call me
3 ноября 2024 г., 00:42
– Хан, Хан, Ха-ни, – по ту сторону трубки раздается тягучий, как кленовый сироп, голос, пропитанный ромом и колой зеро. Голос тянется сквозь расстояние, растекается по перепонкам, и Джисон медленно выдыхает. Очки поднимаются на лоб, а большой и указательный палец обхватывают переносицу.
– Хенджин, ты опять накидался? – Тяжелый выдох тонет в чужом смехе.
– Не опять, а снова. И ничего не накидался, – Хенджин смеется заливисто, и Джисон, закрывая глаза, видит, как Хван языком обводит губы, и те блядски блестят под стробоскопами очередного клуба. – Ты приедешь? Ну, же, Хани! – Хван откровенно канючит.
Джисон знает, что как только Хенджин начинает пить, то его шатает по американским горкам от “драма куин” до “факбой”, и где остановится вагонетка никому, нахуй, неизвестно. А Хан, если не с ним рядом, вечно оказывается тем, кому звонят после полуночи. Ощущение, будто Хван не может без своего бро.
– Ты совсем без меня не можешь? – Джисон снимает окончательно очки, кидая их на стол, сохраняет документ с презентацией, и отодвинувшись на стуле, закидывает ноги на столешницу, закрывая глаза, под которыми пульсируют красные точки от давления.
– А если не могу, то что? – Хенджин говорит так тихо, что Джисон думает, что ему показалось, и лишь ухмыляется. – Хани, а ты можешь…
– Забрать тебя? – Хан уже знает ответ. Потому что Хенджин всегда, абсолютно всегда, ночует у него, если пьет один. Потому что если они вместе, то его Джинни с вероятностью в двести процентов уедет с кем-то другим. И не имеет значения: девушка или парень.
– Угу, – Хван сам себе кивает, забыв о том, что его вряд ли могут увидеть через трубку. – Да. Я в “Moon”. Забери, а?
– Если только перестанешь мне звонить по-пьяне, словно я твой бывший. Через двадцать минут буду, – Джисон скидывает трубку, не дожидаясь ответа.
Хан стоит у входа в клуб, опирается бедрами на пассажирскую дверь, и подносит к губам, между которыми зажата сигарета – зажигалку. Он редко курит. Когда не хватает кофе, когда нервы на пределе, когда ждет Хвана. Странная у них дружба, однако. Разве могут друзья смотреть так: задерживаться на губах, очерчивать взглядом каждый сантиметр лица, вглядываться в глаза, будто в них сокрыты все тайны мироздания? Наверное какие-то и могут. Но точно не Джисон.
Между ними недоговоренности и временные трудности, которые можно преодолеть, если…не бояться открыть рот, чтобы обсудить вопросы.
Но.. Они не любят разговаривать о высоком и глубоком. Им по душе смешные шутки и не смешные пранки. Обсуждение аниме, которое поглощается в космических объемах.
Джи затягивается сигаретой, он отправил сообщение пять минут назад, и дал себе зарок: не явится через еще пять, то он уезжает домой. Или вот, дойдет огонек до фильтра, который обожжет мягкие подушечки пальцев, точно уедет. Хан с шипением отбрасывает себе под ноги бычок, заминает его мыском кроссовка, и в этот же момент из клуба вываливается его самая красивая на свете шпала.
– Джисон-и, – надрывает глотку Хван, мчится навстречу Хану, который легко подхватывает его, прижимая к себе – такая вот маленькая слабость, осудите его, давайте. От Хвана пахнет сладким Киллианом, алкоголем и потом. Хенджин хватается за плечи друга, прячет лицо в выемке между плечом и шеей, и мерно дышит. – Ты приехал, – тихо, едва различимо.
– Ты же звонишь мне, вот я и приезжаю. Мало ли тебя тут убить пытаются, а я эту функцию уже за собой оставил, – с тихим смешком Джисон отодвигается от Хенджина, но тот и не думает отпускать рук, вцепившихся в чужую футболку. – Ладно, поехали, отвезу тебя домой, –
Джи идет к водительскому месту, а Хенджин, надув губы, включает режим “принцессы”.
– Не хочу домой!
– Бля, Хван, ты еще ножкой топни для усиления эффекта, – Джи качает головой, усаживаясь на свое место, и потянувшись через салон, открывает пассажирскую дверь. – Садись уже, а то уеду без тебя.
– Реально уедешь? – Хван склоняется к другу, влажные от пота кудряшки прилипают ко лбу, и Джисон зачарованно смотрит на них. – Не-а, не уедешь.
Отлипнув от разглядывания совершенной красоты, место которой только в книгах, даже не на картинах, Джисон лишь поджимает губы, коротко кивая на сидение.
– Хенджин-а, я устал, правда, – Джисон жалобно тянет, глядя на Хвана большими глазами, в которых красные капилляры опасно огибают зрачок, выражая крайнюю степень утомленности. – Давай, мы просто доедем до дома, а потом я завалюсь спать.
– Я еду к тебе, – Джинни не может устоять перед большими глазами, особенно, когда он пьяный. – Это не обсуждается. Не хочу домой. Там пусто.
– Ты поэтому опять поехал сюда? – Выезжая на дорогу, Джисон бросает быстрый взгляд на друга, развалившегося на сиденье. Черная безрукавка задралась от постоянного ерзанья, джинсы, ремень от которых, видимо, был намеренно проигнорирован, сползли вниз, держась лишь на честном слове и тазобедренных косточках.
Хван выглядел, как грех, и Джисону, державшему вынужденные целибат почти полтора года, это было, как двойная порция виагры, да еще внутривенно.
В джинсах стало тесно.
– Тебя не было. Мне было грустно, – не “скучно”, а “грустно”. Сердце предательски пропустило ход, а Джисон – зеленый. – Ты со своей учебой совсем забросил друзей, не нравится. Поехали, там зеленый.
– Остальные не капризничают и не жалуются.
– Ты злой. Где мой любимый Джисон-и со своими шутками на грани, – пухлые губы надуваются еще больше, блестят вишней под светом пролетающих мимо фонарей. Хан крепче сжимает руль, пока чужая рука крепче сжимает его колено.
Чего, блять?..
Сложно сосредоточиться на дороге, когда тонкие пальцы вминаются в крепкую плоть бедра, разминают мышцы, и сопровождается все это тихим пением, больше похожим на мурчание.
Для Джисона Хенджин не был похож на кота, никогда. Да, и в целом Хан не привык сравнивать его с какими-либо животными – смысл? Для него Джинни всегда был собой: непостоянным, импульсивным, нежным, забавным, горячим и еще тысячи эпитетов и метафор, которые всегда крутятся в голове, стоит лишь подумать о Хване.
А думать о нем хотелось постоянно, особенно в последнее время.
Свою влюбленность Джисон осознал не сразу. Прятался за фасадом скиншипа и общих увлечений, которых было не то, чтобы много, но достаточно, чтобы самому себе запудрить мозги. Хенджин не был самым понимающим человеком на свете, но зато был самым эмпатичным. Мягко поддерживал в трудные моменты, умело задвигая свою эмоциональность на задворки, и отдавая всего себя другу, который в этом нуждался. Он не запоминал, какой кофе пил Джисон, зато знал, какую песню поставить, чтобы вернуть спокойствие. Для Хана это было гораздо важнее.
Но в последние три месяца тихая влюбленность, открывшаяся на пару лет раньше, превратилась во что-то, что больше похоже на безумную страсть. Хван тогда еще перекрасился из блондина в брюнета, потом сделал эти кудри, потому что “ты с ними такой миленький, хочу такие же”, и в целом, отчего-то стал еще более притягательным.
Хан мог с уверенностью сказать, что за прошедшие недели он смирился со стыдом, и всецело отдался во власть дрочки на образ лучшего друга. А куда деваться, если даже порнуха уже не справлялась?..
Но убирать руку Хвана с бедра Хан не торопится. Позволяет выводить круги, даже расслабляясь под теплом.
– Тебе завтра надо в универ? – Тишина разбивается тихим голосом Джисона, что не отрываясь, смотрит вперед, в ожидании, когда можно будет повернуть. Щелчки поворотника стучат в такт сердцу, успокаивая его.
– Не-е-е-ет, – Хенджин осоловело хлопает ресницами, отрываясь от созерцания ночного города, пестрящего неоном и теплым светом фонарей. – У нас отменили две пары по галерейному делу, так что я буду отсыпаться, – сладко причмокнув, Джинни разворачивается на сиденье полубоком.
Взгляд у него плывущий, наполненный сладкой негой опьянения и чего-то такого, что разобрать в полумраке салона очень сложно. Но Хан и не пытается, он гонит от себя любые мысли о чем-то большем, чем просто статус “друзья”.
Его не устроит даже “френдс виз бенефитс”. Это разобьет ему сердце даже больше, чем если Хван начнет отношения с кем-то другим.
Свет в прихожей режет глаза, Хан ругается сам на себя, что впопыхах забыл его выключить, но эта мелочь позволяет разнеженным чужими прикосновениями мозгу и телу вновь прийти в норму. За спиной Хван шатается из стороны в сторону, пытаясь стянуть с себя обувь, а потом куртку с плеч.
– Полотенце в ванной, шмотки тебе принесу.
– Я что, воняю? – Джинни хлопает ресницами, выглядит, как потерянный котенок. И вот этот котенок еще час назад был похож на влажную мечту каждого пубертатного подростка, определившего себя, как любителя мужчин.
– Да, – Хан фыркает, скрываясь за дверью, ведущей в его спальню, что в тоже время служит рабочим пространством.
– Неправда! Я вкусно пахну! – Хван верещит, но останавливается, поднимает руки, нюхает подмышки, а потом морщится. – Ладно, твоя правда.
– Я пока кофе сделаю, – Джисон выходит из комнаты в растянутой серой футболке с выцветшим принтом на груди и удлиненных шортах. – Мне взбодриться, тебе протрезветь.
– Я не хочу трезветь, – недовольно сморщив нос, Хенджин, поняв, что с ним не будут церемониться, с тяжелым вздохом скрывается в ванной.
Кухня встречает смешанными запахами разогретой пиццы и кофе, что только что был сварен. Хван появляется на кухне в одном полотенце, обернутом на бедрах, и Джисон думает, что сейчас умрет.
– Ты хули голым ходишь?! – Он чуть не проносит чашку мимо рта, но вовремя спохватывается. Хван дергает губами в улыбке.
– Скажи еще, что тебе не нравится, – он жмет плечами, двигаясь вперед опасным цунами. – Ты одежду не принес. Вот я и пошел, в чем было. О, кофе, – нависая над Ханом, пользуясь его растерянностью, Хенджин вынимает из его пальцев чашку, а затем делает пару медленных глотков. Джисон улавливает запах кофе, мятной пасты и остатков алкоголя.
– Мне…
– М-м-м-?
– А что если и нравится? – Хан опускает плечи, смотрит в глаза прямо, вздергивает брови. Его откровенно это все заебало.
– Ну, что ж, – сделав шаг назад, все еще удерживая в руках белый фарфор, Хван ослабляет полотенце, что и так держалось с трудом, и оно с тихим шорохом падает ему под ноги. – Буду надеяться, что так тебе тоже нравится. Вкусный кофе, кстати, как и всегда.
Если это не было зеленым светом, то Джисон в душе не ебет, что должно им стать.
Рванув вперед, на каких-то звериных инстинктах выдернув из тонких пальцев несчастную чашку, швырнув ее в сторону, Хан дергает Хвана на себя, впиваясь в малиновый рот. Разбираться в нежностях – это что-то про будущее - возможно - сейчас внутренняя потребность орет о страсти и необходимости взять, присвоить и заставить плакать. Под гнетом жарких поцелуев Хенджин теряется в пространстве, и все, что ему остается – держаться за футболку Джисона, как за маяк в штормовую ночь.
О, как он давно хотел попробовать на вкус этот маленький, но очень сладкий рот. Как давно мечтал о том, чтобы жемчужные зубы цеплялись за него, покусывали язык – Хенджин умирал каждый раз, представляя, как Хан буквально трахает его рот своим языком. Реальность оказалась еще вкуснее.
– Я сверху, – шепчет на ухо поплывшему Хвану Джи, утягивая его за собой в сторону спальни. Никто даже не думает менять правила игры или сопротивляться напору – Хенджин сейчас согласен на все.
– Сначала мы потрахаемся, а уже потом все остальное, – это все, что ему удается сказать, прежде, чем его роняют на кровать. Джисон объективно меньше него. Но это не мешает ему быть сильнее, особенно, когда долгожданная жертва попала на зубок.
С одеждой Хан расправляется быстрее, чем с сочным бургером с голодухи. Освобожденный от оков боксеров член подергивается от возбуждения, прижимается к животу, оставляя на нем блестящий след от предэякулята. Хенджин тянется, хочет попробовать на вкус, погрузить в мягкость и тепло своего рта, блаженно закатывая глаза – но его бьют по ладоням.
– После, – глухо произносит Хан, толкая Хвана в грудь, заставляя лечь на спину. Рядом с ним на кровать приземляется флакон со смазкой.
Мир мог бы замереть, мог бы превратиться в сладкую патоку, но этого не происходит. Джисон смотрит в подернутые поволокой глаза Хвана, вжимаясь лбом в лоб, и кончиками пальцев оглаживает влажную головку члена, позволяя Хенджину запрокинуть голову в немом стоне.
– Все… – дрожащий голос вырывается из его груди, когда Хенджин опускает голову назад, касаясь подбородком груди, – все потом. Пожалуйста, просто…
– Что?.. Что, Джинни? – подцепив зубами нежную мякоть нижней губы, Джисон тянет ее на себя. – Что ты хочешь, скажи мне, иначе я не продолжу, – он не мучает, не издевается, этот вопрос – последняя возможность избежать ошибки.
– Просто займись со мной сексом, – Хенджин смотрит так, что щемит сердце и поджимаются яйца.
Наощупь Джисон находит флакон смазки, наощупь льет ее себе на пальцы – потому что губы к губам, язык к языку. Сладкая слюна стекает по подбородкам, теряется на влажных от пота шеях – отопление выкручено на максимум, даже ранней осенью.
В призывном жесте, не разрывая поцелуя, Хенджин раздвигает колени, вжимаясь пахом в Джисона, выбивая из того тихое шипение, полное удовольствия и легкой боли – член болит от напряжения, требуя скорейшее разрядки. Хан понимает – это, блять, будет быстро. И плевать, и ладно. Он умеет работать ртом и языком, если уж на то пошло. Но то, какой горячий и твердый Хенджин, заставляет его думать о том, что, возможно, быстро будет не только у него.
С губ Хвана срывается первый стон, стоит только одному пальцу скользнуть внутрь него – боли нет, легкий дискомфорт, не более того. Джисон вопросительно выгибает бровь, а Хенджин с хитрой, но пьяной улыбкой пожимает плечами.
– Так ты рассчитывал на что-то этой ночью… – в тоне Джисона сквозит обида, ревность и похоть, особенно, когда вместо одного пальца, Хенджин принимает в себя уже два и на все фаланги.
– Да… рассчитывал, – слюна царапает горло, чужие пальцы наглаживают стенки, двигаясь в самом дразнящем, мерном темпе. – На тебя, блять… ты же…
– Что? – Смазка стекает от мошонки к колечку мышц, а Джисон добавляет третий палец, с восторгом разглядывая раскрасневшееся, покрытое мелкими бисеринками пота лицо Хенджина. – Что я, Джинни? – Он слизывает каждую из них, не переставая двигать пальцами, наслаждаясь тем, как его Хенджин-и сжимает предплечья, и мелко двигает бедрами вперед-назад, пытаясь установить свою скорость.
– Ты бы…сам… о, вот здесь, да, пожалуйста, еще! Пожалуйста, Джи! –
Не договорив, Хенджин выгибается дугой, с размаху вбирая в себя три пальца до самых костяшек. Хан смотрит прямо, без улыбки на губах, но с огнем в глазах – ему нравится то, что он видит, но хочется дослушать. Поэтому пальцы остаются без движения, а вторая рука ложится на живот, не давая двигаться.
– Что я сам? Говори, иначе…
– Ты бы сам неизвестно когда решился бы, а я уже заебался ждать. Джисон, пожалуйста, – Хенджин рычит и хнычет одновременно, цепляется за запястья, за плечи, за шею, приподнимаясь над кроватью. – Пожалуйста, трахни меня уже вот этим своим замечательным членом, иначе я сдохну прямо у тебя в кровати, по-жа-луй-ста.
– Блять, – с хлюпаньем пальцы выходят из растянутого ануса, оставляя Хенджина голодным и пустым. Он не успевает даже возмутиться, как Джисон, скользнув по кровати, оказывается у него между ног. – Все, что моя принцесса пожелает, – с ехидной ухмылкой, он подхватывает длинные ноги, на которые было продрочено несколько часов, под колени, и плавно входит в Хвана, который уже готов отдать душу всем богам всех религий. Это лучше, чем прыгать на искусственном члене в ванной. Это лучше, мать вашу, всего на свете.
– Держись, малыш, – Джисон прикусывает мягкую мочку уха, влажно целует шею, прежде чем, выпрямившись, и сжав пальцами сочную плоть бедер, сорваться в жесткий и быстрый темп. Раз Хенджин уже готовился, то нет смысла распыляться на нежности – время еще будет.
– О, Боже, да… – постельное белье мнется под задницей, которая сминается чужим телом, под пальцами, которые с изломом хватаются за хлопковую простынь, грозясь разорвать ее в клочья. Хенджину хорошо, так хорошо, что даже слюна не держится во рту, стекая из уголка губ; так хорошо, что глаза закатываются, под веками. Он даже не может выдавить из себя стона, не то что крика – мир давно поплыл. Член пульсирует, бьется об рельефный живот, и тело плавится под взглядом сверху.
Джисон – на вершине мира.
Он еще успеет в полной мере насладиться этим телом, успеет исследовать каждый его сантиметр с дотошностью первооткрывателя, картографа, он все это успеет. Сейчас же он хочет успеть только забрать сполна этого удовольствия, растекающегося теплом от узких влажных стенок, сокращающихся от каждого скольжения члена.
– Будешь… – рывок, чужая спина выгибается под таранящим простату движением, – еще, – плавное скольжение члена назад, почти выходя из чуть покрасневшего ануса, – звонить, – и вновь вперед, точно по комочку нервов, сладко и жестко, – мне, – и вновь назад, – ночью? – Джисон, напоследок сжав левое бедро, спускает одну ногу с локтя, и отводит вторую чуть дальше, раскрывая Хенджина еще больше.
– Буду, блять, буду! Все равно… буду… не останавливайся, – он скулит, как маленькая собачка, жаждущая внимания; он плачет, как ребенок, которому не разрешили сожрать землю, он, блять, почти бьется в истерике, и слезы тому подтверждение – он разбит и хочет опустошения.
– Хороший мальчик, – улыбка касается покрасневших губ, и Джи, напрягая все мышцы, берет высокий темп, желая только одного – чтобы Хенджин кончил.
Оргазм приходит не волной, не накатывает с головы до ног, он простреливает поясницу, врезается в низ живота, и сводит мышцы судорогой. Хенджин отлетает в другую вселенную, когда чужие пальцы едва коснувшись его члена, ноготками проходятся по чувствительной уретре. Весь живот и грудь залиты спермой, она медленно стекает по смуглому телу, которое все еще трясется от накрывшего удовольствия и продолжающихся движений.
Хан не спрашивает – можно я продолжу, он не заботится о самочувствии – он смотрит на разнеженное лицо Хенджина, и его хватает ровно на три рывка – его оргазм срывает все краны, и сил на то, чтобы удерживать чужую ногу, не остается. Колени подгибаются, член пульсирует, выплескивая последние капли спермы в презерватив, а дыхание оседает на чужой груди. Джисон рухнул на Хенджина, угодив щекой в растекшуюся сперму.
– Я сейчас упаду, – голос Джисона звучит приглушенно, ему стоит больших трудов оторваться от такого теплого Хенджина, чтобы встать на дрожащие ноги.
– Иди сюда, – Джинни манит его пальцами, лениво двигаясь по кровати, и ловит опустошенного, но счастливого Хана себе под бок. – Это было…феерично.
– Угу, – Джисон лежит на спине, голова покоится на чужом плече.
– У тебя тут… – Хенджин слабо хихикает, пальцами убирая остатки его семени с чужих мягких щек. – Немножко грязи.
– Покажи, – Джи ловит руку Хвана за запястье, и тут же облизывает его пальцы, погружая их в рот до костяшек.
– Да, блять… Джисон-а, – капризные нотки прорывается сквозь послеоргазменную негу.
– Так что там было про “заебался ждать”? М? – Каждому пальцу уделяется особое внимание, Джи, дорвавшись до сладостей, берет каждую, в жажде обглодать до косточек.
– Я люблю тебя, – просто отвечает Хенджин, наблюдая за тем, как капелька слюны стекает по ладони к запястью, оказывается на чужой руке, и дальше вниз, а за ней еще одна и еще. – Прикинь?
– Прикидываю, – Джи отпускает его руку, но лишь для того, чтобы приподнявшись на локтях, оказаться лицом к лицу. – Я тоже.
– Тоже любишь себя? – Нервозность Хенджина проявляется в его неуместных шутках, поджатых губах и расширенных зрачках.
– Я люблю тебя.
– Вот так просто?..
– А нахера нам сложно?
Действительно, нахера все усложнять, если все и так понятно?..
