В полутьме

      — Эта ночь останется воспоминанием, — говорила Агата лёжа на кровати.       — Почему? — спрашивала Рио, голова которой удобно расположилась на обнажённой груди Харкнесс.       — Потому что так продолжаться не должно, — с некоторой грустью в голосе признавалась ведьма.       Они делили ложе в спальне Агаты и практически не помнили, как это получилось. Комната заливалась лунным светом через большое окно в стене, но основным освещением являлась жёлтая лампа, стоящая на прикроватной тумбочке. Женщины, всецело открытые друг другу, лежали на кровати сначала в полной тишине, а после начали прислушиваться к звукам: дыхание, сердцебиение, ветер и еле заметные шевеления, которые выдавала шуршащая ткань простыней. Их личная гармония, их личный рай и покой.       Руки Харкнесс путались в волосах Рио: они были мягкие и податливые, на ощупь словно шёлк или бархат, и пальцы с удовольствием тонули в этих ощущениях, осторожно поглаживая кожу головы. Видаль практически мурчала от прикосновений этой женщины, стараясь прогнать со спины выдающие её мурашки. Под ухом Смерти билась её противоположность, и женщина клянётся, что запомнила ритм сердца Агаты наизусть. Ногтем аккуратно выводя незамысловатые круги на животе, Рио смеялась всякий раз, как мышцы ведьмы сокращались от щекотки: приходилось взять её руку, чтобы чертить линии теперь уже на ладони.       — Зачем ты портишь момент, — спросила Видаль, манерно закатывая глаза, хоть и зная, что Харкнесс это не увидит.       — Я рассуждаю, — она вздыхает, и ритм её сердца ускоряется.       — Нет, ты ставишь перед фактом, — парировала Рио, — я не хочу. Не хочу, чтобы это было прошлым.       — Я тоже, — мнимо соглашается, продолжая копошиться в волосах.       — Ну и не нуди значит.       — Иногда я задумываюсь над тем, как меня вообще угораздило в тебя влюбиться, — живот Агаты вздымается, и Видаль неотрывно за этим наблюдает, — влюбиться в Смерть разве реально?       — А ты влюблена в меня? — зелёная ведьма приподнимается на локтях, не стесняясь своей наготы, и смотрит в глубокие голубые, сияющие даже в полутьме.       — Ты знаешь ответ на этот вопрос, — Харкнесс смотрит на лицо, чуть освещаемое лампой, — я буквально только что это сказала.       — Ты не влюблена в меня, — внезапно утверждает Рио, отчего тёмные брови ведьмы под ней вздымаются, — ты любишь меня. Я Смерть, и я вижу это в твоих глазах. Я чувствую. Во мне с начала времён заложена проницательность.       — Да что ты говоришь, — лукаво улыбается Агата, — что же ещё ты видишь в моих глазах?       — Посмотри в окно.       Ведьма поначалу нахмурила брови, с вопросом во взгляде смотря на возлюбленную, но увидев напротив лишь ожидание выполнения действия, сделала так, как её попросили. Теперь одна сторона её лица освещалась больше другой, и Рио с упоением в душе разглядывала каждую из подчёркнутых морщин. Она и без того помнит их наизусть, но оторваться никогда не может, да и не хочет, откровенно говоря.       — Когда ты смотришь в окно, в твоих глазах печаль, — начала она, заставляя Агату отчего-то улыбаться, — даже сейчас, когда ты улыбнулась, они полны грусти, в них бесконечные думы, не заканчивающиеся дебаты, страхи и сомнения. Ты не смотришь на что-то конкретное, ты глядишь будто бы вскользь, а в твоём взгляде всё ещё та мнимая уверенность, растворяющаяся под истинной нерешительностью. Ты сразу начинаешь что-то планировать, как тебе кажется, тщательно, но на самом деле твои зрачки дрожат под гнётом того непостоянства, что тебе так присуще. Взгляд выглядит злым, но если заглянуть поглубже — в нём виднеется отчаяние. Ты хочешь показать всему миру ненависть, но сквозь неё тонкими лучами пробивается нечто, что ты так старательно прячешь от всех, но в первую очередь от самой себя.       Агата молчит, поглощая каждое сказанное в её сторону слово. Если бы Рио всё ещё лежала на груди женщины, то смогла бы услышать то сумасшедшее количество ударов сердца в минуту, которое вызвала произнесённая речь. Харкнесс некомфортно слушать подобное, неудобно и невыгодно быть для кого-то открытой книгой, но она знала, на что шла, когда целовала Видаль первый раз.       — А теперь посмотри на меня.       Харкнесс тотчас переводит свой взгляд, заглядывая в карие глубины напротив.       — Когда ты смотришь на меня, то сразу преображаешься, — продолжала Рио, — ты становишься той, кто ты есть на самом деле. Какую-то часть всё ещё стараешься спрятать, потому что боишься быть уязвимой, но она так или иначе есть в тебе, отчаянно просясь наружу. В твоих глазах появляется любовь, — Видаль делает на последнем слове особенный акцент, и её брови неосознанно взлетают вверх, — которую ты зачем-то глушишь, хоть и тщетно. В них таится нежность, которой в тебе много, таится осторожность, аккуратность и трепетность, что не знакома никому более, кроме меня. Ты смотришь в мои глаза с искренней любовью, спрятать которую невозможно, и в тебе прорастает покой. Где-то далеко в твоём взгляде я вижу страх, опаску и беспокойство, но это уже другой разговор. У тебя приподнимаются уголки глаз в еле заметной улыбке, а по телу разливается тепло и спокойствие: ты не напряжена, ты отдыхаешь, хоть и чувствуешь за это вину.       По лицу Агаты бежит слеза, которую Рио заботливо вытирает большим пальцем. Она понимает, что даже сейчас ведьма включает защиту, которая кирпич за кирпичом рушится в присутствии Видаль. Харкнесс это пугает и настораживает, а Смерть еле заметно улыбается, стараясь не спугнуть. Взор, застланный слезами, Агате приходится по вкусу: Рио перед ней открыта, откровенна, спокойна и честна, не стесняется своей обнажённости и, возможно, для кого-то непрезентабельного вида. Всё то, что она говорит, теплом расплывается по всему телу, но в сердце почему-то отдаёт болью и некоторой тревогой.       — Я знаю, что тебе сложно говорить об этом, посему не требую ответа, — зелёная ведьма присаживается на колени, ладонями обхватывая лицо Харкнесс, — но я хочу, чтобы ты знала, что я знаю тебя.       — Это меня и пугает, — честно признаётся Агата.       — В твоей власти сама Смерть, — хихикает Рио, — тебя никто не посмеет обидеть.       — А ты? — сквозь зубы задаёт вопрос, боясь озвучивать его, — ты меня не обидишь?       — Я люблю тебя, — улыбается, — а любовь от меня дорого стоит.       — Вот именно.       — Ты получила её бесплатно, — Видаль вновь ложится на грудь женщины, — хватит быть такой пессимисткой.       — Раньше ты никогда не говорила, что любишь меня, — задумалась ведьма, — что-то изменилось? Почему ты решила сказать об этом именно сейчас?       — Я хочу, чтобы ты понимала, кем для меня приходишься.       — И кем же?       — Жизнью.       Этот внезапный диалог навсегда останется в памяти также, как эта ночь. Лампа отчего-то тускнеет, а луна заходит за облака, оставляя женщин в полной темноте. Возможно, они просто закрыли глаза, отдаваясь ощущениям, но думать об этом сейчас не хотелось. Ни о чём не хотелось думать: впервые хотелось чувствовать.       Агата приподнимает голову Рио со своей груди, заставляя ту посмотреть на себя. Практически ничего не видно, и очертания лица расплываются, но Харкнесс притягивает её к себе, целуя в губы нежно, осторожно, исследуя каждую прожилку и запоминая уже привычный вкус. Видаль не теряется: она знает, что ведьма всё ещё страшится чего-то в своей голове, но никогда ей об этом не скажет, ни за что не упрекнёт и будет терпеливо ждать полноценной степени открытости. Торопиться некуда, ведь у них впереди вся вечность.       Харкнесс улыбается сквозь поцелуй, внезапно роняя на чужие щёки несколько солёных капель. Плакать ей было не свойственно, но рядом с Рио на глаза всегда наворачивались слёзы. Прикосновения Смерти её оживляют, рушат тот бласт, что лежит на сердце, и это звучит, как гиперболизированный оксюморон в сочетании с запрещённым олицетворением, в их реальности же оказывающейся несомненной истинной. Сейчас становится всё равно на любые ограничения, никому не нужные правила, запреты или нормы: любовь в приоритете, даже если она запрещена.       Агата держит лицо Видаль в своих руках, когда разрывает поцелуй, и просто смотрит, не говоря ни слова. Луна вышла из облаков, и этот свет, падающий на Рио, делает её ещё более манящей, чем обычно. Она пьянит, завлекает, интересует и не отпускает на каком-то глубоком, недосягаемом никому уровне, который ведьма сумела познать. Между ними сейчас лишь восстанавливающееся дыхание и оглушающее сердцебиение, что отдаётся ударами по всему обнажённому телу. Нагота добавляла этому моменту высшую степень откровенности, открытости и уязвимости, и Харкнесс понимала, что ей становится легко. Без доли всякого стеснения она сидит перед Рио такой, какой её не видел никто (причём во всех смыслах) и не стремится скорее прикрыться или провалиться сквозь землю. Она чувствует от Смерти такую же отдачу и благодарность за бескрайнее доверие, что побуждает её не закрываться вновь.       — Я помню, как ты смотрела на меня в нашу первую встречу, — вдруг начала ведьма, — и не понимала, как мне стоит интерпретировать твой взгляд.       — Я и сама не знала, что чувствую, когда вижу тебя, — усмехалась Видаль, — для меня чувства в принципе стали в новинку.       — Поэтому ты мне практически целый век трепала нервы? — смеялась Агата, — пыталась разобраться в себе?       — В нас обеих, — улыбалась та, — но, помимо этого, мне очень нравилось тебе докучать.       — Признай, что ничего не изменилось.       — Признаю, — в мнимом поражении зелёная ведьма подняла руки, а Харкнесс осторожно повалила её на спину, — мне до сих пор нравится смотреть на то, как ты забираешь магию у ничтожных.       — А мне нравится, когда ты это видишь, — подтверждала голубоглазая, покрывая лицо Рио кроткими поцелуями, — а как ты тогда меня нашла?       — Ты сосредоточила слишком много смертей в одном месте, — улыбалась Видаль, растворяясь под губами женщины, — я это почувствовала и пришла. Мне стоило убить тебя в тот день, но я не смогла сдвинуться с места, наблюдая за тем, что ты делала.       — Я ведь чувствовала тебя тогда, — Агата спустилась к шее, — но не понимала, что происходит. Потом твоя энергия стала мне знакомой.       — Ты хоть когда-нибудь убивала ради того, чтобы я пришла? — задала рискованный вопрос Смерть, и Харкнесс остановилась, — убивала ради того, чтобы увидеть меня?       — После нескольких первых встреч с тобой я убивала только ради этого, — призналась ведьма, вновь приближаясь к лицу Рио, — мне не столько нужна была магия, сколько нужна была ты.       Видаль целует Агату, притягивает как можно ближе и заставляет её буквально лечь на себя, продолжая изучать любимые губы. Подобные откровения шли им на пользу, и женщины сами не замечали, как каждый вечер становится для них всё более честным, искренним и чистым. Любовь пронзает до костей, оставаясь на кончиках пальцев, которые с неприсущей этим двоим нежностью исследует обнажённое тело, отмечая каждую родинку, каждую складку и особенность кожи. Агата произнесла то, что заставило сердце Рио, которое она и вовсе не чувствует, забиться. Оно появлялось только рядом с ней, согревая теплом сразу два тела.       — Почему ты поверила мне? — вновь спрашивает Видаль, когда Харкнесс опускается и губами проходится по её груди, — когда целовала первый раз. Я ведь могла убить тебя.       — Ты и до этого могла сделать это, — отвечает ведьма, — но не сделала. Если бы я почувствовала, что ты забираешь у меня силы, то отпрянула бы.       — Ты думаешь, что смогла бы выбраться из лап Смерти? — смеётся Рио.       — Моя Смерть сама бы меня отпустила, — Агата улыбается, спускаясь к животу.       Поцелуи лепестками покрывали тело Видаль, и её мышцы сокращались от небольшой щекотки. Она приятна и практически необходима: губы этой женщины будут желанны всегда, вне зависимости от того, что они делают. Харкнесс не пропускает ни миллиметра, вдыхая запах кожи и погружаясь в него с головой, пока руки невесомо поглаживают бока и запоминают фактуру любимого бархата. Со стороны это выглядело, как поклонение: непобедимая Агата Харкнесс лежит чуть ли не в ногах другой женщины, оставляя на её обнажённой коже мокрые поцелуи. Они осторожны, нежны, чутки, неторопливы и аккуратны, желанны и обязательны, и всё это исключительно для Рио Видаль.       Только для неё Агата нага во всех смыслах, только для неё все разговоры, дыхание, поцелуи и прикосновения. Только для неё открытость и честность, только для неё прямота и искренность, только для неё трепет и улыбки, только для неё свет, только для неё любовь. Всё для Рио и ничего для других — отныне и навсегда только так. Никто бы в жизни не поверил в достоверность увиденного, потому что никто не знает такую Агату Харкнесс. Она представляется всем смертоносной, кровожадной, жестокой, злой, и других вариантов не существует. Проще сказать, что эта Агата и не Агата вовсе, продолжая верить в её единообразность, но так даже лучше. Для всех она такая, а для Видаль другая. И в этом исключительность обеих: для всех остальных эти женщины — смерть в чистом виде, а в совокупности хаос, не меньше, а друг для друга они жизнеподатель, глоток воздуха и любовь, любовь, любовь.       Сейчас в комнате тишина, что впервые за сотни лет не режет уши, и темнота, что перестала пугать. Среди звуков — спокойное дыхание и поцелуи, что продолжают разрастаться по телу Рио. Она скрестила пальцы с пальцами ведьмы, позволяя той делать с её человеческим обликом всё, что только заблагорассудится. Никакого стеснения — только открытость. Грудь вздымается с каждым вдохом, и Агата поднимает на неё взгляд, лишённый всякой похоти: только восторг, только принятие, только нега.       — Я боюсь, что выберу тебя во всех Вселенных, — вдруг говорит Видаль, нарушая идеальную тишину.       — Боишься? — приподнимается Харкнесс на локтях, — почему?       — Потому что таким образом в каждом из миров я обреку тебя на Смерть, — Рио ложится на бок, скрывая от ведьмы внезапно выступившие слёзы, — я не хочу мучить тебя своими чувствами.       — Не так давно ты попросила меня перестать быть пессимисткой, — вздохнула Агата, пристраиваясь к спине женщины, — мне казалось, что мы уже прояснили этот момент.       — Любовь ко мне не приведёт тебя ни к чему хорошему, — рассуждала та, но Харкнесс будто бы не слышала: лишь зарывалась носом в рассыпчатые волосы, вдыхая их запах и целуя макушку.       Она не отвечает, ведь хочет, чтобы Видаль поняла её без этих надоедливых слов. Руками сжимает плечи, фырчит в ухо и ногтями вырисовывает иероглифы на оголённой спине, но сейчас Смерть серьёзна и ждёт хоть что-то в ответ на свои раздумья. Поворачиваясь к Агате, она стирает с щёк остатки влаги, но ведьма видит небольшие отблески по краям глаз, что заставляет её поднять брови в удивлении.       — Рио, — мычит она, тысячекратно целуя нос с небольшой горбинкой, — прошу, перестань думать об этом, — во взгляде Харкнесс настолько много любви, что Видаль не может оторвать от него глаз, — я думала, что ты понимаешь, что я и не стремлюсь ни к чему хорошему.       Улыбаясь, она ненамеренно заставляет улыбнуться и Смерть. Возможно, их союз идеален, но им нужно время, чтобы это понять.