THE EVIL.

Долгое расставание с дорогим сердцу другом ощущается как пропасть. Она простирается между двумя берегами, разделяя души как могучий воин, что одним лишь взмахни сильной руки оставил здесь огромную дырень. Стоишь на краю, смотришь вниз и потираешь затылок. Да будь ты даже птицей, не смог бы перелететь через такое длинное препятствие! И вот ты, обрыв, и далекий, что скрывается от тебя за дымкой облаков и кажется тебе лишь миражом. Сладким сном, мечтой, чем угодно, но точно не чем-то реальным. И рвануть бы навстречу, прыгнуть в неизвестность огромной пропасти, это ведь все нереально, так? Но ты не можешь. Ты смеше человек. Живое создание, живущее по инстинктам, один из которых держит тебя на поводке из страха, не позволяя и дернули я в сторону. От мучительного бездействия становится только хуже, но ты стоишь. Смотришь на дымку и голубое небо вдалеке. На родной край, отделанный расстоянием. И ты скучаешь. Очень скучаешь. По былым временам. Когда все было проще. Кёрли стоял сейчас у этого места. У самого края, смотрел вдаль, пытаясь разглядеть родной силуэт. Но там кажется никого не было.. Другой берег был совершенно пуст. Ни души, ни даже сухого кустика. Пустая мертвая местность, где некому было его ждать и также по нему скучать. Он всего лишился. Лишь прохладный ветер обдувал его лицо и тело, и кажется лапки его касались и сердца. Они остудили в нём боль, успокоили капитана. Здесь, в этом пустом месте, он был счастлив. Только он, тихий шелест травы под ногами, могучей реки внизу обрыва и ветра. Живописный пейзаж был сейчас как защитный от всего купол, скрывая капитана в своих объятиях и защитником он был отличным. Вот они: покой и безмятежность. Резкая боль выводит его из сладкой дремы. Он лежит на холодном столе, окруженный трупами своих коллег. Те нависают над ним, сверля пустыми стеклянными глазами, но даже так он видит в них боль и мольбу. Они хотят жить, хотят вернуться домой целыми, к своей семье. Капитан дергается, действия его скованы, он не понимает почему, но он не может даже повернуться на бок. Боль дает по оголенным мышцам, словно язычки голодного пламени проходятся по нему, пробуя его на вкус, прежде чем откусить. Но не успевает он и вдохнуть, как за ногу его хватают, вызывая очередную болезненную судорогу. Сильная, холодная рука, может принадлежать только единственному живому по мимо Кёрли на судне. Пальцы, как тески, сжимаются сильнее, пока сукровица не пачкает их сильнее. В воздухе блестит холодное лезвие. Блеск касается ноги. Давит на мышцу. Капитан дергается, чувствуя как кровь начинает выступать. Из горла вырывается страдальческий хрип. А трупы смотрят. Аня смотрит прямо в его голубой глаз, выражение её совершенно не читаемо. Кровь все ещё краснеет, темнеет от времени на её красивом лице, изуродованным лишь поцелуем смерти. Сильным, лишенным страсти и любых чувств, резким и отрывистым поцелуем со сплетением языков, оставив на ней неизгладимый след, заставивший её так неестественно нависать над капитаном. Усмирять спокойным видом, таким.. умиротворенный. И не чувствует от боли, только истощение. Желание составить девушке компанию. Обрести такой же взгляд. Не мучиться больше. Зрачок медленно увеличивается, зрение становится хуже, все словно через намыленное стекло, стало таким неясным и туманным..

***

Фарш постепенно приходит в себя. Наркоз наконец наигрался с несчастным и уступил место бодрствованию. Оно же одарило его несколькими большими ударами по лицу, что напоминало человеческое лишь отдалено, удары сильные, зато оздоровительные и верно действующие. Они, словно удары током, разошлись зарядами по лицу, идя дальше по шее и расходились по телу дальше, напоминая уже наэлектризованных червячков, что на перегонки торопились закончить свой путь на кончиках его остатков. К великому сложению операция, видимо, прошла успешно, и капитан не отчалил в последний круиз на тот свет, а остался тут. В простой белой палате, где снова жужжал кондиционер, по которому он если честно соскучился. В окно била веточка, капельница, его возлюбленная, тоже была рядом. Привычно расположенная справа от него. Единственное, что поменялось, это врач. Он стоял рядом и тыкался с аппаратом и капельницей. Внимание на пробудившегося больного он обратил далеко не сразу, да и к тому же весомо холодно. Ничего не говоря, он наклонился к телу, от чего оно дернулось (вспомнив свой «сон»). Базовый осмотр проходил быстро и не болезненно. Впервые за все эти дни Кёрли не чувствует совершенно никакой боли. Это как лежать на облаке. Мягком и пушистом, оно обволакивало капитана и освобождало от мучений… Доктор заканчивает осмотр, говорит пару дежурных фраз скорее для себя, чем для больного, а после удаляется, плавно утекая в дверной проем. Ну и что это была за операция? Ничего вроде не поменялось. Или у него вырезали на продажу какой-нибудь орган??? Остатки человека нервно моргнули, слегка скукожившись от страха. Ведь и вправду, с ним могли сделать все что угодно, а он не может даже спросить что именно. Тихий ужас да и только.. и пока читатель гадает, больной уже настраивается, что итоги операции далеко не позитивные. В неведении проходит час, ща ним вприпрыжку второй, гуськом за ними третий. Так время плавно перекатываться в вечернюю пору, крутясь мрака за окошком. Действие обезболивающих прошли. Оставив несчастного в реальности, без облегчающего его участь облака. И снова боль, в которую его ругало каждый раз, как в тазик наполненный отбеливателем. И тишина. Мертвая. Её разрезают, как торт, резким движением сильной руки, а точнее металлической и характерным для открытии двери щелчком. Выкованная, будто из какого-то не изученного ещё человечеством камня. Темного, обжигающий гладкой кристаллик своей тошнотворной натурой. Ты ещё не уверен что может быть внутри камня, но предполагаешь насколько мерзким может оказаться его содержание, фигура медленно пропадает внутрь светлой палаты. Скульптору нужно отдать должное, работу свою он выполнил просто на ура, придав своему творению максимально человечным вид. Сглаженные углы, соблюдение пропорции, отсутствие в некоторых местах симметричности.. Мастер оставил место в своей работе для неидеальности и сделал её тем самым чем-то с виду живым. Но нельзя забывать, чем оно является внутри. Собрание всего самого мерзкого, самого жестокого, вредящего, склизкого, бурлящего.. Это и есть он. Джимми. Снова пустил в комнату мрак, зашедший за ним неловким шагом, но с ходу заполонивший ладе самые дальние углы пространства. Даже души капитана. Все заполонила эта дрянь. А молчание горело в тумане, словно спичка. Горело, но было задуто сразу же, как Джим открыл свой блядский рот.