о возможностях

Чонгуку хватает здравого смысла, чтобы понять: вины журналистки никакой нет, и она просто выполняет свою работу. Но Чонгуку также хватает раздражения и злости, чтобы начать думать, что его, как нерадивого щенка, тычут в его же собственное дерьмо. Не самое приятное чувство. Сидеть на третьем интервью подряд – не особо приятно тоже. Но если работа айдолом (нет, зачеркните, работа с Юнги-ши (Юнги-хёном?)) и научила Чонгука хотя бы чему-то, так это умению вот так вот легко улыбаться, к тому же достаточно искренне – с этими морщинками вокруг глаз и в уголках рта, с тем, на что все эксперты по правдивости и конспирологии любят обращать внимание, – и делать вид, будто бы он уже не отвечал тысячу раз на одни и те же вопросы (зато у него почти всегда есть готовые ответы, которые, будучи апробированы множество раз до, уже в идеальных пропорциях посыпаны немного юмором, немного честностью, немного рекламой будущего альбома и приправлены достаточной убедительностью, чтобы казаться придуманными на ходу). И вообще, у Чонгука есть право обижаться (ну не то чтобы прям обижаться, скорее злиться, хотя и то, и то звучит так, будто он маленький глупый ребёнок (Чонгук очень надеется, что не выглядит таким в глазах хёна)): журналистке надо быть пооригинальнее. За столько лет карьеры Чонгука его столько раз спрашивали про Юнги, что ему уже нечего добавить. Но Чонгук улыбается (ему ничего другого и не остаётся), кивает головой, отстранённо и жалко думает о том, что да, когда он так мотает головой, его отросшие волосы красиво падают на лицо, и отвечает: – Да, Юнги-хён тогда мне очень помог. Если бы не он, я бы тут не сидел и не давал Вам интервью, – что ужасно – так это то, что Чонгук даже не преувеличивает. – Что насчет возможных совместных проектов в будущем, то я жду их с таким же нетерпением, как, я надеюсь, и наши дорогие слушатели. Но, скажу честно, пока мы с Юнги-хёном ни над чем не работаем. Не работают – и замечательно, Чонгука блевать тянет от их совместных проектов (а вот такого отношения Юнги-хён не заслужил точно, Чонгук – маленький неблагодарный ублюдок). А журналистка понятливо кивает, изображает заинтересованность и идёт по своим стандартным вопросам дальше. Плюс – Чонгуку не надо сильно думать над ответами, минус – у Чонгука появляется возможность думать о чём-то (ком-то) другом. Журналистка спрашивает про его предстоящий альбом (удивительно), про коллаборацию из этого альбома с одной исполнительницей (никогда такого не было), делает какой-то странный кривой намёк на возможный скандал, но этих намёков Чонгук, во-первых, дохера раз до этого встречал и вполне успешно избегал, во-вторых, он их ожидал, потому что все вокруг почему-то думают, что если Чонгук решил спеть с девушкой, то это потому что он её либо уже трахнул, либо хочет трахнуть. Нет, иногда, конечно, бывало, но очевидно, что он (как и все) спит с людьми из своего окружения (очевидно, чтобы заняться сексом, вы должны друг друга знать), но просто так получилось, что его окружение – это такие же музыканты. Он не спит с девушками-офисными работницами не потому, что ему не нравятся чёрные юбки-карандаши, а потому что он не работает в офисе, чтобы эти юбки по достоинству оценить. Но сейчас никакого секса не было и не планируется, у неё есть успешно скрываемый (пока что) роман с каким-то другом детства (звучит почти что романтично, Чонгук, может быть, даже чуть-чуть завидует), у него – что-то вроде безответной любви (Чонгук предпочитает называть это «источником для вдохновения» (на самом деле это просто причина напиться)). Так что никакого скандала (по крайней мере с этой певицей) нет и не будет. Более вероятным кажется сценарий, при котором кто-то тайком делает фотографии курящего и пьющего Чонгука и выкладывает это в сеть с белопальтошными комментариями о том, что никто (и тем более – автор публикации) никогда себе такого не позволял. Чонгук себе это позволяет. И татуировки. И пирсинг. И жалко вздыхать по щиколоткам своего хёна, к которому он, Чонгук, вообще-то не должен испытывать ничего, кроме самой светлой и непорочной благодарности. Благодарности он уже, кстати, не испытывает. Люди, строчащие в интернете посты о его таланте, вежливости и благородстве, сильно ошибаются: Чонгуку хватает наглости обижаться на Юнги-хёна за его доброту. Чонгуку хватает мозгов держать свою обиду при себе. Как и влюблённость. Журналистка продолжает сыпать своими «Чонгук-ши», «что послужило вдохновением?» и «насчёт Вашего предстоящего тура». Чонгук там улыбается, там благодарит слушателей, там немного раскрывает планы концертов (раскрывает запланировано, Чонгук прекрасно знает, как работает PR, но раскрывает так, что это выглядит будто бы случайно и будто бы ненароком – Чонгуку самому становится тошно). Чонгук сидит в кресле, в дизайнерской рубашке и в джинсах, которые, в отличие от его детства, дырявые на коленях не из-за продолжительной носки и беготни по двору, а потому что так стильно, модно и без пошлости сексуально. Чонгук послушно даёт себя припудрить в перерывы, в конце вполне искренне говорит всем спасибо за работу, благодаря чуткому Сокджину получает вкусный и горячий ужин и едет домой, слушая о планах на завтра, радуется, что из планов – только репетиции, а потом, раздумывая, как бы спросить про Юнги-хёна так, чтобы не показаться жалким и соскучившимся, сам получает ответ на свой вопрос: – Юнги вернётся из Тегу в четверг, так что как насчёт того, чтобы мы вечером пошли вместе выпить? – Ты платишь, Сокджин-хён, – и улыбается. И начинает переживать. Чонгуку теперь надо ждать четверга: из плюсов – у него много работы, так что время пройдёт быстро; из минусов – Чонгук так и не научился при Юнги не вести себя как придурок. Из плюсов – Чонгук увидит Юнги, из минусов – Чонгук увидит Юнги. Из плюсов – он с удовольствием закажет себе дорогое мясо, чтобы специально позлить Сокджина, из минусов – у них с Юнги будет вовсе не тет-а-тет. Из плюсов – у них с Юнги будет вовсе не тет-а-тет, потому что иначе Чонгуку его умения поддерживать светские беседы хватило бы только на то, чтобы рассказать, как продвигается постановка танца. Из плюсов – он сможет поговорить с Юнги, потому что Чонгук с одинаковым восторгом слушает как песни хёна, так и его самого с его этой разносторонней эрудицией, с кучей прочитанных книг и прослушанных лекций и с этим спокойным, размеренным, низковатым голосом и тем, как он поджимает губы и немного кивает головой, когда заканчивает говорить. С Юнги интересно, весело и легко, и Чонгуку одинаково хочется иметь с ним нечто большее и совсем ничего. Чонгук никогда не решится ни на то, ни на другое (только если глупо и вовсе не запланировано не раскроет свои чувства (причем не совсем дружеские), о которых хёну знать совершенно необязательно, если Чонгук хочет сохранить их встречи в студии, их перекуры и их совместные прогулки с Бам-и (Чонгук готов признаться (себе), что периодически он своим псом просто нагло пользуется)). Чонгук едет с третьего подряд интервью, выясняет у Сокджина-менеджера-хёна, запланированы ли интервью на среду-четверг, и радуется отрицательному ответу: у Чонгука к вечеру четверга хватит времени рассеять недовольство и обиду, чтобы перед Юнги предстать во всём своём очаровании, благовоспитанности и гетеронормативности. Главное – не сильно напиваться. Главное – не смотреть на Юнги несчастными щенячьим глазами. Главное – не отвечать согласием на любую просьбу, любое предложение Юнги ещё до того, как хён успеет закончить говорить. Главное – не сорваться.

***

С одной стороны, жизнь Чонгука похожа на эту романтическую историю успеха: бедный маленький мальчик из бедной немаленькой семьи встречает доброго, потрясающего, талантливого и непредвзятого продюсера и практически в одночасье превращается в звезду мирового уровня. С другой стороны, жизнь Чонгука похожа на эти романтические пиздострадания: стоило Чонгуку добиться славы, как он понял, что всё это – хуйня полная. Он, конечно, не настолько преисполнился в философии и в рассуждениях хёна о том, что капитализм – хуйня тоже, чтобы начать считать, что не в деньгах счастье, но с утверждением, что деньги – зло, он уже согласен процентов на семьдесят. Процентов на сто он согласен с тем, что было бы куда лучше, если бы он остался гнить в бедном квартале, прозябать никому ненужный и неизвестный в ресторанчике, принадлежащем его семье, прожил бы скучную, тупую жизнь и умер, так и не поняв, что жизнь была скучная и тупая, потому что у него не было бы ни денег, ни времени, ни образования, чтобы это понять. Чонгук это понял, и ни к чему, кроме депрессии, это не привело. Ну, ещё и к влюблённости. Но не то чтобы это можно отнести к плюсам. Всего Юнги-хёна уже к плюсам отнести можно только с большой натяжкой, ведь он открыл в Чонгуке не только талант и гомосексуальность, но и то, что быть благодарным – очень сложно, особенно, когда все вокруг ежечасно тебе напоминают, что без своего благодетеля ты – никто и был бы никем. Что ужасно, все они даже не ошибаются. Чонгук сколько угодно может объективно оценивать свои таланты, своё трудолюбие и свою самодисциплину, но если бы тогда Юнги не оказался случайно в Пусане, то все бы эти таланты и трудолюбие бы максимум привели к увеличению выручки в ресторанчике, но даже не привели бы к новому ресторану в более богатом и проходимом районе, потому что, surprise-surprise, капитализм, большие корпорации и антимонопольные законы, которые на самом деле очень легко обойти (об этом он знает тоже только благодаря Юнги-хёну). Но прошлое не вернуть, Чонгук всё ещё достаточно честен перед собой, чтобы понимать: от всей своей славы, богатства и признания, а главное, от предложения Юнги-хёна (тогда ещё Юнги-ши) он бы отказаться всё равно не смог бы. Так что нет никакого смысла оплакивать прошлое, тем более, когда можно оплакивать настоящее и будущее. Чонгук называет это рациональностью. В любом случае семь лет назад Юнги оказался в Пусане. Спонтанно решил приехать из Тэгу в прибрежный город вместе с семьей старшего брата (маленькая племянница хотела на море, Юнги её большим глазам на маленьком лице отказать совершенно не мог) на пару дней, а оттуда уже сразу в Сеул, чтобы вернуться к трудовым будням набирающего всё большую и большую популярность молодого рэпера слэш продюсера, который, хоть и не вписывался в конформистские рамки и раздражал большие музыкальные агентства и, соответственно, радиовещание и журналистику, всё равно упорно продолжал пробиваться к первым строчкам. Юнги вполне по объяснимой причине оказался в Пусане, а потом брат с женой решили воспользоваться присутствием родственника, сбагрили на него (ну не то чтобы он сильно сопротивлялся) племянницу и укатили устраивать себе романтический ужин. И Юнги уже по необъяснимым причинам оказался в бедном районе города, который, к тому же, вовсе не был рядом с береговой линией. Но ему сначала показалось, что за ним следят папарацци (он думает, что показалось, так как потом в новостях не было никаких его фотографией с маленькой девочкой и подписями о том, что «Agust D скрывает семью?!»), потом племянница зацепилась взглядом за какой-то микроавтобус с мороженным и так шаг за шагом, маленькая улочка с симпатичными фонарями сменяла другую, и они оказались хоть и не в рассаднике бандитизма и наркомании, но и не в том месте, в которое добровольно можно пойти гулять. И Юнги бы уже заказал такси и поехал в отель, но маленькая девочка заявила о своём немаленьком аппетите, и они зашли в ресторанчик, потёртая мебель и мигающая не всеми лампочками вывеска которого выдавали бедность и заботу хозяев. Это была суббота. Чонгук был в последнем классе старшей школы, впереди маячили выпускные экзамены и осознание того, что не то чтобы у его родителей были деньги на высшее образование, и весь его жизненный план сводился к тому, что он будет работать в этом ресторане, как его родители и как родители отца. Потом, конечно, там вклиниться служба в армии, затем – брак на какой-нибудь бывшей однокласснице, один ребёнок, потому что на двух не будет денег, после – ругань с двумя старшими братьями о наследстве, в конце – убогая старость, которая всем, и самому Чонгуку в том числе, будет в тягость, и, наконец, цикл замкнётся, и с белу свету пропадёт очередной никому неизвестный и особо-то никому и ненужный человек так же, как и сто семнадцать миллиардов до него. Но во весь этот прекрасный своей обыденностью план, отработанный сотни раз до, вклинивается Юнги, гениальность которого ставила его в противоположность толпе (боже, как избито). Эта же гениальность дала Юнги достаточно упёртости и веры в прекрасное искусство, чтобы выцепить Чонгука и дать ему возможность петь, которой у него не было настолько, что он о ней даже и не мечтал. В любом случае, была суббота. За столом сидели привычные бабушки, смотрели привычную дораму, сюжет и актёрский состав которой не сильно отличался от десятка предыдущих. Чонгук выносил им закуски, горячую лапшу и соджу. Чонгук выносил все вот эти пощипливания за щёки, «ох, как ты вырос», «хорошенько готовься к экзаменам!», «а дед твой как? Болеет ещё? С давлением, конечно, лучше не шутить». Чонгук протирал столы, мыл полы и посуду, слушал ругань на кухне, слушал ругань в зале, а потом мизинцы главных героев дорамы соприкоснулись – очень волнительно, учитывая, что они уже десять серий подряд страдальчески смотрели в спины друг друга, – и начал играть главный саундтрек, который Чонгук за всё это время просматривания бабулями-соседками-посетительницами сериала выучил (тем более не то чтобы там текст отличался особой сложностью). И Чонгук, весь такой непосредственный старшеклассник, возящий без особого энтузиазма шваброй по полу, начал чересчур драматично подпевать. И швабра уже стала микрофоном, и летала из одной руки в другую, и он намеренно верещал высокие ноты, и бабули смеялись, и будто бы этот день не был уже таким же обыкновенным, как предыдущий. А Юнги всегда выцеплял прекрасное (Чонгук ненавидит, что к этой категории его Юнги когда-то тоже отнёс). И за всем этим смехом, переигрыванием, отсутствием профессиональной подготовки (уроки музыки в школе из такого района, что из неё никогда не выпустился и не выпустится никакой гений, не считаются) смог разобрать нечто, что выгодно отличало Чонгука в ряду других. И сколько бы кто ни говорил, что никакой талант не может развиться без тяжёлого труда, всё равно по итогу всё сводится к тому, что одного тяжёлого труда никогда не бывает достаточно, если по итогу чего-то нет. В Чонгуке что-то было. Юнги это услышал, вздрогнул, встрепенулся (ну, тут Чонгук уже не знает точно, тут он позволяет себе домысливать), специально заказал ещё блюд, хотя уже ни он, ни племянница не были голодны, и стал думать, как пригласить Чонгука на прослушивание так, чтобы не показаться каким-нибудь сомнительным аферистом, которого в лучшем случае просто с воплями выставят из ресторанчика. Таланты вон обычно ищут в раскрученных клубных кварталах, где уличные музыканты, предварительно пересравшись с толпой таких же гениев, выбивают себя места попроходимее и из раза в раз надеются, что видео с их выступлениями попадут в тренды и их заметят (спойлер: их не замечают; спойлер: у богатых родителей тоже есть дети, и эти дети тоже мечтают о сцене). Таланты не ищут в убогом ресторане, меню в котором зависит от того, что знакомый рыбак смог сегодня выловить. Юнги находит. Чонгук сейчас оглядывается на своё прошлое – семь лет – огромный срок; семь лет – просто вечность, учитывая, насколько разительно его жизнь изменилась; семь лет – и Чонгук чувствует себя обрюзгшим, вечно недовольным стариком, который живёт просто потому, что он привык жить, и который не умирает просто потому, что напоследок хочет сделать ещё одну пакость – и не понимает, откуда в совершенно обыденном Чонгуке оказалось достаточно решимости и, главное, наивности поехать в Сеул – столицу ¬ и в музыкальном агентстве сидеть в студии известного исполнителя, а не выкидывать мусор. Но Юнги подходит к Чонгуку вечером, около самого закрытия (он быстро вручил родителям их ненаглядное дитя обратно и так же быстро вернулся в ресторан), заговаривает с Чонгуком, и по итогу ему хватает только одного удивленного «Агуст Ди!», чтобы от Чонгука добиться всего, чего Юнги хотел. А Юнги хотел послушать Чонгука, поющего всерьёз. А Юнги хотел, чтобы на следующий день Чонгук пришёл в какую-то студию (конечно, Юнги не составило труда эту студию в Пусане найти). А Юнги хотел, чтобы Чонгук поехал в Сеул. Но на самом деле тут толпа активных пользователей социальных сетей немного романтизирует всю эту головокружительную историю успеха: между вечером в студии в Пусане и поездкой в Сеул прошло много времени. Мин Юнги всегда был готов пойти на риск ради музыки, но только на риск взвешенный, обдуманный и такой, когда Мин Юнги полностью уверен в успехе. Чонгук вообще заметил, что Юнги, несмотря на то что он вечно себя накручивает, всё додумывает и загоняется из-за того, что (очень маловероятно) может произойти, по итогу делает только то, в чём он ни капли не сомневается и как он сам (по большому счёту с самого начала) и решил. Юнги решил, что в песне, над которой он в тот момент работал, просто необходим вокал. Юнги решил, что необходимый вокал – это Чонгук. Юнги решил, что прежде, чем он посрётся со своим музыкальным агентством, акции которого по-честному оставляли желать на тот момент сильно лучшего, Чонгук должен доказать, что а) он способен петь так, как того требует невероятно требовательный, дотошный до мелочей и верящий в целительную силу искусства Юнги; б) он не какой-нибудь тупой малолетка, на которого нельзя положиться и который не умеет держать слово. Поэтому Юнги нанимает Чонгуку профессионального педагога по вокалу в Пусане на свои личные деньги (не то чтобы их тогда у него было шибко много), Юнги внимательно слушает те записи, которые ему присылают, Юнги подгоняет своё расписание так, чтобы Чонгук в свои последние в жизни каникулы смог приехать в Сеул и записать песню, Юнги ставит перед фактом дирекцию. Юнги незапланированно на радость фанатам и музыкальным критикам выпускает официальный сингл Agust D ft. Jungkook. Никакого Jungkook'а тогда не существовало. Был просто Чон Чонгук, который провёл отвратительные полторы недели в студии, боялся прикасаться к дорогому оборудованию, ужасно стеснялся своей одежды, всем кланялся на девяносто градусов, плакал по ночам и предварительно посрался со своими родителями, которые не знали ни о преподавателе по вокалу (Чонгук то вроде бы гулял, то вроде как учился, то задерживался в школе), ни о Юнги-ши, и которые в эти бредни о столичном продюсере просто не верили, потому что где столица, в которой они были последний раз десять лет назад на чьих-то там похоронах, и где их ресторанчик в Пусане? Чонгук упёрся, чисто технически, сбежал из дома, успокаивал маму по телефону и слушал, как по этому же телефону на него кричит отец, записывал песню с самим Agust D и даже не знал, что ему должны за это заплатить. Юнги, из своего кармана оплачивающий Чонгуку вокал, честно и по закону оформляет их сотрудничество. Юнги провожает Чонгука обратно на вокзал. Юнги говорит, какой Чонгук молодец. Юнги говорит: – У тебя большой талант, Чонгук-а. Не потеряй его. Вместо таланта Чонгук теряет голову.

***

Юнги сидит весь такой расслабленный, уютный, с отросшими волосами, раскрасневшимися щеками и толстовкой на пару размеров больше. Он пьёт пиво, жарит им мясо и слушает от Сокджина нытьё о том, как трудно находить подходящие отели, которые бы отвечали всем необходимым критериям. Сокджин жалуется на работу менеджера, на не поддающегося контролю Чонгука (Чонгук этому понабрался у Сокджина, и Сокджин об этом прекрасно знает), на то, что на последнем интервью от студии пришла какая-то совсем непрофессиональная и неподготовленная команда и они по итогу сильно вышли из тайминга. Юнги понимающее кивает, отмечает, что хотя его эти проблемы и касались, но не он их решал (как и Чонгук в принципе). Юнги смеётся, ест, пьёт, сидит, курит и сводит Чонгука с ума. Чонгук вовсе не глупый мальчик, хотя его эрудированность (точнее, её отсутствие) и есть один из самых больших его комплексов (сразу после собственного вокала). Чонгук прекрасно понимает, что Юнги – не совершенство, не мечта и не человек с полным отсутствием недостатков. Юнги ужасно требовательный; с ним тяжело работать – он один из тех гениев, у которых есть свой идеал в голове и которые будет заставлять перезаписывать, переделывать и пере-, пере-, пере-, пока этот идеал не будет достигнут, и закономерно, что этим многим не нравится, Чонгуку это нравится только потому, что он предвзят и что он сам стал таким же (но не потому что он там какой-нибудь гений на миллион, а потому что для него цена ошибки – выше, чем у остальных); Юнги отвратителен в социализации – ничего не выкладывает в социальные сети, долго отвечает, забывает вечно о своём телефоне, который к тому же постоянно на беззвучном; он интроверт до мозга костей – устает от людей, от общения с ними и нуждается в личном пространстве, в тишине и спокойствии, и не то чтобы это прямо плохо, скорее в чём-то затруднительно. Чонгук без понятия, разбрасывает ли Юнги-хён носки и как часто он пылесосит, но по его студии Чонгук может заключить, что иногда в порыве вдохновения Юнги забывает не только о телефоне, но и о еде, сне и базовой личной гигиене. А ещё Юнги – немножко лицемер. Нет, он очень честен, правдив, скромен и воспитан, но он весь такой “fuck capitalism”, «брэнды – дерьмо», «а вот Бодрийяр об обществе потребления писал…», контркультура, консьюмеризм, перепотребление, глобализация, «свободные экономические зоны никак не способствуют росту благосостояния населения», «имеет место отсутствие свободных от рекламы пространств», классовое неравенство и «на площадях убирают скамейки, чтобы люди сидели в пабах и тратили деньги». И Юнги в своих песнях чморит социально-политическое устройство чаще, чем других рэперов, и он кучу денег жертвует на благотворительность и на полном серьёзе говорит о бесплатной медицине и образовании и о том, как никто не соблюдает трудовое законодательство, но в то же время он не живёт в лесу и не печёт хлеб сам, и да, это уже немножко на другой грани спектра, но у Юнги всё равно есть золотые цепи, чисто его две квартиры (другую недвижимость он как примерный сын подарил семье), дорогие вещи, контракт с люксовым брендом одежды (что там про классовость?) и он летает на частном самолёте. И отказаться от благ намного сложнее, когда они у тебя есть, и это вовсе не делает Юнги плохим человеком, но. Но Чонгук цепляется за его недостатки, потому что иначе он совсем упадёт в идолопоклонничество, а это не нужно уже никому. – Снова посрались с братом, – говорит Юнги. – Типа я слишком балую Михён, – ах да, Михён. Небезызвестная племянница Юнги, яблоко раздора между Мином-страшим и Мином-младшим, милая девчушка-подросток, души не чающая в своём дяде, что закономерно заставляет брата Юнги ревновать свою же дочь (Чонгуку иногда кажется, что Юнги этого не понимает). – Типа что если я вот такой получился успешный, то не значит, что это показатель. Что я скорее исключение, нежели правило. И что поддерживать её увлечения слишком дорого, и они не могут себе это позволить. – Так ты же оплачиваешь её увлечения, – замечает Сокджин. – Так это же не нравится ему тоже. Типа он чувствует себя обязанным, – Чонгук не понимает, как Юнги, весь такой просвещённый и одухотворённый, иногда может быть таким тупым. Наверное, всё дело в том, что Юнги, весь такой понимающий духовное, ни черта не смыслит в мирском. – Твоему брату не нравится, что ты оплачиваешь занятия Михён, потому что он считает, и не то чтобы прямо безосновательно, что он не сможет отплатить тебе тем же, – не выдерживает Чонгук, старательно переворачивая кусочки мяса. – Не надо мне ничего отплачивать. И он об этом знает. – Юнги-хён, ну да, тебе ничего не надо, но сам посуди. Вот появятся у тебя дети, а что твой брат сможет им купить? Машинку? Куклу? Сводить как-нибудь в парк развлечений? Он не сможет оплачивать им занятия блядским фортепиано, а ты задрал именно такую планку. И он будет смотреть на своих племянников и думать о том, какой он никудышный и бедный, и что пока его дочери на день рождения подарили поездку заграницу, – заграницу, хён, – он может подарить только немного денег в конверте в надежде, что ты на содержимое этого конверта никогда и не посмотришь. – Мой брат не такой мелочный. – Я не говорю, что твой брат мелочный, хён, – на самом деле мелочный, но это не плохо, и это Чонгук понимает, потому что сам такой же. Но Чонгук стратегически решает соврать. – Я просто говорю, что чем больше человек кому-то обязан, тем сложнее ему испытывать благодарность. Благодарность сменяется обязанностью, а это никому не нравится, тем более, когда, будем откровенны, твой брат уж точно не сколотит такое состояние, как ты, – и Чонгук решает пойти ва-банк. – Тем более он ревнует Михён к тебе. – Ревнует Михён? Да я вижу её несколько раз в год. – Ты видишь её несколько раз в год, но кто оплачивает ей курсы? Кто свозил её в Японию, потому что ей нравится Саске? И наконец, Михён хочет пойти на физмат, как её отец, или научиться играть на фортепиано, как её дядя? Юнги смотрит на Чонгука так, будто он правда никогда об этом раньше не думал; так, будто слова Чонгука имеют смысл; так, будто теперь Юнги понимает все высказанные и проглоченные претензии брата. Чонгук очень надеется, что Юнги не сможет применить эту логическую цепочку подарок-благодарность-подарок-благодарность-подарок-обида к самому Чонгуку.

***

У Юнги есть одно невероятно большое преимущество перед Чонгуком: Юнги оправданно может засирать продажную, тасующую результаты и полагающуюся сплошняком на mediaplays музыкальную индустрию; Юнги имеет моральное право чморить артистов, вдруг появляющихся из ниоткуда, весь талант которых сводится к auto-tune'у и тому, что у их агентств есть деньги, чтобы заплатить диджеям, магазинам, пиарщикам и так далее по списку; Юнги может в песнях хуями обкладывать конформистских исполнителей, которые между какой-нибудь обложкой и продажами, выбирают продажи (да-да, весь этот избитый и обсосанный контркультурой пример с Nirvana'ой и Walmart'ом); Юнги может презрительно смотреть на певцов, которые получили известность только потому, что вместе с Ренессансом не закончился непотизм. И nepo-baby? Это Чонгук. Юнги этого упорно не замечает – Чонгук этого дико стесняется. Юнги просто выпускает песни с Чонгуком – Чонгук откровенно признаёт, что всё, что у него есть, у него появилось только благодаря Юнги, потому что признать свою счастливую звезду – это меньшее, что он может сделать. Конечно, в случае с Чонгуком Юнги бы это назвал (и называет) «заметить талант», в крайнем случае – «меценатством». Но как это не назовёшь – патронаж, кумовство, коррупция, непотизм – всё равно суть остаётся та же: если бы ни Юнги, никакого Jungkook'а бы не было. Был бы совершенно обыкновенный, непримечательный, среднестатистический (Чонгук так это говорит, будто бы это плохо) Чон Чонгук, который нахрен никому не сдался. Но появляется Jungkook. И это целиком – заслуга Юнги. Этого Чонгук никогда не сможет ему простить. Ну ладно, у Чонгука тоже есть зачатки объективной самооценки, Чонгук прекрасно осознает – он работает(л) много, он работает(л) дохуя. И тут тоже сплетается желание не подвести хёна, показать ему себя с лучшей стороны и сделать так, чтобы хён не разочаровался в нём и не пожалел о своём решении; понимание того, что на него смотрят пристально, намного пристальнее, чем на других зелёных певцов, потому что у Чонгука вовсе не было стандартной схемы трейни-дебют-айдол (в принципе, как и у Юнги); задетая гордость, ведь Чонгук хочет(л) быть не просто придатком Юнги, не просто парнишкой, с которым Agust D выпустил несколько песен, он хочет(л) быть самостоятельным певцом, у которого в чартах на первых строчках его собственные песни, а не только композиции, где он протяжно-тоскливо поёт припев, написанный и спродюсированный Юнги. Юнги незапланированно выпускает сингл с Чонгуком, который потом включает в свой же альбом. Чонгук выпускается из старшей школы, запланировано не поступает в университет и слушает от отца тирады о том, что этого «столичного выскочку» (т.е. Юнги) можно было бы развести и на побольше денег (которые и так почти все Чонгук отдал родителям). Агентство Юнги планомерно рыщет в поисках талантов денег, и как и все люди, хотя бы как-то знакомые с понятием тренда и популярности, следуют принципу железо куй, пока горячее и хватаются за Чонгука так скоро и так впопыхах, чтобы успеть его закинуть на гребень мелковатой волны интереса, вызванной не столько восхищением вокалом (тогда ещё весьма посредственного ввиду отсутствия профессиональной подготовки, Чонгук знает, как он сильно вырос в этом плане – его испетое горло не даст соврать), сколько закономерным интересом общественности ко всему таинственному и скрытому – а о Jungkook'е тогда никто ничего не знал, не было ни фотографий, ни сведений, была просто свалившаяся не пойми откуда песня (Юнги частенько так делает: вечно пишет там по четыреста песен в год, не может упихнуть их все в студийные альбомы, поэтому швыряется синглами без тизеров и клипов, волнуя как поклонников, так и тех, кто подстраивает выпуск своих композиций под промежутки затишья у Agust D). Чонгук выпускается из школы, слушает песню со своим голосом по радио, смотрит на то, как его матери, рассказывающей, что Jungkook – это её младший сын, бабули-клиентки не верят, работает в ресторане, думает, что его где-то наебали – Юнги на своих там крыльях гения и вдохновения переключился на что-то другое, продолжая, однако, оплачивать Чонгуку занятия по вокалу. А потом на пороге появляется музыкальное агентство, где и работает Юнги, и Чонгук в этот же вечер собирает вещи и срывается в Сеул (на этот раз родители не спорили, родителям понравились столичные деньги) даже не в погоне за популярностью, а в погоне за одобрением от Юнги-ши. А потом слишком много занятий, тренировок, целая команда профессионалов, которая стрижёт Чонгуку волосы, ставит танцы и пишет музыку, а Юнги-ши где-то далеко, где-то на другом этаже в своей студии, в которой Чонгук уже не может сидеть. Чонгук мало спит, заёбывается, где-то плачет, где-то ворует пачки сигарет, получает за это от представленного ему менеджера – Сокджина-ши – радуется, когда Юнги приходит к нему с проектом ещё одной песни. И вот, альбом готов, Чонгук оказывается выброшен на сцену, выброшен в океан злостных комментариев, убогой журналистики и молодых айдолов, смотрящих на Чонгука со смесью зависти и презрения. Чонгук неожиданно понимает, откуда берётся клуб двадцати семи.

***

Пьяный Юнги пытается сесть в чёрную машину с затонированными окнами и личным водителем, но на самом деле просто топчется у открытой двери, обжигающее держится за руку Чонгука, и говорит: – Я понял, что ты имеешь в виду, Чонгук-а, – Чонгук-а, блять. – Я попробую поговорить с братом. – Не надо с ним говорить. Просто сделай, как он просит, и хотя бы на время отстань от Михён. – Но как я могу отстать? А как же музыкалка? И ей нужно новое фортепиано. Если у меня есть возможность что-то давать, я же должен давать, – и смотрит сверху вниз, нахмурившись, своими блестящими глазами, дует губы, весь такой благородный и верящий в какой-то там идеал, которого не существует. – Вот ты же, Гук-а. Вот возьмём тебя, – а давайте-ка лучше не будем, давайте-ка мы просто сядем в машины и разъедимся и не будем вспоминать в очередной раз, что Чонгук кому-то там что-то должен. Чонгук об этом и так помнит слишком хорошо, что это даже вредно. – Вот тебе же надо было только дать возможность. Одну маленькую возможность. И где ты теперь? И что ты ещё сделаешь! А у других? У других возможностей практически нет. И если я даже родной племяннице не могу помочь осуществить её мечту- – Это твоя мечта, хён, – и Юнги спотыкается, и хмурится, и всё ещё держится за Чонгука, и Чонгук чувствует через ткань тепло чужой ладони, и он так много об этих ладонях думал, и так ими восхищался, и так любовался, и трепетал перед их порханием над чёрно-белыми клавишами, и опускал в грязь жадной похоти и любви. – Это твоя мечта. – Нет. Была бы моя мечта, если бы я там насильно её на занятия водил, что-то там орал, ругал за истерики и запрещал, допустим, ходить на шахматы. Но тут же она просится сама. – Просится сама, потому что она восхищается тобой, хён. Позволь ей в кои-то веки повосхищаться хоть чем-нибудь другим. Кем-нибудь другим. И Юнги смотрит, и ни черта не понимает, и сам Чонгук уже ничего не поминает: зачем было говорить? а что он знает? Сам вертится в своих обидах и, может, лишает Корею нового музыкального светила. Но никакого светила он никого не лишает, он лишает Михён разочарования из-за того, что потом у неё будет поделённая надвое семья, шаткая карьера, купленная славой дяди и возможностями, а сама она (как и все) всего лишь одна из. Вот и Чонгук – один из.

***

Сокджин выходит из ресторана последним – оплачивал счёт, беседовал с хозяином, смеялся и давал добро на то, чтобы потом ресторан похвастался, кто у них ужинал. Выходит из ресторана, не замечает ни напряжения, ни спора, обещает скинуть в мессенджер фотографию соджу, которое они сегодня пили – а соджу правда было хорошее – и говорит Чонгуку, что машина сейчас будет. – Пока, Юнги-хён, – говорит Чонгук. – Я люблю тебя, – так и не говорит. Да и зачем?

***

По итогу Я люблю тебя говорит Юнги. Будто всё, что двигает их отношения дальше, может сделать только хён. Будто Чонгук способен только следовать, следовать, следовать и беситься от того, что сам он ни на что не способен. Но Я люблю тебя говорит Юнги. И это выходит немножко пьяно, немножко стыдно и немножко нелепо, и Чонгук предпочитает об этом не думать и не вспоминать, ведь важен сам результат – а в результате у него чужие руки в своих и чужие губы на своих, и будто бы этого должно быть достаточно. Но проблема заключается в том, что ничего никогда не бывает достаточно. Чонгук просыпается в своей квартире, сбоку – спит Юнги, и у него пушистые, на ночь помытые волосы, и он поджимает колени к груди, и он забирает поразительно много одеяла, и Бам-и не нравится, что теперь в постели для него стало меньше места (он всё равно помещается, Чонгук совершенно не умеет говорить нет своему псу). И вроде всё должно быть хорошо: у Чонгука потрясающая, даже на три четверти любимая работа, которая к тому же оплачивается не просто хорошо, а очень хорошо; у Чонгука своя квартира; гордящиеся им родители (для этого оказалось достаточно просто дать им денег побольше; да, отношения с братьями натянутые, но что ещё можно ожидать, когда из троих детей один вырвался чересчур вперёд, что остальных заставляет объединиться в своём чувстве обиды и несправедливости); у Чонгука, можно сказать, любовь. Взаимная причём. Далеко не все могут этим похвастаться. Да сам Чонгук ещё совсем недавно не мог. А теперь вот оно как. А теперь вот они с Юнги вместе. Ну, насколько могут быть вместе двое корейцев, у которых, к тому же, вся карьера зависит от общественного мнения. Но, тем не менее, они чаще засыпают вдвоём, чем порознь, и это должно о чём-то говорить. По итогу это говорит только о том, что Чонгук и тут находит повод для обид и саморазочарований. Просто получается, что Юнги мечтатель. Юнги мечтает, грезит, верит в идеал, и самое ужасное – Юнги что-то делает. Юнги с нуля строит карьеру, Юнги в каких-то убогих полулегальных пабах читает рэп, Юнги выкладывает музыку на SoundCloud, Юнги рыщет в поисках агентства и лейбла, Юнги читает книжки по юриспруденции, чтобы, найдя агентство, впрячься не совсем уж в кабалу. Юнги пишет песни, выступает, игнорирует злостные комментарии, отказывается отказываться от мата, ругается на каждом этапе, не давая хоть как-то изменить то, что создано им. На Юнги можно смотреть и чувствовать гордость, вдохновение и стремление стать лучше. Чонгук чувствует влюблённость и гнетущую неудовлетворённость в себе самом. Юнги мечтатель – Чонгук исполнитель чужих грёз. Чонгук рос, жил, учился, был одним из, и его всё устраивало, и в нём не было саморефлексии, в нём не было глубины, и сколько угодно можно оправдываться тем, что не всем выпадает возможность не работать в двенадцать лет и учиться в Стэнфорде, но почему Юнги при таком же наборе исходных данных – человек, который сделал себя сам, а Чонгук – нет? Чонгук не хотел читать книги, не хотел петь, не хотел танцевать, он хотел перестать мыть дурацкую и не заканчивающуюся посуду на кухне. Он не мечтал – был слишком глуп и забит для этого. У него не было категории времени, у него не было будущего, только какие-то перевалочные пункты по типу «контрольная», «каникулы», «смена» и «день рождения друга». У него не было планов, потому что ему всё расписали, и он принял это как данность. К нему подошёл Юнги. И он принял это как данность тоже. Чонгук не имел понятия, любил ли он петь. Нет, конечно, он, как и все (и вот это вот «как и все» – тут понятие ключевое) смотрел на рок-звёзд и хотел так же. Но так же для него было богатством, красивыми девушками и будто бы роскошной и беззаботной жизнью. Он не писал стихи, не смотрел с замиранием сердца на листву деревьев и не думал о том, что Юпитер – несостоявшаяся звезда, и в этом есть какая-то романтика и тоска. Чонгук мыл посуду, мыл полы, мыл овощи, резал эти долбанные овощи, и он даже не мог сказать, что он это ненавидел; для того, чтобы что-то ненавидеть, надо стремиться к чему-то другому. Чонгук не стремился. К Чонгуку подходит Юнги. И Чонгук на всё согласен не потому, что он только и грезил об искусстве, музыке и творчестве. Чонгук просто во дворе с пацанами слушает рэп, слушает Agust D, смотрит рэп-баттлы и считает большие машины, большие дома и большие кольца – это очень круто. И столица – это очень круто. И поехать в настоящее музыкальное агентство, о которых-то он только читал в новостях, – круто тоже. И Чонгук едет. И это похоже на сказку ещё в вагоне поезда, в студии уже кажется кошмаром, и Чонгук кажется себе маленьким и неподготовленным, и он стремится только не заплакать, и терпит до вечера и до одиночества своей комнатушки в отеле. Петь – вроде бы интересно; вроде бы красиво; вроде бы Чонгук даже не верит, что он может создавать такое. И восхищение Юнги увеличивается в геометрической прогрессии. И Чонгук хочет быть, как он. И Чонгук смотрит на то, с какой притворной лёгкостью у Юнги рождаются песни, и влюбляется. Оглядываясь назад, Чонгуку кажется, что по-другому быть и не могло.

***

Чонгук на день рождения Юнги приезжает к его семье в качестве очень близкого друга. Юнги, весь такой решительный, несговорчивый и непримиримый в своих текстах, боится потерять уважение родителей, боится потерять Михён, боится остаться вдруг резко и неожиданно один, и Чонгук не может этого осуждать. Чонгук спит на раскладном диване, превращает в рассказах их с Юнги свидания в дружеские посиделки, держит свои руки при себе, и всё выглядит естественно и легко, потому что они играют в ту же игру, что и на улице, что и на музыкальных шоу, что и на годовых премиях. Юнги очень похож на своего отца, Юнги спорит с ним по любому поводу (возможно, как раз именно поэтому), Юнги неловко смотрит на брата, когда Михён на него вешается со своими там мечтами о фортепиано. Чонгук смотрит на всё это со стороны, Чонгук послушно ест всё, что ему накладывает мама Юнги; Чонгук запинается на вопросе о том, есть ли у него кто-нибудь, но потом миссис Мин спохватывается: – Ох, прости меня, я знаю, как у вас там всё строго с этим. Молчу-молчу, не надо мне ничего отвечать. Неожиданно карьера айдола пригождается не только в банке при открытии депозита. Чонгук проводит выходные в качестве очень близкого друга. Чонгук смотрит на Юнги из угла кухни и думает о том, как это всё странно: недавно он не мог его целовать, потому что обо всех этих чувствах Чонгук даже не заикался; а теперь вроде как чувства взаимны, вроде как Юнги в кругу самых близких, а они даже не хлопают друг друга по плечу, потому что боятся, что рука предательски задержится в своём прикосновении. Чонгук Юнги в свой дом так и не приводит.

***

Получается вполне себе закономерность: всё в жизни Чонгука появляется из-за Юнги и благодаря Юнги. Юнги делает все первые шаги, и потом Чонгук может делать хоть все пятьдесят, но он никогда не был первым, а всё устроено так, что на вторых всем всегда плевать. Сначала карьера. И Чонгук там лил себе бальзам на душу, оправдывался тем, что он просто начал позже, что в нём талант другой, не такой, как у Юнги, пусть не способный пробиться самостоятельно, зато не фальшивый (Чонгук на это надеется). Чонгук оправдывал вложения Юнги стараниями, бессонными ночами, искренними выступлениями, усердными репетициями и жалкими попытками стать не просто исполнителем, но творцом. А потом любовь. О любви Чонгук тоже не мечтал совершенно. Это было бы глупо, было бы наивно и бороздило бы раны безответной любви, варящейся в своей безответности, будто бы это может её облагородить и сделать предметом поэзии. В безответной любви есть что-то прекрасное, как и во всех других страданиях. О безответной любви можно писать – никто не пишет о счастье, ведь чужое счастье никому неинтересно и никого не трогает. Обречённость идёт рука об руку со свободой, и в этом есть утешение, и в этом есть искушение умирать. На любовь Чонгук никогда не смог бы решиться. Он об этих «бы» вообще и не думал. Просто смотрел на руки, на щиколотки, на шею, на губы, просто слушал голос, слушал смех; ловил прикосновения, взгляды и крупицы времени, и был доволен, и ценил, что имел, и не посягал на большее. Но Юнги и тут вклинивается. Юнги и тут решается. И Юнги из раза в раз в своей жизни рискует, и пусть в этот раз он был пьяный, и пусть это не было так красиво, трепетно, нежно и возвышенно, как могло бы быть, но это было, и это было в реальности. У Чонгука этого не было даже в мечтах. И Чонгук просыпается в своей квартире, которой он обязан Юнги, в одной постели с хёном, чем он обязан тоже ему, и Чонгук не знает, что с этим делать. И будто бы в нём всё от Юнги и из-за него, и Чонгук не знает, что такое Чонгук; чего он хочет и о чём мечтает, потому что получается, что он может только говорить да хёну, а потом пытаться додать что-то в ответ, чтобы выровнять счёт, который есть только у него в голове. – Я люблю тебя, – говорит Юнги, и улыбается так мило, и так искренне, и у него, оказывается, такие маленькие зубы, и Чонгук не знает, что со всем этим делать. – Я тоже тебя люблю, – и зачем это тоже? И зачем это всё?

***

Чонгук сидит напротив журналистки, и всё такое же, как сотню раз до. Журналистка другая, декорации тоже, но суть – неизменная, закостенелая и приевшаяся. Чонгук сидит, даёт поправить себе волосы, даёт ответы – уже сказанные множество раз до, глупые, никому ненужные, опостылевшие ему самому. Вопросы не меняются – а Чонгук не пытается сместить их в другую плоскость, сделать глубже, интересней и заслуживающими внимания. Он бестолково сидит на стуле, находит тупое утешение в единообразии – не приходится изгаляться, не придётся потом загоняться из-за того, что он сказал какую-то глупость. Чонгук просто делает свою работу, а по идее Чонгук не должен ничего делать, он должен только создавать. И Чонгук смотрит на журналистку. И неожиданно думает: а он может же дать ей сенсацию. А он может же прервать её, вкинуть что-нибудь из серии А Вы, кстати, знаете, что я люблю Юнги? Нет, Вы не поняли. «Люблю» не в смысле «мы друзья», а в смысле «мы спим вместе». И Чонгук может всё облагородить, может повесить ярлыки толерантности и свободы любви. Может бросить вызов обществу, может сказать, что всё это сделано с высшей целью, – показать, что любовь – не предмет осуждения. Чонгук может всё опоэтизировать, может преподнести всё так, будто у него какие-то там идеалы и какая-то там невозможность молчать, а не просто потребность сделать что-то первому и самому. Сделать что-то, чего не делал Юнги. И Чонгук механически продолжает отвечать на вопросы, а сам всё думает, и думает, и думает. И почти даже решается, а потом сам пугается своей решимости, и пускается в оправдания бездеятельности, будто бы её причины весомее. И Чонгук думает, что такое признание затронет Юнги, и правильно рассуждает, что он не в праве распоряжаться чужой карьерой и чужим положением; что он по итогу может рисковать собой и только собой. И поэтому Чонгук превращает сначала в своей голове Я люблю Юнги в Я люблю мужчин, но и тут он радостно находит недостатки и опасности. Ведь если он сделает такое замечание, то, во-первых, всё равно все подумают на Юнги, потому что в его близком окружении есть только он да Сокджин; во-вторых, даже если не подумают на Юнги как об объекте воздыхания, он всё равно будет втянут в скандал косвенно: говоря о Чонгуке, будут говорить об его агентстве, о том, кто его в это агентство привёл, и к тому же явно самого Юнги будут просить прокомментировать сложившуюся ситуацию. И Чонгук сидит напротив журналистки, и врёт что-то там о символике цвета обложки альбома (на самом деле ему просто понравился цвет, но он стремится казаться глубже, чем он есть, и в первую очередь перед хёном, который как раз и цепляется за каждую мелочь и деталь). И думает о том, что вот, у неё мог бы появиться такой материал, о котором она даже не могла и мечтать (иронично), но Чонгук не делает первые шаги. Чонгук бежит в голове по чужим недостаткам, по чужой нерешительности, по чужой скрытности; упивается воспоминаниями о знакомстве с родителями, ставит Юнги в вину его контракт с брендами и его недавнюю рекламу, сам себя одёргивает, сам на себя злится и удовлетворяется тем, что такой первый шаг не сделает и сам хён. Чонгук так и не говорит: – Я люблю Юнги. Вместо этого Чонгук говорит: – С нетерпением ожидайте мой предстоящий альбом, – так, будто бы этого будет достаточно.