Луна, успокой меня

В кабинет робко зашел Саша. Он опоздал на урок. История — самый сложный предмет для парня, ее изучение давалось ему с огромным трудом. На этот предмет он тратил по несколько часов, а запоминал, дай бог, только половину. Может, все дело было в нем, а может… — Извините за опоздание… — Прорезался тихий голос. Парнишка зашел в кабинет, закрывая за собою дверь. Виктор Сергеевич приспустил очки, его лицо выражало стальное спокойствие. — Садись. — Тон был невозмутим. Саша быстро прошел к своему месту и уселся за третью парту третьего ряда, того, что стоял у стены. Одноклассница окатила его пренебрежительным взглядом и повернула голову на более значимый объект, а именно на учителя. Саша выложил тетрадь с пеналом на стол и, пододвинувшись, принялся ждать. Ждать того, что его, скорее всего, сейчас вызовут к доске. Что он выйдет и не ответит. Всего этого парень и ожидал, но случилось совсем не то, к чему он готовился. Виктор Сергеевич, что странно, относился к ученику с большим пониманием. Цветкова это, конечно, не могло не радовать, но от допроса у доски, даже будучи круглым отличником, еще никто не убегал. Учитель дождался, пока в классе наступит тишина и, достав журнал, тот быстренько пробежался по списку, отмечая присутствующих, после, поднявшись с мягкого стула на колесиках, включил проектор, вальяжно садясь назад. — Так-с. Есть желающие выйти к доске по домашнему заданию? Данный вопрос всегда имел риторический характер, ведь обычно руку тянули от силы два-три человека, те, которые были готовы к уроку почти всегда. Сейчас же рук не было совсем. Хмыкнув, Виктор легко улыбнулся, — тогда… Как обычно, по списку. Глаза постепенно плыли вниз по инициалам детей, и взгляд пал на уже «излюбленного» ученика. — Александр. — Историк оторвал взгляд от журнала и окинул им ученика. — История такая же, как и в прошлой четверти... Выходи, рассказывай, что знаешь по новой теме, чтобы я хоть три тебе поставил. — Выжидающе произнес преподаватель, хлопнув журналом, надеясь, что Саша готовился. Ученик нехотя поднялся из-за парты, в пару не самых уверенных шагов подходя к доске. На лице была гримаса полной растерянности, он выглядел напряженным. — Наполеон Бонапарт родился в 1769 году… — начал тот. Взгляд метался, было невыносимо страшно. Отовсюду слышался шепот одноклассников, которые, по всей видимости, не уважали ни себя, ни стоящего у доски.Сжав руки в кулаки, Саша вскинул встревоженный взгляд на преподавателя. Не увидев в нем спасения, парень, углубляясь в рассказ, продолжил: —Это полководец, заложивший основы современного французского государства. Один из наиболее выдающихся деятелей в истории запада...— С каждой буквой голос становился все неувереннее. Саша вообще считал, что пора запретить пытатьучеников так, у доски. Лучше бы он написал тест по этой теме, без проблем получив хотя бы тройку, а так… Виктор наблюдал за парнем, вновь замечая, как сильно он нервничает, хоть то было не удивительно — если он продолжит сидеть с такой миной, словно готов убить за малейшую оплошность, другой реакции и не будет. —Мг… Молодец, скажи, в каком году он стал правителем Франции и назови мне парочку введённых им реформ, и поставлю 4.— Тот взглянул прямо в растерянные глаза ученика, что словно вот-вот заплачет, после окинул им класс, который явно не давал ученику сосередоточиться на пересказе. —Из-за вас я не могу человека у доски принять, ну-ка тихо! Громов, следующий пойдешь, вижу, что хочешь. — Класс оторопело замолк. Саша тяжело выдохнул, переводя дух, после принялсяотвечать. — Он стал правителем в…1804 году, — Совсем робко промямлил тот, словно вопрошая, а не отвечая на заданный ему вопрос, — из реформ... была введена новая монета, — Саша хотел спокойно потереть глаза руками, которые всегда дрожали от нервов, но бестолочи, смотрящие на это «представление», начали вновь наводить суматоху. Похоже, все подумали, что ученик готов заплакать. Убрав руки от лица, Саша сложил их в замок, — свобода, равенство, собственность...— Кратко ответил второй, а глаза действительно намокли. Он хотел получить заслуженную три, может, четыре и сесть обратно.Виктор чувствовал, что с каждой секундой обстановка в классе накалялась. Началось все с ехидных выражений лиц учеников, плавно перерастающих в открытые насмешки. Это лишь сильнее разжигали желание повысить голос на класс, но мужчина старался держать себя в руках, преподаватель, как-никак. Проблемы с удержанием агрессии мешали историку усидеть на месте. Саша же чувствовал, что сейчас либо он расплачется, либо Виктор придет в ярость. Резкий удар по столу прервал галдёж. Наконец, ощутив воцарившую в кабинете тишину, учитель направил взгляд на зашуганного беднягу у доски. Лицо выражало полное соболезнование и сострадание к отвечающему. Виктор тяжело выдохнул, поворачиваясь к журналу. — Саш, пока ставлю тебе точку. Я вижу, что ты готовился. Подойди после уроков и пересдай.— Тот оглядел еще более раздражённым взглядом класс — все сидели молча. Цветков с облечением уселся обратно за парту. На лице застыла неизвестная ныне эмоция. Ему было, с одной стороны, и противно от поведения своих одноклассников, а с другой обидно, что все так о нем отзываются. Чем он то заслужил? Сжавшись на краю парты, Саша поймал еще один взгляд учителя на себе, все такой же обеспокоенный. Цветков открыл тетрадь и стал записывать тему урока. Все же, с течением времени, на душе стало спокойнее. Мысль о том, что он после уроков все хорошо расскажет прельщала. Остальные уроки пролетели почти незаметно для обоих — Виктор принял еще три класса, а после занялся проверкой нескончаемых тетрадок по истории и обществознанию, а Сашу, благо, больше ни на каком уроке не спрашивали, все шло, как по маслу. Виктор Сергеевич, как и обещал, терпеливо ждал ученика, теша надежду, что он все-таки придёт. Скрип двери заставил оторвать взгляд от очередной тетради, отложить ручку и направить внимание на вошедшего. В проеме показался Саша, который неуверенно засеменил вглубь класса. Он выглядел поникшим, словно с ним стряслось что-то крайне серьезное. Виктор постарался войти в положение, мысленно отмечая для себя обходиться с учеником помягче. Цветков прошел до первой парты, которая стояла напротив учительского стола, и оперся об нее руками. —Александр…— Протянул преподаватель вдумчиво, откладывая тетрадь, лежащую у него под носом. —Давай все то же, о чем я спрашивал на уроке, только увереннее, — Он направил взгляд на стушевавшегося паренька. Помявшись, Цветков начал. Голос был все таким же тихим, но ответ показался учителю более уверенным. Конечно, это не могло не вызвать у историка улыбку. Уголки губ приподнялись вверх, выражая удивление и поддержку. Он внимательно слушал, стараясь даже не шевелиться. Саша, в итоге, рассказал все складно, без запинок, совсем не так, как лепетал у доски. Тот завершил свой рассказ и с надеждой посмотрел на историка, которому, тем временем, становилось невыносимо грустно от того, насколько же паренек зашуганный. Всем видом он выдавал полнейшую неуверенность в себе и знаниях, начиная от дрожащих при ответе, да и в целом, руках, заканчивая поблескивающими, полными страхом и слез глазами. — На первый раз поставлю пять, можешь идти. Сашу радовало, что учитель с пониманием относился к нему и дал шанс. Поблагодарив, он покинул кабинет с полный облегчения. Все-таки, Цветков мог, особенно когда ему не мешают. Вообще было довольно странно, почему программа девятого класса не хотела ровно ложиться в голове у Сашки. Наполеон, который должен был запомниться собой, бравыми делами и проступками, ведь и вправду был довольно нашумевшим правителем. Из- за того, что в прошлом году истории у их класса совсем не было, (хоть виноваты были в этом исключительно ученики школы) Саша совсем позабыл, что такое учить. Точно такая же ситуация складывалась и по другому,еще более сложному предмету, где ты уже не сможешь выкрутиться, если не знаешь точно, от корки до корки — Обществознание. Оно для парня казалось монотонным и назойливым, даже если бы перед ним встал выбор между десятью уроками истории или же одним обществознания, то он, даже не задумываясь, выбрал бы первый вариант, хоть такого выбора ему явно никто не оставит. По возращению домой, Виктор привел себя в порядок, уселся за стол с чашкой кофе и его «любимыми», ненаглядными тетрадями. Не так давно ученики писали диктант, который Виктор специально сделал непростительно легким, но даже так нашлись индивиды, получившие двойку. Саша, к сожалению, исключением не был. Нервы нервами, сочувствие сочувствием, но Москва слезам не верит. Такое наплевательскоеотношение к его предмету вновь подрывало отношение к ученикам. — Я специально сделал все легче, но они даже это написать не могут! — работа учителя сейчас как никогда казалась недооцененой. Преподаватели тратили на одну только проверку тетрадей столько сил и времени, за неделю мало кто столько выполняет, а зарплата совсем небольшая, нервов ты тратил много, особенно, если работаешь с классом, как Сашин 10В. Его ненавидели абсолютно все учителя. О боже, то была мана небесная, если у них по какой-то причине могли отменить урок, или, допустим, тот же Громов или Коля, грёбаные язвы, не пожаловали бы на занятие. Впрочем, Виктор был полностью согласен с мнениями учителей, особенно после сегодняшнего происшествия. Проверив остаток тетрадей, тот блаженно отодвинул их на край стола и отправился на боковую, ведь часах уже бил 12 час ночи, обычно в такое время историк и засыпал. Устроившись удобнее под одеялом, которое отчаянно согревало его в дни, когда отопления совсем не было, он закрыл глаза. В голове все мысли были лишь о маме. В последнее время она совсем плохо себя чувствовала. Саша же лег гораздо позднее — проклятые каникулы сбили брюнету весь режим! Отсидев за домашней работой до поздна, он все таки соизволил лечь спать. Оставалосьнадеятся, что завтра на перемене будет время доделать домашку. Так происходило почти всегда: из какого-нибудь подслушанного разговора он узнавал, к примеру, что по физике заданно три номера, а не два, после чего сидел и решал их прямо под дверью физика, совсем этого не стесняясь. Дни так и протекали: учеба-работа-дом. Дни, которые до жути были похожи на один. Оставалось лишь тешить малую надежду на новыекраски, на нового человека, что внес бы их. С такими мыслями Саша погрузился в сон. На следующий день в школе произошла настоящая трагедия. Коля, который ранее уже ломал вещи, (и не только Цветкову) решил вновь повторить свои действия. Дело произошло так: Саша, как обычно, сидел на диванчике рядом с кабинетом химии и внимательно вчитывался в записи, похоже, учил. Еще утром он увидел свою заслуженную двойку, решив не тянуть до последнего, и исправить ее завтра прямо на уроке. Рядом с ним стоял его верный рюкзак черного цвета, который пережил не меньше, чем сам его обладатель. На рюкзак были положены большие наушники. Те были единственными и любимыми у Цветкова, ими он безумно дорожил. Ключевое слово «были». К нему подошел Коля, раздолбай, который достал абсолютно весь класс. Он вел себя ужасно и явно отставал по развитию от других ребят. Открыто и совсем не скрывая своих намерений, он схватил черные наушники с рюкзака и подбежал к Громову, вручая Никите краденный «трофей». Саша возмущенно поднялся, положив тетрадь мягкий диванчик, где сидел, и направился в сторону Никиты, который пытался впихнуть наушники обратно Морозову, на что тот отнекивался, делая вид, будто это вовсе не он и стащил. Хоть Никита и являлся главным хулиганом, который обычно и творил всякую дичь, с Колей он не хотел иметь совсем никакого дела. Саша не успел дойти до места происходящего, Коля резко дернул наушники так, что часть, которая соединяла ободок и чашу была резко с корнем вырвана. Оголенные, порванные провода слегка искрились. Громов впихнул остатки техники в руки Морозова и поспешил скрыться с места «преступления». Саша же остановился на месте, в глазах проблеснуло глубокое разочарование. — Мои наушники… —Прошептал второй себе под нос. Они имели для парня огромное значение. Когда папа подарил их, они стали последним подарком от отца перед его гибелью. Подойдя к Коле, он с силой забрал наушники и сел обратно на «свое место». Виновник ситуации не успел и слова уронить, как получил в свою сторону самые неодобрительные взгляды собственных одноклассников, от которых, кстати, Саша подобной реакции вообще не ожидал. Лицемерные же гады. Цветков был крайне опечален всей ситуацией, это, наверное, даже не сможет сравниться с появившейся недавно в дневнике двойкой за чертверть. Настолько расстроенно он себя еще, будто, никогда не чувствовал. Ему еле как удалось сдержать слезы, в надежде на то, что это можно хоть как то исправить, он осторожно убрал остатки наушников в портфель и отправился на химию. Все выученное испарилось. Теперь все мысли в голове были только о поломке и Коле. Шестое чувство подсказывало, что судьба даст отомстить за все его проделки. Коля еще получит свое, рано или поздно. Весь оставшийся день паренек сидел как на иголках, хотелось поскорее обратится в ремонт и спросить, возможно ли исправление поломки. После школы Цветков сразу же побежал в мастерскую, находящуюся где-то в подвале за его домом. К большому сожалению, Саше отказали, сказав, что наушники починить будет очень сложно и вряд ли возможно. Для Цветкова это были самые уютные наушники, которые не давали его ушам замерзнуть зимой, имели приятный глазу матовый оттенок, и он мог наслаждаться музыкой, не боясь, что ее кто-то услышит, они, будто, стали уже частью его самого. Опечаленный такой новостью, он направился домой. Настроение было ужасным, Саша боялся, что такими темпами он отпустит руки. Для Виктора этот день был особенно сложен. Ломка. Желание выкурить сигарету тревожило учителя с самого утра. Терпение постепенно истощилось. Прожить четыре дня без сигареты в зубах стало пыткой, ведь она успокаивала, не позволяя срываться на учеников. Сейчас же другого способа успокоения найти он не мог. Решив, что так будет лучше, учитель открыл журнал и стал спрашивать всех тех, у кого выходил плохой балл. За весь урок место около доски посетило около пятнадцати человек. Урок окончился неплохим результатом: две тройки, несколько пятерок, все остальные, благо, четверки. Отпустив последний класс домой, он усмехнулся с того, как дети в спешке вывалились из кабинета, словно бежали из погорелого здания. Мнение учеников по поводу учителя разнилось. Некоторые считали, что историк, хоть иногда и срывается, как сейчас, хороший преподаватель, и на его уроках интересно, а главное не хочется спать, как, допустим, на уроках биологии. Вторая же половина думала иначе. Наверное, если бы не допросы у доски, Виктору бы цены не было. Покинул школу преподаватель поздно вечером. На улице дул ветер, поднимая свежий снег, что недавно лег на землю, и раздувал его. Мороз щипал нос с лицом, словно издеваясь над прохожими. Виктор ускорил темп так, что до дома дошел гораздо быстрее, чем-когда либо. Ближе к одиннадцати вечера пара стопок тетрадей покоилась в рюкзаке, все остальные же нашли свое место на подоконнике в спальной. Поднявшись из-за стола, Виктор с облегчением освободился от неудобной позы. Шею, поясницу и спину безбожно ломило, это был еще один минус работы учителем. Горячая вода, льющаяся из душа вода, обволакивала тело приятным жаром, заставляя принять кожу румяновый оттенок. Горячий душ расслаблял и подготавливал Виктора к более крепкому сну. Такая простая вещь могла расслабить организм примерно как и сигарета, но эффект все же не тот. После водных процедур мужчина закутался в черный халат, надевая на ноги тапочки. Покинув комнатушку, откуда белыми клубками повалил дым. Тот лег спать спокойным, ведь все дела, запланированные на этот день сделаны и можно спать со спокойной душой. Саша сидел за обществознанием. Он подпер своими руками голову, устало нависнувшую над тетрадкой, лежащей перед его носом. Он вслух проговаривал каждое определение, что очень неохотно укладывалось в его голове. Вместо обществознания было бы резоннее лечь поспать, что Цветков сделать не мог, иначе завтра опять опозорится у доски и получит очередную "два". Такие мысли мотивировали парня добить начатое до конца и было уже все равно, сколько еще времени он на это потратит. Улегся спать тот абсолютно вымотанный, в голове будто сделали гениральную уборку, специально, чтобы он перестал сопротивляться и лег отдыхать. Что будет завтра, остается загадкой. Оставалось тешить надежду на то, что Виктор Сергеевич вновь над ним сжалится, или сжалится судьба, хотя от нее этого вряд ли дождешься.