он надевает треклятую маску и как можно быстрее сливается с танцующей толпой. Единственное, что выделяет его среди остальных — прижатый к уху мобильник. — Что ты делаешь? — подкравшийся Сан крепко обхватывает его за поясницу. — Что-что! Звоню в полицию, вот что! — Но я же уже здесь… — Ты не в счет, — Минги отпихивает его в сторону, и Сан обиженно сопит. Минги снова и снова набирает вызов, но ничего не выходит. Пот градом катится по его лицу. Чувство неизбежности, как камень, давит на его плечи и диафрагму. У него кружится голова, чьи-то руки усаживают его на стул и дают стакан, который он осушает не глядя. — Здесь нет вышек сотовой связи, — дружелюбно объясняет ему кто-то в маске белого пса, — мы не допускаем подобных вещей на наших деревьях. Ваш телефон, скорее всего, бесполезен, если не считать фотографий. Минги будто в полусне глядит на то, как ряженые мажут белые камни кровью. Ему кажется, что над костром, на бархатном небе нарисовано черное дерево — в его ветвях переплетаются звезды, звери и люди. Хонджун бросает в священное пламя что-то, завернутое в бумагу и подозрительно напоминающее по форме человеческое сердце — “жертва, приносимая в начале зимы, когда силы тьмы и упадка находятся в расцвете”. Минги чувствует, как на него смотрят с долей задумчивости — острой и испытующей. Сам он не может оторвать взгляд от чучела соломенного человека, которое поджигают с двух сторон. Костер поглощает и этот дар тоже — и когда Минги закрывает глаза, он все еще видит пламя. Красное и пульсирующее в такт его сердцу. Когда крик, исходящий от плетеного чучела, становится невыносимым, Сан что-то негромко спрашивает. — На самом деле в чучеле пустота. Это просто запись звука из динамиков, — со смехом поясняет неизвестно откуда взявшийся Сонхва. Кажется, увядающая трава теперь прорастает сквозь его окровавленные ноги. Его аккуратные красные пальцы придерживают голову Минги, расчесывают завитки его волос. — Еще одна маленькая дань древним традициям. Очень мило, правда? Сан соглашается с самой глупой и нежной улыбкой из возможных. Он лжет, хочет сказать Минги, но язык совершенно не слушается его. Тогда его накрывает волной взрывной истерики, и он кричит, кричит, кричит, — и толпа подхватывает его голос. — Поблагодарим Богов за силу, которую они дали нам, чтобы прожить уходящий год. В самую темную ночь мы пробираемся к скрытому в собственной душе, в своих тайниках, — громко провозглашает Хонджун и залпом осушает стакан. — Когда костер шабаша перестанет полыхать и гудеть, пусть жар маленьких языков пламени над углями ведет вас. Опуститесь на дно своей памяти и позовите себя. Вы проложите новый путь от себя к себе. Тепло и свет помогут вам вернуться в новый мир, где замерла тишина. И тишина действительно обрушивается на уши. Когда Минги открывает глаза, в роще уже ни души. Только Хонджун стоит возле него и смотрит. Действительно смотрит на него так, словно хочет содрать с Минги кожу — и увидеть, как под ней пульсируют вены. Его слегка пошатывает, будто ритуал высосал из него все силы. Минги хочет сбежать от него, но не помнит, почему. И остается на месте. — Скажи мне, о чем ты сейчас думаешь? — настойчиво спрашивает Хонджун практически ему в ухо. Чужое дыхание ревностно проникает в его легкие. — Я хотел что-то сделать, — беспомощно говорит он, облизывая пересохшие губы. — Но забыл, что. — Повеселиться, может? Голая ступня нащупывает отрезанную голову с торчащими в глазницах осенними листьями. — Похоже на то, — туманно соглашается Минги. — А ты, чувак? Пойдешь под бочок к твоей женушке-крольчихе? — Ха-ха, — мрачно отвечает Хонджун. Теперь Минги кажется, что среди деревьев видит силуэты Сана и Сонхва. — Я вспомнил, — говорит он. Отрезанная голова катится по тропинке. — Я хочу… я хочу пережить эту ночь. — Что ж, Самхейн — тот праздник, когда не принято отказывать искренне просящему. Он легонько сдувает ему на лицо какой-то порошок, и Минги хочет чихнуть, но не успевает. Все его тело деревенеет, только сердце учащенно бьется. Его будто с корнем вырвали из почвы. Он чувствует спиной остывшую землю, которая царапает его кожу. Несмотря на то, что он не может пошевелиться ни на миллиметр, его положение будто бы приятно, естественно и поощряемо. То, с какой грубостью набрасываются на его рот, кажется благословением. — Услуга за услугу, — Хонджун берет в рот мочку его уха, затем слегка прикусывает. Быстрые пальцы раздевают его. — Ты хочешь жить, а я хочу выплеснуть свою сперму тебе в глотку прямо здесь и сейчас. Позволишь? — раздается шепот у его уха. Этот вопрос не нуждается в ответе. Длинные пальцы проходятся по слегка изогнутому стволу вверх, размазывая по головке белесую, тягучую каплю смазки. Минги хочет сказать, что он не против, но не может произнести ни слова. У него будут синяки на нежной коже между бедром и пахом. Ему будет больно, страшно — он никогда не делал этого раньше, но все равно позволяет этому случиться. Раздетый Сан склоняется над ним, и он такой изможденный и разнеженный, что Минги не может отвести от него взгляда. — Ему хорошо? — спрашивает Сан и покрывает поцелуями его предплечья. — Не лучше, чем нам с тобой, — лукаво отвечает Сонхва. — Этой ночью все должно быть честно. Его резкое прикосновение к соску заставляет Минги судорожно вздохнуть. Его член течет, а голос хрипит в стонах. Если он сможет пошевелиться, то, наверное, переломает пальцы с вытатуированными завитками, которые двигаются в нем и терзают его. Тягучий аромат крови преследует его. Костер отбрасывает длинные тени, а за ними — чернота неба, а еще дальше – звезды, правильные названия которых Минги не знает, но они так беззаботно сияют, словно знакомы с ним. Их свет причиняет ему приятное страдание, переходящее в негу. — С Самхейном, — говорит Сонхва мягким и завораживающим голосом, — спите крепко. Увидимся утром.