Карточный домик в твоей голове

Он смотрит так нежно и улыбается так мягко, что я чувствую, как что-то в груди сжимается так сильно, что становится больно. Наверное, сердце, хотя все в этом мире уверены, что за рёбрами у меня примерно нихуя и лёгкие. Я тоже так думал, но этот тупой ошмёток гнилой плоти всё ещё трепыхается и доставляет мне неудобства. Бесит. Вырвать бы его к чёртовой матери, и дело с концом, никаких больше домыслов. Я смотрю на это выражение лица, такое всенепременно любящее и терпеливое, и крепче сжимаю кулак. Держи себя в руках, Цзян Чэн, ты же, блять, хотел брата? Смотри, вот он, чёртов ублюдок, стоит, улыбается тебе. Бить братьев хуёво, Цзян Чэн, особенно если братья уже мертвы, помнишь? Помнишь, как он блять, умер? С той же блядской улыбкой на своём блядском лице в этом же блядком месте. Что ты тут делаешь, идиот? Почему стоишь и улыбаешься? Ты же сдох пару лет назад, устроил эту ебучую резню, а потом просто… Да пошёл ты нахуй. Забыл уже, что я обещал ноги тебе переломать, если хуйню творить будешь? Что, умер и бесстрашным стал? Уйди, свали, съебись нахуй. Мысли прерываются, и я понимаю, что крепко сжимаю в руке хлестнувший пустоту Цзыдянь. Дыхание, одинокое и слишком громкое в этом пустом месте, теперь хриплое и прерывистое. Пытаюсь разжать кулак, чувствую, как что-то горячее быстро бежит вниз по ладони и пальцам, и понимаю, что видение исчезло, растворилось, рассеянное духовным оружием. Воздух, кажется, с каждым мгновением становится всё тяжелее, и вот уже не проходит в лёгкие, а смыкается вокруг горла, душит, заставляя захлебнуться безмолвным криком. Небо издаёт голодное, злое рычание и вдруг обрушивается кровожадным стервятником. Гремит дождь. Ну же, Цзян Чэн, какого чёрта? Разве могучий лидер клана стоит на коленях? Ты же такой сильный, смелый, невероятный, чего ж ты, блять, тогда тут один под дождём не можешь ни вздохнуть, ни закричать, а? Чего это у тебя трясутся руки? Да ты сам весь трясёшься, ничтожество. Чего рыдать? Дыши, чёртов слюнтяй, с чего ты решил, что есть время на истерики? Больше некому с тобой возиться, всё, твоя цзецзе и… Они больше не рядом. Так что, ты помнишь, как она умерла? А как он умер? Ты же спишь и видишь их, каждую ночь видишь, как они улыбаются, видишь их чёртовы нежные улыбки, утешающие, ни о чём не жалеющие. Как будто они не бросили тебя и Цзин Лина. Как будто он не нарушил все свои чёртовы обещания. Тут пусто, тут должно быть пусто, тут- Краем зрения я ловлю какое-то движение, и, не успевая подумать, пытаюсь поймать эту тень, и вот она, уже близко, но рука не дотягивается, промахивается на жалкий сантиметр и… никого, чёртова пустота и тихое эхо двойного смеха, мягкого и тёплого, как ранние весенние вечера в Юньмэне, и яркого, горячего, как вино, как… как кровь. Крик наконец обретает звук, но слова всё рано выходят чуть громче шёпота, сливаясь с выдохом. — Цзецзе… Вэй Усянь… я… без вас на Пирсе Лотоса слишком пусто и тихо. Возвращайтесь.