Руки

Руки. Руки. Руки. Руки. Эти пятиконечные отростки, данные нам от братьев наших меньших — обезьян, снедали Андрея не хуже дней, когда у Насти случались обострения с мольбами о переезде. Но о Насте он думал в последнюю очередь. С недавних пор взгляд цеплялся только за длинные, бледные и нежные кисти рук его интерна. И ладно бы оно всё имело научный или праздный интерес. Но нет, Быков натурально залипал на пальцы Фила Ричардса. На эту ошибку природы и противоестественную любовь двух гомосексуалов, что смотрела на мир огромными и добрыми темно-синими глазами, открытым сердцем и… он снова потерял нить мысли. Да что ж ты делать будешь? Хотелось что-нибудь сломать, разрушить, сжечь, оставив только золу. Но мог он сейчас только заполнять карты пациентов, сидя на ночном дежурстве в одиночку и слыша лишь звуки машин за окнами. Даже на мотоцикле не прокатишься, не развеешь голову, выбивая все непрошенные грезы о своем нерадивом интерне. И угораздило же. Каждое мимолетное прикосновение, при передаче бумаг, каждое рукопожатие, каждое дерганье в порыве злости — отдавало по всему телу приятным разрядом тока, которому Андрей не в силах был противиться. Да и нужно ли было, если маленькая странность заведующего чутко скрывалась им и была заперта за семью печатями, не раскрываемая даже для лучшего друга. Быков знал, что Ричардс ему не светит. По многим, в общем-то, причинам. Таким, как разница в возрасте лет в двадцать, абсолютное нежелание Андрея брать на себя ответственность, недостойность этого самого Фила, которому явно противопоказаны отношения с тираном. Ну, и в конце-то концов, жили они не в толерантной Америке, где подобные отношения никем не порицались. Если о таких отношениях хоть одной душе станет известно, а в этой больнице, как правило, секреты долго не живут, Андрею жизни не дадут. Что уж говорить о еще зеленом интерне. Загубит Быков и ему и себе карьеру, разобьет доверчивое сердце америкашке. Хотя какой толк вообще об этом размышлять? Не будет у них ничего. Никогда. Так будет правильно. Фил к нему испытывает только восхищение, как к профессионалу своего дела. Андрей же должен вылепить из этого янки врача. Точка.

***

Но снятся Андрею далеко не те сны, что он хотел бы видеть. Ему снится, как молодой интерн прижимается к нему. Как он сцепляет свои холодные нежные руки с его, грубыми и сухими, как наждачная бумага. Как Фил тянется к губам, льнет, словно кошка в период спаривания. Как мужчина позволяет Ричардсу водить руками по своему лицу: очерчивая скулы, губы, лоб. Как эти руки водят по плечам, груди, торсу. Как сжимают член крепко, обжигая бархатом и прохладой разгоряченную кожу. Как Андрей заламывает эти руки за спиной, вбиваясь в податливое молодое тело… Это выше его сил. Это сводит его с ума. И на утро, он срывается на интернов и на Фила, в частности. Гоняет его по всему отделению. Ругает сильнее, кричит громче, издевается жестче. Видит, как тот, не понимая причин, бегает по палатам и этажам. Скрывается от начальника, лишь бы сильнее не влетело. Андрей это видит. И ему не составляет труда вновь и вновь находить интерна, словно мужчина был ищейкой. А Ричардс бесится, брови хмурит, нос морщит. Но терпит. Делает все, что ему велят безошибочно. Старается уберечь себя от дежурства. Ну что за зрелище? Только вот срыв на подчиненного Андрея довольнее не делает. Заставляет только с большей силой звереть. Масла в огонь и Лобанов с Романенко подливают, в очередной раз устраивая переполох на рабочем месте и заведомо подписывают себе смертный приговор в лице трех ночных дежурств подряд. К концу рабочего дня в отделении не пострадали от Быкова только мертвые в морге. Заходя в ординаторскую за курткой, мужчина видит Фила, который устало сложил голову на руки, никуда не торопясь. Знал ведь, что точно на дежурство останется, поэтому и смиренно ожидал своей участи. — А ты тут че булки свои американские просиживаешь? Дежурства хочешь, янки? — язвительно начинает Андрей, сбрасывая больничный халат. — Так бы сразу и сказал, меня дважды просить не надо. Вас, одноклеточных, хоть на десять дежурств подряд оставь всё равно в голове мозг не появится. Со стороны Ричардса послышался только тяжелый вздох, полный отчаяния и покорного принятия происходящего. Не зря Андрей его штудировал, заставляя учить что такое русский менталитет. Интерн быстро учился. — Андрей Евгеньевич, what's wrong with you? Что я вам сделал? — обиженно говорит парень, смотря усталыми синими глазами на заведующего отделением. — По-русски шпрехай, сколько тебе раз повторять? — игнорирует вопрос Андрей, натягивая кожанку на плечи. — Ниче ты мне не сделал, не реви только, кукушонок. А теперь катись колбаской домой, пока я не передумал оставлять тебя на дежурство. — бурчит он, сгребая ключи от байка с полки и скрываясь за дверью. Не видя, как Фил, минуту назад злой до чертиков на Быкова, сидел залитый румянцем с головы до пят.

***

Фил Ричардс всегда был послушным парнем. Всегда слушался отцов, всегда делился игрушками в песочнице, давал списать на тесте, несмотря на издевательства, был послушным гражданином Соединенных Штатов, никогда не обижал слабых и обездоленных, сопереживал даже самым сложным людям. Но еще никто и никогда так не злил и не цеплял его, как Андрей Евгеньевич Быков. Заведующий отделением никогда не выбирал выражений, никогда не пекся о чужих чувствах, нарушал закон и неоднократно, садился пьяный за руль, издевался над половиной отделения, если не больше. Фил не знал, в какой момент он стал привыкать к этому неотесанному русскому. Фил не знал, в какой момент он начал искать глазами в толпе начальника. Фил просто понятия не имел, почему при виде Андрея Евгеньевича у него все скручивалось и порхало в животе. И, уж тем более, Фил не знал, когда он стал кайфовать от любого слова и действия, направленного только на себя. Но факт оставался фактом — молодой интерн из Америки втюрился в своего начальника. И не просто начальника, а в Быкова. Не в красивую и немного наивную, как он, Варю. Не в рыжую и строптивую Олю. В Андрея Евгеньевича. В демона во плоти, в самый страшный сон, в самого неправильного человека из всех существующих на планете Земля. И Фил, в конце концов, просто не мог уложить в голове, почему Андрей Евгеньевич не замечает. Он так палится, так смотрит, так жестикулирует и говорит, что не понял бы только слепоглухонемой. Но Быков вообще не знает. Или не показывает. Умело скрывает знание или усиленно не замечает. Но как же можно не замечать? Американец таращится вслед начальнику, забывает при нем половину русских слов, вздыхает загнанно после очередной тирады, но не жалуется, как было до этого, потому что теперь его это не цепляет. Его это заводит. Распаляет вид сильных рук, сжимающихся от злости в кулаки, оскорбления всегда изощренные и продуманные, сведенные к переносице светлые брови и черти в глазах, готовые прямо сейчас сплясать с тобой, а потом утащить вариться в котел. Надо ли вообще говорить о том, насколько Фил увяз в этом, когда увидел впервые Андрея Евгеньевича, который шел к своему байку в облегающей тело кожанке, вертящим связку ключей в одной руке и держащего черный шлем в другой? Стоит ли упоминание то, что впервые увидев татуировки на жилистых руках у Фила чуть не встал и он убежал из ординаторской, словно шкодливый ученик начальной школы? Ему было стыдно. До одури. Но он ничего не мог поделать, нельзя было просто абстрагироваться от начальника. Быков вообще не тот человек, которого выйдет игнорировать. Найдет в любом углу, выкопает из-под земли, если нужно, и выест мозг чайной ложечкой. Поэтому Ричардс смирился, отпустил и начал отсчет до неизбежного. Он либо признается, когда его это всё доведет до ручки и будет уволен, либо будет, как и начальник, делать вид, что ничего не происходит.