Это дно я разделю с тобой

Усталость поглощала, мелкая дрожь пробивала тело, суставы неприятно сводило: каждое действие приводило к новым отвратительным ощущениям. Илья сам не понял, как оказался в этой комнате. Тело неподвижно лежало в полутемном помещении, на диване, впитавшем слишком многое за сегодня. Скорее всего, на коже останется невидимый след грязи, который будет отзываться зудом, но сейчас это мало его беспокоило. Головная боль заставляла глаза мокнуть, солёная жидкость размывала обзор и неприятно щипала, воспринимать что-либо на слух тоже не представлялось возможным. По ощущениям каждый звук отдавался глухим эхом, заполняющим всю черепную коробку, и, отталкиваясь от еë стенок, так и не находил выхода, оставаясь тяжëлым осадком где-то у висков. Первая мысль проскочила в звенящей от усталости голове: ещё один несчастный день прожит. Это означало, что дата снова сменилась в календаре, список пополнился ещё одним днём запоя, а смерть немного приблизила своё появление. Тревожные мысли начали окутывать изможденное тело и разум. Они уже не казались такими пугающими, ведь вопросы о собственной ничтожности Коряков задавал себе каждый день. И каждый чёртов день ответов не находилось, появлялись лишь всë новые и новые причины для самобичевания. Шёл уже пятый год, как он ведëт своë ничтожное существование на грани нищеты. Пять лет своей жизни практически каждый день Илья напивается в усмерть, постепенно убивая свой организм. Это сводило с ума, это шокировало сознание каждый раз, но это было правдой, неизменным фактом. Фактом того, что когда-то искренний, добродушный и упёртый юноша с огромными амбициями на жизнь, готовый ко всем трудностям и озарявший мир своей по-детски наивной добротой, не сумевший вернуться к своему энтузиазму и желанию покорять мир, убитый горем и испуганный ответственностью за свою оставшуюся семью, сдался. Это хрупкое создание не смогло найти верных путей решения, не нашло сил отучиться или найти достойную работу – он просто опустился на дно; на дно беспорядочного, грешного, грязного, пугающего и гниющего существования. Он выбрал самый лёгкий путь: просто забыться, просто больше не существовать как личность, сдаться и погрязнуть в этой грязи, в наркотиках и беспорядочных связях, чтобы не было и малейшего шанса выбраться и стать лучше. К сожалению, так не получилось: угнетающие размышления о возможности что-то исправить, посещали голову регулярно. Каждый вечер в мозг закрадывалась мысль о том, что всё могло быть лучше, и что он сам своими руками испортил себе жизнь. Забыться не получилось, умереть как личность тоже, моральные принципы и устои, заложенные в нëм с детства, напоминали о себе и заставляли давиться слезами в полутемном помещении притона, на диване, впитавшем слишком многое. На диване, на котором минут сорок назад его могли бы накурить, на котором он и проебывает всю свою никчёмную жизнь, который и олицетворяет всю уебищность его судьбы. Здесь он лежит с обессилено сомкнутыми веками, из-под которых горячими каплями льются слезы, неприятно обжигая лицо. Именно здесь он сдерживает ком в горле, который хочет вырваться громким воем. Именно здесь он хочет однажды вскрыться и закончить всë это. Именно здесь. Вдруг помещение озаряет свет из коридора, слышится стук обуви о пол и лёгкий скрип двери. – Солнце, ты тут? – родной голос касается ушей. Этот прокуренный, гнусавый, уставший шепот Коряков узнает из тысячи. Узнаёт по малейшему звуку. Слишком многое этот голос говорил. Слишком многое в жизни Ильи зависело от этого голоса. Слишком важные решения этот голос помогал принять. Слишком часто этот голос говорил слова поддержки и спасал от петли. И слишком многое для Ильи этот голос значил. Тревожный поток мыслей останавливается, неподъемные до этого веки приоткрываются и наблюдают, пожалуй, самую приятную картину за этот день: на проходе стоит Даня, черты лица которого уже давно потеряли свою свежесть. Мягкие рыжие волосы, отражающие тёплое освещение коридора, под вечер немного сбились в клоки. Наспех накинутая футболка, местами мятая и испачканная то ли пролитым алкоголем, то ли обычной водой, приятно облегала тело Кашина. Из-за очевидной истасканности футболки, отверстие для головы было растянуто и оголяло мускулиную шею с ключицами, которые приковывали взгляд Корякова. Глаза стоящего на удивление были трезвы. Даня выглядел измотанным, уставшим и помятым, но как же он был очарователен во всём этом. Он, кажется, светился своей мягкой улыбкой и, внушая спокойствие тёплым взглядом, решал все проблемы. Не успев опомниться, Коряков уже ощущает тело рядом. Выглядел Илья жалко: ручейки слез, продолжавшиеся течь по щекам, опухшие болезненно красные глаза, глубокие впадины под ними, слипшиеся в пучки ресницы, исхудавшее лицо, на котором противной россыпью красовались родинки. Илья был убежден, что выглядит мерзко. Резкая мысль об этом заставила отвернуться и скрыть лицо в подушках. Было стыдно смотреть в лицо Дане, было стыдно смотреть в лицо человеку, который пытается помочь и спасти, несет радость в жизнь других и, несмотря на все жизненные трудности, остается светлым человеком. Было ужасно стыдно осознавать, что на фоне его Илья – ебаный нытик, не готовый принять своë состояние, свою жизнь и себя и просто чмо, которое не может справиться со своими эмоциями; конченая эгоистичная тварь, думающая только о себе и своем состоянии и не способная даже принять помощь от другого, с каждым разом лишь напиваясь вновь и разочаровывая единственного человека, которому дорог. Поток оскорблений в голове прервало чужое касание. Голову лёгким движением подняли за подбородок и заставили посмотреть в глаза. Илья не мог проигнорировать этот жест и поднялся на локтях, внимательно смотря в голубые глаза напротив. В них не было упрёка, отвращения, брезгливости – не было ничего, что, по своему мнению, юноша заслуживал. Там была лишь жалость, перебивающаяся усталостью, и холодный взгляд, манящий своим спокойствием. От зрительного контакта спокойнее не стало. Илья резко зажмурился, желая ослепнуть. Он не хотел видеть этот взгляд. Этот уставший, изможденный, полный жалости и сочувствия взор. Он не хотел надоедать любимому человеку, он не хотел, чтобы Даня удручал себя беспокойством. Илья считал, что недостоин. Он просто не имеет права на поддержку и любовь. Он считал себя последней тварью, которую должны забить, а не смотреть с такой искренней нежностью, не должны проявлять к нему сочувствия, не должны… Илья чувствует как его щёк мягко коснулись губы. Через несколько мгновений он ощущает ещë несколько прикосновений. Даня выцеловывал каждую слезинку, катившуюся по опухшей коже. Каждую капельку он нежно смахивал и, словно залечивая болезненный след, покрывал это место поцелуем. Тёплые руки обхватили лицо для удобства и поглаживали успокаивающими движениями горячую кожу, растирая успевшую накопиться влагу. Спокойствие медленно обволакивало тело, постепенно овладевая им. Мысли о ничтожности отступали, освобождая голову: сейчас в ней находилось приятная пустота, не хотелось думать ни о чем, хотелось лишь больше ощущать. Илья отдался этому моменту и расчистил разум, наконец немного приоткрыв глаза. Тело напротив отреагировало на это незамедлительно, тут же невесомо впиваясь в распухшие губы и отстраняясь. Как только родные руки покинули своё место, тревога резко овладела Ильëй: он мгновенно преодолел переход из горизонтального положения, хватаясь за плечи партнёра и крепко прижимаясь к телу. Уткнувшись носом куда то в ключицу, пачкая соплями и без того измученную футболку, Коряков тихо проскулил. – Умоляю, останься. В ответ он услышал смешок. Руки коснулись лопаток и широкими движениями стали разглаживать ткань на спине. Время тянулось долго, каждое прикосновение отдавалось приятным ощущением внутри; собственная никчемность сейчас мало интересовала; тепло от рядом сидящего человека медленно расплывалось по кровяным сосудам и заставляло снова ощутить жизнь, вновь обрести еë смысл, хоть ненадолго. Левая рука старшего мягко зарылась в чёрные волосы на макушке и, немного приподняв чужую голову с плеча, Даня нежно поцеловал парня в лоб. – Я никуда никогда не уйду. Я на этом дне с тобой до конца.