Прожитые дни

Кроткий ветер шевелит спутанные кудри, прогоняя с кожи ощущение теплых лучей солнца. Ветер, который был его правой рукой, теперь казался чуждым, подчинялся своим законам и напоминал о себе изредка, когда выходило подняться с циновки и выйти за пределы старой лачуги, в которой помещалась полдюжина бродяг. Ши Цинсюань благостно улыбается порывам воздуха, встречая их своим лицом, и даже ноющая боль в ноге не омрачает настроение: он всё-таки был живой. Мысли медленно возвращаются к тому самому роковому дню: он утешает себя тем, что это нормально в его ситуации. Пока рана кровоточит и не затягивается, она будет о себе напоминать. Одно лишь терзало душу сильнее, чем нужно: одиночество. Ши Цинсюань всегда был одинок: так в порывах нетерпимого раздражения говорил его бывший дорогой друг, Мин-сюн, жаль, но Ши Цинсюань так и не отвык от этого имени. Он яростно тыкал в отсутвие нормальных (теперь ясен выбор этого прилагательного) друзей, в легкомыслие и равнодушие к важным вещам, что непозволительно в ситуации Ши Цинсюаня. Тот лишь отмахивался: ему сполна хватало для глубоких знакомств Мин И. Чтобы забыться от давления брата, он мог позволить себе сотни поверхностных связей, литры дорогого вина и раздачу бесплатных заслуг — он был хорошим для всех. Он правда не думал о завтрашнем дне, а когда думал, то становилось не слишком весело, а значит думать об этом было глупо. Сейчас, кажется, многое поменялось. Хотя бы в его очистившейся и вечно трезвой голове. Бродяги приняли его, как своего, любили, как забавного и всегда неунывающего юношу, посмеивались над рассказами, где его, бывает, уносило в такие подробности, в которые не каждый безумец поверит. Правильно ли сделал Мин И, когда оставил ему жизнь, лишив всех связей и единственного родственника? Ши Цинсюань не думает, что в этой ситуации уместно слово «правильно». Уместнее было бы думать, почему Черноводу было этого мало? И почему после унижений и страшной мести виновнику всех его бед, Черновод не развоплотился? Ши Цинсюань помнит глубоко скрытое удивление в пылающих холодной яростью глазах, когда Мин И несколько секунд решал, что делать с бывшим другом. Это не было похоже на план — Черновода продолжало удерживать что-то, что было сильнее мести. Ши Цинсюаню было безмерно жаль, что он так никогда и не постигнет этой тайны. Только узнав истинную сущность его дорогого друга он сразу теряет его, оставаясь одиноким в толпе. Однако он был жив. Но и жить ему оставалось не долго. Он не увидит, что станет с Линвэнь и ее наказанием, как изменится отношение Пэй Мина к женщинам и кто станет следующим Небесным Владыкой: споры на небесах длились долгие годы, ведь спешить было некуда. Самое главное, он больше не выпьет чая с дорогой подругой Юйши Хуан, ведь не сможет даже приблизиться к ее далёким земелям! Юйши всегда так занята, что отвлекать ее, будучи безногим калекой, кажется поистине невежественно. Ши Цинсюань не увидит развития этого прекрасного, так горячо им любимого мира. Не выпьет даже чарки вина, ведь даже сейчас с трудом находит пропитание, не прогуляется по богатой столице своих земель. На его месте будет новый Повелитель ветра, может, более вдумчивый и сообразительный, может, с чистой судьбой и без грязных семейных секретов. Только Ши Цинсюань этого уже не увидит. Человеческое тело тяжело и хрупко. Ощущается каждая ноющая косточка, каждая пульсирующая мышца. Ощущается вес своего тела, который нелегко удерживать на покалеченных ногах. Но Ши Цинсюань не злится, не злился даже после того, как Черновод швырнул его на одну из пыльных дорог города ночью. Всего лишь не желал продолжать жизнь и всеми силами старался уничтожить себя в первые дни весьма смешными способами — какая глупость! Бродяги выходили его, прогнав давно забытыми лекарственными средствами горячку. И Ши Цинсюань, правда, полюбил этот мир ещё сильнее. Он бы солгал, если б сказал, что ни о чем не жалеет. Обреченность стискивала грудь пару раз на дню, когда он случайно ловил свое отражение в луже или спотыкался больной ногой о придорожный камень. Конечно, ему хотелось жить дольше. Конечно, ему хотелось воплотить мечту и стать странником, который путешествует куда глаза глядят, совершенствуется, узнает множество новых людей, изучает множество чужих культур. Конечно, ему хотелось хоть раз откликнуть скрывающегося в тени леса Мин И — он никак не мог перестать называть его так про себя. Ши Цинсюань не объяснял себе, почему был уверен в слежке. Но иногда спины будто касался холодный морской бриз, приносящий вместо ледяного ужаса тонкую нотку ностальгии, будто каплю сладкого меда с прибрежных лугов. Он приходит несколько раз в неделю, когда Ши Цинсюань, ковыляя, гуляет по окрестностям чаще всего несколько десятков минут. Мин И ощущается в толпе, когда он просит милостыню, ощущается окнами богатых домов, когда Ши Цинсюань резво ведёт своих новых друзей бродяг на очередную авантюру. Иногда возникает при заходах Се Ляня, но пропадает, когда Се Лянь приходит не один. Ши Цинсюань верно делает вид, что не замечает их с Хуа Ченом переглядок, и что сам не чувствует знакомое на подкорке присутствие бывшего друга. Ши Цинсюаню не сложно. Он хочет запомниться человеком таким же, как и при жизни божеством: весёлым, легкомысленным, но справедливым и готовым на любую помощь ради своих друзей. А Се Лянь относится к нему со слишком явным трепетом и добротой, но, может, он такой всегда? Ши Цинсюань не знает. Он думает, почему Черновод не рассеялся после убийства его брата? И справедливо ли ему своим существованием поддерживать эту болезненную привязанность Мин И? Но его существование уже было в чужих руках, и чужие руки выбрали для него именно такую стезю. Ши Цинсюань не жалуется, но иногда, одинокими вечерами с сильнейшей резью в ноге он всё-таки хочет нарушить чужой покой тихим откликом. Стоит поблагодарить за спасение? Посочувствовать нелегкой судьбе? Это будет звучать неискренне. Смирившийся Ши Цинсюань до боли хотел последнее право на эгоизм. На утро он не вспомнит об этих мыслях и будет снова благодарить судьбу и бывшего друга за возможность прожить лишний день. Но сейчас он ясно осознает, как мал и узок мир никому не нужного калеки. Без возможности воплотить мечты и исправить ошибки, без возможности обсудить такие важные темы и извиниться ещё раз, даже если это будет значить вновь снискать гнев и окончательно уничтожить свою судьбу. Но Мин И мучается. Его боль слабыми волнами бьётся о душу Ши Цинсюаня, будто она — его самого. Мин И будет жить дальше в своих почему-то нереализованной мести и неисполненном желании. Напоследок, прежде чем вернуться в лачугу, Ши Цинсюань шепотом произносит в пустоту: «Пусть судьба подарит тебе счастье» Сердце странно замирает, будто не его вовсе. Он добавляет, вымученно улыбаясь: «Спасибо этому дню, что дал право себя прожить» Почему он нарушил негласное правило, как тишину, именно в этот момент? Что ж, все же не отнять его божественную интуицию, которая сыграла с ним злую шутку, обращая на себя внимание того, кто не должен был тревожиться и переступать черту. Уже глубокой ночью Ши Цинсюань задыхается. Изнеможненное слабое человеческое тело не в силах даже срастить кости — что уж говорить о других недугах, появившихся из-за недоедания, побоев и грязи в их трущобах? Мышцы разом сокращаются, сердце тяжело отстукивает последние удары, отвратительно больно ноет нога, но из-за спазма он не может вымолвить ни слова. Только и в силах в болезненной агонии рассматривать каждую трещину прохудившегося потолка. Как ушат холодной воды обрушивается на него ощущение чужих рук. Ледяных и безжизненных. На краю сознания он нарекает их руками смерти, забвения — в его случае. Но руки не утягивают с собой в пустое небытие, свойственное каждому погибшему или забытому божеству. Наоборот — неестественное тепло исходит от них. Пальцы будто погружаются в грудную клетку, как в вязкое болото, заставляя сердце сокращаться чаще. Ши Цинсюаню мерещится холод на своей макушке, будто в спутанные волосы зарылись чьи-то руки. Странное расслабление медленно распространялось от сердца к кончикам пальцев. Ши Цинсюань приоткрывает дрожащие ресницы и тотчас схлопывает их вновь — неизвестный прячется в темноте сумерек, но он объят холодом глубинных вод и от рук исходит вой страшной непогоды — как он сдерживает молнии с кончиков пальцев? Дыхание восстанавливается, неуверенно, нежеланно. Небытие отходит подобно волнам при отливе. Вздох кажется сладостнее всех вин на этом свете. Слабость все ещё приковывает человеческое тело к циновке, но Ши Цинсюань улыбается, как может, ловя ушами удивленный вздох. Сердце пропускает удар, когда он слышит знакомый родной голос, объятый непривычной глубиной, пропитанный непривычной искренностью: «Мое проклятье в том, что ты стал моим якорем в этом мире» «Любовь — сильнейшее проклятье, — замечает невпопад надломленным голосом Ши Цинсюань.» «Прокляни меня сильнее, — срывается шепотом на просьбу Черновод.»