Временные трудности

      «Возьми ноут и все документы, запри дверь и беги на улицу» — гласило сообщение.       Кацуки каждый раз не может найти себе места, когда Изуку не дома. Не потому, что он абьюзивный тревожник, а потому, что это — Изуку.       Это случается достаточно часто: в какой-то момент ему просто необходимо бежать вместе с Деку, потому что их хату опять оккупировали какие-то гангстеры, которым тот снова насолил со своей компашкой не самых законопослушных ребят.       Как бы, нет, злым или ненавидящим всё и вся Деку тоже не был. Ему… приходилось выполнять какие-то мелкие поручения от кого-то — Кацуки предпочитал не вспоминать об этом лишний раз.       Однако почти каждые два-три месяца стабильно приходилось, и они вдвоем тусовались где-то в горах в палатке. Было… даже весело.       Поэтому он делает то, что ему сказали: собирает всё важное, назойливого кота по кличке Придурок запихивает в переноску, закрывает дверь на замок и спускается к выходу.       Морозный воздух жжет щеки, а на нос падает большущая снежинка. Белые хлопья кружатся в воздухе, медленно оседая на землю, не видно ни зги. Зимняя синева нагоняет панику, более того, если бы можно было навсегда отключить это время года — Кацуки так бы и сделал.       Во двор въезжает черная машина. Кацуки быстрыми шагами добирается до нее, а под ногами мерзкий, режущий уши скрип.       — Че за хуйня? — спрашивает он, когда садится вперед, предварительно положив всё остальное на заднее сидение.       — Потом, — Изуку вжимает тапку в пол, и их по инерции бросает назад. — Кстати, симку достань и выкинь в реку, когда будем проезжать мимо.       Чем дольше Кацуки пребывает здесь, тем страшнее становится. Они часто вот так покидали квартиру, но это никогда не было столь серьезным.       — Нахуя? Че, блять, случилось, ты можешь объяснить?       Но вместо ответа на телефон задрота приходит уведомление. Он просматривает его, и Кацуки, блять, ставит жопу, что в жизни не видел лица более отчаянного.       — Че-е-ерт… блять! — почти истерит Деку, резко останавливая машину. — Так, окей, — он медленно вдыхает и выдыхает, нервно постукивая по рулю тонкими, длинными пальцами, — планы изменились, Каччан. Сейчас ты выходишь, забираешь Придурка и как ни в чём не бывало топаешь домой, ладно? Я… свяжусь с тобой, как только смогу.       — Нет… в смысле? Скажи, что происходит, Деку. Сначала ты требуешь, блять, стать ебучим блудным кочевником, а теперь мило отправляешь домой? Нихуя я с места не сдвинусь, пока ты мне всё не объяснишь!       — Я не могу, окей? Не могу, не сейчас. Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности!       — Какой, к черту, безопасности? Блять, говоришь так, будто человека убил!       И… ох.       Изуку смотрит на него, не говоря ни слова. Не отрицая и не подтверждая. Его лицо искажается в слезливой гримасе, а глаза, которые секунду назад выражали полную обреченность, наконец намокают, позволяя себе пустить серебрянные капельки. Его трясет. Кацуки от этого — тоже.       — П-пожалуйста, Каччан… уходи, — умоляет тот. — Это… это просто временные трудности, ладно? Прошу, будь в порядке. И, если что, ты никогда не знал Мидорию Изуку, хорошо? — он протягивает руки к чужому лицу, оглаживая скулы и щеки. — Я так тебя люблю, — притягивает к себе, чтобы чувственно, нежно, так, как никогда прежде и будто бы в последний раз поцеловать в губы.       Его слезы Кацуки пробует как жизненный элексир. Его мягкие руки Кацуки ощущает как благословение свыше. Но особенно Кацуки запоминаются потресканые губы Изуку, его вкус и запах, его… его испуганные, но такие до безобразия красивые зеленые глаза — единственное, на что он обращает внимание, когда, стоя под снежным вихрем, на холодном блестящем снегу, прощается с ним в молчании и угнетающем незнании.       Черная машина — машина Изуку — на которой они ездили в горы и в парк, на работу и к родителям, уезжает, прокладывая через ночную темноту заснеженного города лучи света.       Снег искрится — это Кацуки тоже замечает. От собственной слезной пелены на глазах или от фар — непонятно.       Но ему ничего не остается, кроме как вернуться в пустую квартиру, где теперь лежат только его документы — документы Изуку он оставил у него в машине — и кот Придурок — теперь тоже только его. Этой ночью сон так и не явился. ***       Прошла неделя, как Изуку уехал. Они никогда не расставались на такой долгий срок, никогда не теряли связь, однако отныне вместо звонкого «приветик, Каччан!» — «извините, должно быть, вы ошиблись номером».       Кацуки никогда, блять, не ошибается. Вплоть до того, что связался с Деку, даже если теперь их жизням, возможно, угрожает опасность. Даже если Деку, возможно, убийца.       Он ходит по дому, от тоски заглядывает в разные шкафчики. Почти не ест и не спит нормально с того самого дня, а на работе слышно лишь: «что-то ты приуныл, Бакуго!». От этого хочется то ли истерически рассмеяться, то ли горько заплакать. Что он вообще, блять, чувствует?       …Вероятно, это утрата. Утрата чего-то практически жизненно важного, потому что даже на ярость сил не остается.       Кажется, будто этот город полностью опустел без одного единственного человека. Теперь Кацуки не знает его имени, но он навсегда запомнит: та поездка к морю была одна из самых ярких, а улыбка, что заставляла мимические морщинки появиться на веснушчатом лице, отпечаталась на сердце. И ноги, руки, пронзительный взгляд, губы, брови, дюжина шрамов, которые Кацуки любяще расцеловывал во время секса — все это он запомнит, даже если Мидории Изуку, видимо, больше не существует.       Наверное, никогда не существовало вовсе. Мидории Изуку больше нет, Мидория Изуку исчез, и Кацуки боится, потому что вечность — это слишком долго.       Кошачья миска наполняется дешевым кормом. ***       Под ногами грязь и сырость. Весна здесь всегда была достаточно теплой.       Это Кацуки тоже не любит, но Изуку любил — он помнит. Изуку любил фотографировать просыпающуюся природу, прыгать по лужам и рассказывать про разных насекомых.       Для всего этого, правда, еще рано, но вот прошел уже месяц, а Деку по прежнему нет. Кацуки скучает, Кацуки верит, Кацуки набирает знакомый номер каждое утро и каждый вечер.       Тишина.       Он заглядывает в окна заброшенных зданий, бывает даже смотрит неотрывно минутами, заставляя пробегающих мимо бездомных собак оборачиваться. В прилавки магазинов он заглядывает тоже, и на рынке, и в парках Кацуки ищет Изуку.       Недавно горячую воду отключили на два дня. На улице все еще холодно, а в душе зияет дыра, заполнить которую нельзя ни шоколадом, ни Придурком, ни алкоголем. Поэтому Кацуки просматривает их совместные фотографии, которые так и не смог выкинуть. Одежду и личные вещи — да, пришлось, потому что из всего непонятного единственное он понимает отчетливо — Изуку вернется не скоро.       Если вернется вообще. ***       Прошел… месяц? Или два? Или три? Когда он последний раз целовал задрота?       Он не помнит.       Календарь с исчезновения Деку никто так и не переворачивал, так что на нем все еще отображается та самая дата — восемнадцатое января.       Но уже тепло, а вокруг кружат толстопопые шмели. Зима наконец отступила.       Отступила, но не для Кацуки.       Потому что привычка заглядывать в окна осталась, а хоть капля самосознания — нет. Кто он, где он, что с ним — все это похоже на наркотический трип или страшный сон.       В любом случае, сейчас это так не важно. Горячая водка обжигает горло, позволяя расслабиться в компании друзей.       — Надо бы съездить в горы, да, Кац? Ты вроде любил это? — спрашивает кто-то со стороны. Все словно в вакууме, так что сложно разобрать, кто именно к нему обращается.       — А? Н-не… я пас.       — А хуле? Да давай, чувак! Расслабишься!       Расслабишься…?       Имеет ли это смысл, если Изуку не будет рядом? Вероятно, нет.       Так что он просто выходит подышать свежим воздухом. Весна пахнет жизнью, и это, если честно, приятно. Сухие дороги, от которые ничего не отражается — тоже приятно.       За сгустком мыслей он не сразу замечает вибрацию телефона, но когда достает его из кармана, на экране снова высвечивается чужой номер.       А если…              —Алло?       — К-каччан! Каччан, боже, это ты… — тараторят на той стороне.       — Деку? Деку, ты…       Но его перебивают:       — Я в другой стране, Каччан, я в порядке. Очень надеюсь, что ты тоже, поэтому, прошу, дождись меня, ладно? — Кацуки не успевает вставить ни словечка, но его разум быстро трезвеет. — И извини, что звоню аж спустя четыре месяца… не мог иначе. Я люблю тебя. До скорого.       Четыре месяца, значит…       Кажется, пора отдать все долги календарю. ***       Два месяца с телефонного разговора, полгода со дня исчезновения Деку и один день с его дня рождения, которое Кацуки отметил с маленьким тортом и баночкой пива.       Он пытался позвонить по тому номеру еще тысячу раз, однако в ответ слышал лишь мерзкое: «абонент вне зоны действия сети». В конце концов, это было ожидаемо.       Кацуки скучает, конечно же, но… стало легче. Он лучше спит, ест и даже находит время для друзей. В смысле, находил, потому что июнь дал о себе знать в виде бессонных ночей в офисе.       Черт, Изуку бы убил и его, и его начальство за такое, ха-ха!       Цветы и насекомые наслаждаются теплом, Кацуки, в какой-то мере, тоже. Только вот теперь некому рассказать ему о природе, а потому в свободное время он изучает это самостоятельно: ходит в библиотеку и читает там разные энциклопедии. Это, оказывается, очень интересно.       В один из таких дней, наткнувшись на страничку об одном интересном пауке, Кацуки не может сдержать слез, потому что он определенно где-то это уже слышал:       — Нет! Фу! Убери!       Изуку, до этого спокойно поедавший свой тост, хмурится.       — Каччан, ну взрослый человек! Это просто, понимаешь, паучок, — тривиально объясняет он, будто тот об этом даже не догадывался.       — Ну да, этот просто, понимаешь, паучок заползет тебе в задницу, и я посмотрю, как ты запоешь!       — Что? Нет! — Изуку выпрямляется, откладывая еду на мягкий традиционно красно-белый плед. — Это, между прочим, паук-прыгун. Они даже не плетут паутину!       — Чё? И нахуя они тогда живут? — Спрашивает Кацуки. — И нечего глаза закатывать!       — А ты зачем живешь?! Их и без тебя, негодяя, дискриминируют!       — А я тут при чём?!       Изуку громко цокает, выражая свою позицию в войне между пауком-прыгуном и Кацуки. Вообще, ему стоило бы просто убрать пушистого друга со своей руки, но он не может сохранять спокойствие, когда речь идет о справедливости. А Каччан жаждет смерти. — Они очень хорошие пауки, — Изуку легонько поглаживает насекомое указательным пальцем, — они не плетут паутину, как я сказал ранее, но могут сплести себе маленький домик, чтобы отдыхать там. А еще они часто носят на голове капельку росы как шляпку. А еще… еще у них милые глазки, вот, гляди!       Смотря на мокрую от соленных капель страницу с рисунком, Кацуки делает вывод:       — Действительно милые… ***       В новогоднюю ночь Бакуго загадывает, чтобы Изуку скорее вернулся домой или хотя бы позвонил.       И теперь, восемнадцатого января, ровно спустя год после прощания, Кацуки замечает, что на улице привычно идет снег, а вокруг — холод и всепоглощающий мрак. Но он продолжает ждать.       Отчего-то он уверен, что Деку вернется именно сегодня, поэтому готовит разные вкусности на двоих. Кацудон, кстати, тоже.       Боже, когда он в последний раз его ел?       На кухне стоит яркий аромат еды, а Придурок ходит туда-сюда, вертится под ногами. Наверное, он тоже чувствует себя одиноко, но продолжает поддерживать Кацуки… как может. Он скучает.       Скучает, потому что это Деку припер его. Им было всего по девятнадцать, а этот агрессивный кот орал под окнами. В конце концов, теперь он стар и мудр. Кацуки тоже ощущает, как постарел за этот год, даже если ему всего двадцать шесть.       Елка, которую пора уже убирать, светится огнями и ждет его. Кацуки ждет, Придурок ждет.       К трем часам ночи Кацуки проваливается в сон, в котором Изуку, наконец, показывается на пороге. ***       Годы летят, и завтра ему исполняется двадцать восемь. Скучает ли он все еще?       Ну…       Он просто не ждет. Возможно, это предательство, но он даже не знает, жив ли Изуку сейчас. Город все еще чужой, дыра в сердце все еще переодически побаливает, однако фотографии, которые он намерено перестал просматривать еще год назад, все еще хранятся где-то в шкафу.       Почти три месяца назад Придурок сильно заболел, и Кацуки остался совсем один в своей квартире. Просто, блять, ебаный январь забрал у него все, что он так любил.       Но он старается… старается быть лучше каждый день. Порой тоска, превратившаяся в огромного бесчувственного монстра, сжирает, а воспоминания о близких всплывают во сне.       Зато он стал чаще навещать родителей, боясь, что он и их может потерять. Возможно, это паранойя и Кацуки сходит с ума. Возможно, в какой-то степени он прав.       Ладно, ему-то, впрочем, нужно просто выспаться, потому что завтра намечается тяжелый день: сначала он съездит к родителям, потом придут друзья, а для них нужно еще много чего приготовить… в общем, заботы.       Так что он засыпает примерно в одиннадцать вечера, не подозревая, что вряд ли сможет выспаться сегодня.       Во сне он снова с Придурком и Деку, снова весной, снова на той же лавке под сакурой. Он почти ощущает чужую руку и, кажется, вот-вот прикоснется к губам, даже если едва ли видит лица.       Всё такое белое…       И сердце… сердце Изуку так громко стучит. Или это его собственное? Не важно, он просто не хочет просыпаться.       Однако он все равно вздрагивает. Стук… оказывается, кто-то стучит в дверь. Маленькие электронные часы на тумбочке показывают четыре часа утра. Возможно, открывать сейчас опасно, и ему не стоит делать этого, только вот рука, словно сама по себе, уже тянется к дверному замку. Как он вообще оказался в коридоре?       Сквозь щель проникает противный желтый свет с подъезда, и…       — К-каччан…       Кацуки не может говорить. Хочет, но не может. Никогда прежде во сне он не слышал его голоса, но… теперь это что-то особенное.       — С днем рождения, Каччан, — он исходит на шепот, — извини… прости меня. Прошло два с половиной года. Мне так жаль… все в порядке, если ты уже в отношениях или злишься…       — Что? — впервые он может говорить. — О. Блять. Стой… Изуку, черт тебя дери, опять ты мне снишься.       — Что?       Они стоят в молчании около десяти секунд, после чего Кацуки чувствует всё такую же мягкую руку на своей. Изуку проходит в комнату и, блять, включает ебаный свет. Он, блять, помнит.       Он, блять, все такой же красивый…       — Это… это правда ты? Ты вернулся?       Изуку приобрел несколько новых морщинок, его темно-зеленые кудри отросли до плеч, однако улыбка осталась самой доброй и нежной на свете. На щеке теперь красуется невесть откуда взявшийся шрам, хотя… на руках они у него смолоду. И все равно Кацуки обязательно спросит.       — Да… я дома, Каччан, — он почти набрасывается на Кацуки и, не стыдясь собственных слез, укутывается в изгиб такой родной крепкой шеи. Тот стискивает его в объятиях, чмокая макушку, поднимает лицо и расцеловывает каждый сантиметр.       — Изуку… Изуку, Изуку, Изуку… ты не снишься мне? Правда нет?       Пухлые губы превращаются в тонкую полоску. Смотря прямо в янтарные глаза, Изуку машет в отрицании головой.       Кацуки мысленно ловит каждую каплю, скатившуюся с веснушчатых щек.       Он не до конца понимает, что происходит, но в одном он уверен на все сто процентов — Изуку в его руках. Он дома, целый и невредимый, улыбается сквозь рыдания. Кацуки — нет смысла отрицать — тоже.       — Я… я, блять, так скучал, Изуку, — он смотрит вниз, на Деку, легко поглаживая скулу ладонью, — где ты был? Что с тобой было? Ты… ты останешься?       — Я останусь, Каччан. Навсегда.       Спустя два с половиной года с исчезновения человека, имя которого Кацуки должен был забыть, но сущность которого он вспоминал каждую секунду, они, наконец, вместе. И они, наконец, сплетаются в поцелуе.       Изуку чуть привстает на носочки, обвивая широкую шею руками, и в наслаждении закрывает глаза. Они помнят вкус, запах, цвет — всё. Пустота в душе Кацуки зарастает, и там прорастают весенние цветы. Все вокруг сгорает ярким пламенем, прошлое тлеет, но это… были просто временные трудности, не так ли?       — Навсегда…