Когда идешь через Ад...

После Аццано все стало немного другим. Нет, Стив бы не удивлялся, он все-таки очень изменился, и внешне, и внутренне — новое тело, новые возможности, новые перспективы — Дева Мария, он теперь мог дожить до сорока, до шестидесяти!!! Если выживет на войне, но это такая мелочь, право слово — он никогда не видел своего будущего дальше двадцати пяти лет, что бы там ни выдумывал Баки. Конечно, он понимал, что Баки будет нелегко привыкнуть к его новому облику, к лёгкости, с которой Стив теперь дышит, но он не ожидал того, каким изменившимся окажется сам Баки. Его переломала не только война, но и плен, то, что он пережил в тех лабораториях, то, чему стал свидетелем и через что прошёл сам. Баки изменился так, что Стив теперь не был уверен, как говорить с ним — а поговорить хотелось, поговорить было нужно — и о сыворотке, и о Старке, и о Пегги. О том чертовом оружии с голубым свечением и обо всем мире вокруг них, о неудобных ботинках и вечном голоде, терзавшем новое тело — и больше Стив ни с кем не хотел говорить про это. Но ещё и о помертвевшем бакином взгляде и пустом голосе, о его тусклой, фальшивой улыбке, которая словно была плохо приклеена и телепалась, свисая с одного уголка рта. Стив не мог оторвать глаз от этой ненастоящей улыбки, причинявшей ему боль каждым своим явлением. Он хотел найти способ как-то приободрить Баки, развеселить его, но — вокруг них шла война, мир рушился на глазах, люди умирали до того, как они успевали узнать их имена, и это было страшно — так страшно, как никто не писал ни в одной из книг, не рассказывал в барах за кружкой пива. Стив не ждал, что может быть так страшно, как когда снаряд летит в твой окоп, и никто кроме тебя не слышит его и не обладает способностью выскочить и отбежать в сторону. Он не хотел, чтобы Баки оставался на фронте. Он мог сделать так, чтобы того отправили домой, в относительно мирную жизнь, в относительную безопасность далёкого тыла. Он предложил это Баки, отчаянно надеясь, что у того оживут глаза от такой возможности. Но Баки не захотел его оставлять, или не захотел возвращаться, или вообще не верил, что вырвался из плена и все вокруг не является результатом действия очередной порции дряни, которой их там постоянно обкалывали. Стив думал — Баки возьмет в руки новенькую винтовку и наденет свежую красивую форму, займет место снайпера в его отряде — и оживет, убедится, что он не в плену, что он может отомстить, что он примет участие в уничтожении таких же лабораторий и исследовательских баз и оружейных заводов — бок о бок со Стивом и теми, кто спасся вместе с ним, и тогда однажды он просто привыкнет, что они победят и вернутся домой и все у них будет хорошо. И если сам Баки не верил в это — веры Стива хватит на них двоих, потому что один он уже не смог. Да, в исторических учебниках не писали о том, что на войне страшно. Ещё там не писали, что на войне голодно, холодно, грязно, что война — это такой предбанник смерти, чистилище, в котором уже нет ничего от жизни, и никакие посиделки у костра с флягой невнятной, но крепкой бурды не приносят ни счастья, ни успокоения, лишь секундное забытье, на тот миг, когда обожжённое алкоголем горло вспышкой посылает сигнал в мозг, смотри, мол, ещё живы, и на этом всё. Стиву повезло в том плане, что своему отряду он мог обеспечить чуть больше тепла, еды, чистоты, чем другим. Он этим пользовался — он хотел, чтобы у его Баки были силы дожить до конца, чтобы у него было желание дожить, и Стив крутился как мог, лишь бы Баки хоть на миг теплел взглядом, а не походил на поднятый труп. Шоколад, толстые носки, дорогой алкоголь, новое оружие — со многим помогал Старк. Стив был благодарен ему больше, чем Пегги — та одним своим присутствием вызывала в Баки какое-то общее… потускнение — Стив даже не знал, как это назвать. Возможно, Пегги стала первой девушкой проигнорировавшей Баки, и того это добило, Стив не был уверен, но старался не сталкивать их, и Баки с собой не брать на совещания, чтоб не огорчать, но тот все равно огорчался. Стив ничего не мог с этим сделать, так что просто отложил на потом, на то волшебное время, когда война кончится и все решится само собой * У Баки были галлюцинации, много, разные. Он никогда не подозревал, насколько у него богатое воображение. И больное. Ибо только больное воображение могло породить видения, посещавшие его после бесконечных уколов чертовых фрицев. Когда он шёл на войну, он весьма смутно представлял себе, что его будет ждать. Старики не любили говорить про первую войну, молодняк в доках ни черта не знал. Стив со своими книжками вообще оказался дальше всех в своих предположениях и мечтах. В учебном лагере их учили убивать. И радовались, как у Баки хорошо получается, какие у него отличные задатки, как далеко он пойдет. Далеко он пошел, да. До тех мест, в которых не только он убивал, издалека, чисто и быстро, но и убивали рядом с ним, на середине слова, кровавыми ошметками во все стороны, низким гулом бомбардировщиков, гудением незнакомого оружия с голубым свечением. Уколами в грязной, чудовищной словно из книги ужасов, лаборатории, больше похожей на лавку мясника. Били, резали и кололи, кололи, кололи. Сначала отовсюду доносились истошные вопли, по ночам едва стихавшие и сменявшиеся мучительными стонами. Потом он перестал слышать вообще. Потом слух вернулся, но пели невидимые птицы, хрипло, нестройно, что-то про голые ножки Бетси Рот, которую он потрогал под юбкой в пятнадцать. Если бы он не был привязан ремнями к столу — швырнул бы чем-нибудь в этих птиц. Которых не видел. Как-нибудь да попал бы. Птиц пытался перекричать чудаковатый толстяк в круглых очках и с шестью руками. Он шлепал синими губами и Баки, честно говоря, сомневался, что говорил тот что-то более приятное, чем птицы. Потом смолкли все. Снова пришла боль. Он кричал, пока не сорвал голос. Внутренности горели лавой, вены пылали и поднимались над руками огненными росчерками и расползались во все стороны, ослепляя своим сиянием. Мама гладила его по голове и просила потерпеть. Он кричал, что без вен он не сможет жить, а они сгорели. Маму сменил Стив. Он был огромным, как Бугай Рикки из доков, ворочавший огромные тюки в одиночку. Стив твердил, что спасет его, но Баки не верил: Стив был меньше и не посещал его в галлюцинациях, только в мокрых снах, и то редко. Сидел на их узкой кровати с провисшей сеткой, одетый в бакину майку, и смотрел так, как всегда смотрел, рисуя его: пристально и непонятно, то ли ребра пересчитывал, то ли о чем высоком думал — Стив очень любил думать о высоком, благородном, как будто это как-то могло отделить его от того дна, на котором они жили. С этой последней галлюцинацией боль как будто и вправду уменьшилась, стало легче дышать, и Баки было подумал, что ангел смерти принял, как сумел, облик Стива, чтоб не напугать его. Баки очень надеялся, что тот даст ему свернуться в клубок и заснуть, потому что он просто чудовищно, невероятно устал от боли и просто хотел отдохнуть, пока ему выпала такая возможность. Ангел смерти оказался мразью похуже фрицев, тряс и тормошил его, заставил встать и куда-то идти, бежать, и перед ними встал дьявол с красным лицом, а потом разверзлась геенна огненная, и Баки не был грешником, честное слово не был, но он убивал на войне, и дьявол же не зря встречал его у входа в ад, но ангел смерти приказал ему идти на ту сторону, и Баки послушался и перешёл, а ангел просто перелетел следом, и Баки злился, что тот просто не перенёс его, но может быть, в этом было его посмертное испытание, потому что он был абсолютно уверен, что умер на том столе, под крики и стоны таких же несчастных. А потом они оказались на улице, вокруг все сверкало и взрывалось, и люди кричали, а Баки не к месту обрадовался, что к нему вернулся слух, потому что впервые за долгое время уши его слышали то, что видели его глаза. И это правда было похоже на ад. И они они шли через него, шли вслед за ангелом смерти, и тот улыбался им как безумный, и Баки улыбался ему в ответ, когда тот поворачивался и находил его сумасшедшими глазами. Ангел смерти продолжал утверждать, что он — Стив, бакин Стив, каждый раз словно поворачивая нож у того в груди, потому что только умерев и переродившись, его Стив мог превратиться в ангела смерти, и Баки смотрел на него с болью в горящем сердце, и соглашался, что верит, и понимал, что дома его никто не ждет, один лишь могильный камень, и возвращаться ему не к кому, а у этого ангела хотя бы лицо Стива, его память, его безумие. Баки не за кем было идти, и он пошел за ангелом смерти и смерть обрёл в его объятиях. * Стив бы сказал, что им везло, если бы его спросили, как им удаётся возвращаться с каждой операции без единой потери. Что бог воздает ему за все те несчастья, что ему довелось пережить за свою короткую жизнь. Что он послал одного из своих ангелов прикрывать отряд своим крылом, и ангел вселился в Баки, и только этим можно и объяснить отрешенность того, какую-то неземную даль в глазах. Баки словно перестали быть интересны земные заботы, он не пытался очаровать девушек и не хорохорился с парнями, но он все время был рядом со Стивом, чуть отстраненный, но все равно бесконечно нужный и родной. Оберегал его как и прежде, как и всегда, и Стив рвался вперёд как бессмертный, потому что спешил закончить эту проклятую войну — ради Баки, ради их общего будущего, до того, как Баки забудет, как быть человеком. Операция за операцией — Стив проглатывал данные разведки, анализировал, планировал атаки, спасал людей, безжалостно уничтожал врагов. Ему казалось, что Баки постепенно оживал, чаще смотрел по сторонам, хотя и с каким-то удивлением в глазах, проявлял больше интереса к окружающим, охотнее общался. Они провели в этой сумасшедшей гонке год, и Стив не признавался даже себе, что его вера в победу, хоть в какой-то мир, колеблется как колченогий табурет — того и гляди рухнешь и расшибешься. Гидра не останавливалась, война не кончалась, мелкие победы не приносили воодушевления. Они давили тараканов, не трогая гнезда, из которого те лезли, не знали даже, где то гнездо было и как его уничтожить. У них опускались руки, но они продолжали идти через этот ад. * Когда идешь через ад, самое главное — не останавливаться. И Баки продолжал идти. Ад был очень похож на обычную земную жизнь, в которой идет бесконечная война. Голодно, холодно, но уже почти не страшно, как будто чувство страха ему ампутировали за ненадобностью. Возможно, его приняли в небесное воинство, и он просто не помнит этого, или официальных мероприятий не было, как не было принесения присяги, клятвы верности ангелу смерти, за которым он следовал, не замечая течения времени. Может быть, он принёс присягу и тут же умер, как только вступил в человеческую армию — не могли же нормальные обычные люди на полном серьезе учить других нормальных обычных людей убивать таких же нормальных обычных людей? Где-то что-то было сильно неправильно в мире, и только приняв тот факт, что он ступил в ад, перейдя черту в учебный лагерь, можно было объяснить всё это безумие. В аду — и это очень странно, Баки бы хотел получить возможность воскреснуть и рассказать об этом кому-нибудь — в аду случалась весна. Такая же как дома. В Бруклине. Со скидкой на то, что они где-то, где нет крупных городов, зато есть много зелени. Ад выглядел первобытнее, чем привычный ему пейзаж Нью-Йорка. Похоже, в своём развитии ад не поспевал за человеческим прогрессом. Кроме вооружения. Оно здесь было в разы страшнее, чем дома, словно принесенное из будущего, словно оно здесь было всё, что создали люди в прошлом и будущем. Удивительно, но у его ангела смерти не было косы. И огненного меча. Зато был огненный диск, которым он разил врагов. Но Баки был о нём невысокого мнения: ангел смерти часто отправлял диск в полёт, оставаясь без защиты. И дальше это уже было задачей Баки — прикрывать его, пока он не вернет свой огненный диск. Расхлябанность тот явно унаследовал от Стива. Ещё в аду случалось лето. И оно было жаркое и тяжёлое, как дома. Но в аду лето было сытнее, как ни странно. Баки всегда голодно, пусть их небесное войско и снабжали земной едой, внутри все равно словно разверзлась ненасытная утроба, требовавшая еды даже когда он ел. Он осторожничал с тем, что водилось вокруг, он знал, что на том свете нельзя есть, иначе останешься там навсегда, но его тело требовало еды, как будто он не до конца умер, как будто оно не знало, что он вообще умирал, как будто росло и нуждалось в строительном материале и в топливе, чтобы шагать и стрелять. Но его ангел смерти тоже много ел, почти как живой человек, только больше и жаднее, и часто делился своей едой с Баки, словно зная, что тому тоже нужно больше, и Баки не отказывался, у него не было такой привычки — в чем-то отказывать Стиву, пусть это и не было Стивом. Он даже не был уверен, что тот выглядит как Стив: никто вокруг не знал того при жизни и не мог ему помочь. Ему хотелось бы показать фото ангела своим родным, ведь они могли бы его опознать, но их встреча будет означать и их смерть, а Баки этого не хотел. Он просто не знал, у кого спросить: действительно ли он видит блондина двух метров ростом, с голубыми глазами, из которых как будто выглядывает его личный Стив, или ему все это мерещится? * Перед ними в долине лежит очередная гидровская база, но на ней незаметно никаких признаков жизни. Иногда такое случается, они приходят — а база оказывается заброшенной, то ли потому, что стала бесполезной и персонал вывезли, то ли потому, что разведка прознала об их приближении, и все сбежали. Стив решает не открывать дверь с ноги, а осторожно осмотреться, давно потеряв запал кидаться грудью на каждую амбразуру. Баки отправляется с ним, прикрыть с удаленной точки. Стив ступает осторожно, полагаясь на острый слух в поисках затаившейся охраны. Он проверяет вход на наличие взрывчатки, заходит глубже, обходит комнату за комнатой — их не так много, база небольшая, двухэтажный ангар с клетушками помещений, уборных, какого-то подобия столовой. Лаборатории выглядят прибранными, а не поспешно покинутыми. Везде лежит толстый слой пыли. Электричества нет. Он просматривает каждый попадающийся ему документ — какие-то рабочие записи, дневники наблюдений, непонятные термины, которые нужно запомнить и побуквенно воспроизвести для Старка и Пегги — он не знает, что может оказаться важным, а тащить всё с собой не имеет смысла. Не знает ровно до тех пор, пока не натыкается на помещение, служившее, видимо, чем-то вроде тюремной камеры и в то же время моргом — несколько изувеченных тел, прикованных цепями к полу. Результаты очередного беспощадного гидровского эксперимента. Стив тщательно перебирает папки с бумагами на столах в этой комнате. Немецкий давно стал для него почти родным языком. Сухое перечисление процедур, симптомов и результатов. Споры тифа, скрещённые с какой-то очередной искусственной дрянью, попытка вывести новую болезнь, поражающую людей с определёнными признаками, стремительное течение, летальный исход, невозможность контролировать процесс. Заражение учёных, слишком сложное в изготовлении лекарство, не дающее стопроцентной гарантии излечения. Какой-то больной ублюдок приписал под лекарством: солдаты развлекались с одним из объектов на ранней стадии болезни, инициировав многочисленные анальные проникновения. Объект пошел на поправку. Солдат в наказание за нарушение дисциплины заразили тем же составом. Непрямое введение семени результатов не дало. Стива передергивает от цинизма того, кто это писал. Дальнейшая проверка не проводилась, вероятно, любители воспользоваться беспомощностью своих жертв присоединились к горе трупов в лаборатории. Омерзительно. Отказ от программы, закрытие базы, эвакуация персонала. Рекомендованный период консервации — пятнадцать лет. Стив смотрит на трупы и фотографии и даты записей. База не функционирует едва год. Болезнь никуда не делась. Пускать сюда никого нельзя. Они просто заложат взрывчатку и зачистят это место. Он забирает папку и отправляется на выход, к точке встречи с Баки. * Демоны, против которых сражался его ангел смерти, как будто боялись крупных поселений. Каждый раз, когда их отряд отправлялся к новому месту, там оказывалось небольшое — или большое, но все равно редкое и одинокое здание, обитаемое или полузаброшенное, и они поначалу влетали вовнутрь с главного входа, выбивая двери и поливая все пулями. Но какое-то время спустя — Баки не уверен в течение времени в аду, все дни перед ним давно сливаются в череду неразличимых событий, — ангел смерти словно начал выдыхаться на своём стремительном пути, начал экономить силы и беречь своё потрепавшееся войско. Он словно признал наконец существование разведки и стал чаще оставлять их во временном лагере, и только Баки неизменно следовал за ним, приглядывая сверху, словно беря на себя его ангельские обязанности. В конце концов, даже ангелу смерти нужен был ангел-хранитель, и Баки не возражал против своей новой должности, хотя и предпочёл бы, чтобы они перебрались куда-нибудь из адских окопов в дорогой дом престарелых, чтобы прибирать жизни богатеньких стариков, а не желторотых солдат. Очередная ждавшая их база оказалась под стать остальным — скучное бетонное здание, серое и потрепанное, стоящее одиноко в низине. Ангел смерти отправился туда в одиночку, отряд обустроил временный лагерь на другой стороне небольшой горной гряды, а Баки устроил себе лежку на высоте, позволявшей простреливать все подходы к базе. Но чутье говорило ему, что это не понадобится: вокруг была такая тишина, какая говорила об отсутствии людей вокруг; зверье спокойно жило своей жизнью даже в аду, не обращая внимания на людей. Баки следил за тем, как ангел смерти осторожно подобрался ко входу, проверил его на взрывчатку и вошёл внутрь. Ожидание было привычным занятием, ставшим по сути даже не второй — первой натурой Баки. Он все время чего-то ждал — нападения, вылазки, очереди в душ, ужина. Стива с разведки. Окончания дороги через ад. Возвращения домой. Он, скорее всего, вернется домой в закрытом гробу. Если не в пустом — если он и впрямь умер в Аццано, то тело его не найдут. Его это совершенно не трогало. Трогала его толстая ветка с круглыми сизыми ягодами. Деликатно, ненавязчиво, едва касаясь лежащей на прикладе руки. Когда он устраивал лежку, даже не обратил внимания на окружающую обстановку — как всегда, впрочем. Но сейчас долгое отсутствие Стива заставило его рассеять внимание, и он заметил наконец свежие ягоды, названия которых не знал. Не знал он и того, были ли они сладкими или хотя бы вообще съедобными. Не спуская пальца с курка, свободной рукой Баки отщипнул с ветки ягоду и положил в рот. Она оказалась безвкусной, ни горечи, ни сладости. В голове вспыхнуло запоздалое предупреждение, что в аду нельзя ничего есть. Но ад длился уже целый век, и возвращаться ему было не к кому, и именно здесь находилось существо, почти убедительно притворявшееся Стивом, и Баки, чувствуя первые за тысячу лет слезы на щеках, протянул руку и собрал все ягоды с ветки, отправив их горстью в рот. * Стив выходит на улицу и подает Баки сигнал, что тот может покинуть укрытие и присоединиться к нему. В голове муторно от найденного на базе. Перед глазами стоят чернильные кляксы пятен на телах и сухие комментарии наблюдателей, отмечавшие все стадии течения болезни. Какими зверьми… Стив задыхается от злости — он отобрал Баки у таких же зверей, без капли сочувствия и милосердия. Они столько таких видели, стольких остановили, а он все еще удивляется. Стольких не спасли, а он продолжает наивно идеализировать мир. Мир, в котором живут такие звери, пугает до изнеможения, Стив не знает, как бороться с гнилью, живущей в людях, как удалять причину, а не симптомы. Стив не умеет выкорчевывать зло, лишь прижигать его побеги. Стив ощущает себя беспомощным. Баки подходит к нему через десять минут, и на его лице цветут фиолетовые пятна. В документах, изъятых Стивом, есть формула лекарства, тянущаяся на двух листах. И время развития болезни — всего несколько часов до стадии невозврата. Баки улыбается ему, немного отстраненно, как и всегда. В его безмятежном взгляде нет ни единого признака боли или страха. Стив молча пытается связаться с командованием, вызвать Старка, умолять прислать самолёт — связи нет. Горы не пропускают сигнал. Им нужно выбираться, а не тратить время. Стиву кажется, что к нему вернулась астма, каждый шаг даётся с трудом, и даже опостылевшая невозмутимость Баки даёт трещину, он смотрит обеспокоенно, трогает Стива за руку, смотрит своими невозможными глазами. Стив не хочет его пугать. Стиву страшно за них двоих. Подъем к перевалу занимает час. Стив украдкой следит за состоянием Баки. Если бы тот был супер солдатом, они бы двигались быстрее, но в горах опасно, рано темнеет, и связи по-прежнему нет, хотя Стив пробует каждые десять минут. В голове медленно щелкает обратный отсчет. Что если заражена вся долина? Что если Баки подцепил эту дрянь, как только они спустились с перевала? Пятна на коже — признак предпоследней стадии болезни, дальше либо лекарство, либо агония и смерть. Стив останавливается в очередной раз и в очередной раз пытается связаться хоть с кем-нибудь. Просто отправить предупреждение. Баки смотрит на него с обеспокоенным видом. * Баки смотрел на ангела с обеспокоенным видом. Тот выглядел встревоженным, с момента, как он вышел с базы и заторопился к выходу из долины. Баки и до этого видел его переживающим, взволнованным, сердитым. Но сегодня словно что-то изменилось, какой-то новый оттенок воздуха осел у него на языке, как будто они прошли наконец через весь ад и приблизились к выходу, на зубах больше не скрипел пепел, только чистота разлилась во рту, принесенная адскими ягодами и близостью выхода. Словно подъем из долины вел сразу в райские кущи, из которых наконец повеяло свежим воздухом, и его ангел тоже это ощутил, и был напуган тем, что ждало их впереди. Баки взял его лицо в ладони, мельком отмечая, что кончики его пальцев испачканы фиолетовым соком, заставил поднять на себя взгляд пронзительно синих глаз, и его ангел смотрел так, словно видел его в первый или в последний раз. В сгущающихся сумерках он вообще не походил на земное существо, и мир вокруг них не походил ни на ад, ни на рай, — вечное чистилище, в котором они оба зависли и не в силах были выбраться, потому что это означало расставание. Баки знал, что ему не было хода на небеса вслед за его ангелом, но и возвращаться в ад ему совершенно не хотелось. Он был готов оставаться в этом межвременьи вечно, лишь бы быть рядом с тем, что у него осталось от его жизни, от его любви, от его Стива. Ангел смерти тянулся к нему навстречу, его глаза блестели, в них словно отражалось парившее над ними нереальное далекое небо с россыпью звездам, и он касался губ Баки — неуверенно, целомудренно, словно не зная, как это делать. И откуда ему, небесному, неземному созданию было знать об этом? Даже Стив не касался губ Баки, и его память ничем не могла помочь. И Баки раскрывался ему навстречу, приободрял, поддерживал, делился собой и своим опытом. Ангел следовал за каждым его движением поначалу, но вскоре перехватил инициативу, с отчаянием и нетерпеливостью, словно боясь куда-то опоздать. Его руки рвали одежду на Баки, словно клочки ткани тому больше никогда не понадобятся. Баки старался не отставать, у него кружилась голова от ощущений, он наконец-то начал чувствовать себя живым — и не смешно ли это — почувствовать себя живым, проведя столько времени мертвецом? Он забыл вкус человеческой кожи, солоность пота, жадность терзающих его губ, тяжесть вжимающегося в него тела. Он забыл и не помнит — было ли это у него вообще когда-нибудь. Его ангел — его Стив — пытался слиться с ним воедино, и Баки верил, что у того получится, и рассвет они встретят единым существом, четырехруким и с двумя смеющимися ртами вместо двух скорбных складок. * Пятна не сходили. Стив не говорил Баки о них, тот выглядел таким счастливым, таким расслабленным, каким он его давно не видел. На его губах играла блаженная улыбка, которую почти не портили чернильные следы проклятой болезни. Сам Стив не заразился — он осматривал себя украдкой, но, видимо, сыворотка была крепче гидровской дряни. Перед глазами стояли фотографии подопытных из лаборатории, их искореженные предсмертными муками тела. Они выглядели так, будто пытались содрать с кожи трупные пятна, под ногтями навеки застыла чёрная рамка. Их агония длилась часами. Стив довёл Баки до оргазма четырежды, и руками, и ртом, и взяв, и дав — и ничего не сработало. Способ лечения, очевидно, был просто приписан чьей-то жестокой рукой. Баки под ним зябко передернул плечами. Хрипло позвал его по имени сорванным голосом. Стив чувствовал, как горят глаза от непролитых слез. Баки ждал один конец, но Стив мог выбрать — будет он долгим и мучительным или быстрым и безболезненным. Он наклонился к фиолетовым губам и отчаянно и жадно приник к Баки, всем собой вкладываясь в их последний поцелуй. Его руки почти не дрожали, когда легли на доверчиво подставленную ему шею. Баки улыбался ему, не понимая, или, наоборот, — все понимая, осознавая и принимая такой конец, от его рук. Когда его сердце перестало биться, Стив пустил себе пулю в рот.