Мерзко

      Олег несколько секунд колеблется перед железной массивной дверью, прежде чем войти. Пытается сделать глубокий вдох, но тут же заходится кашлем, почти сгибаясь пополам от боли. Надо будет в очередной раз закинуться обезболами. Он теперь без них никак не может — списанный в утиль солдат.       Кое-как отдышавшись, Олег вставляет ключ в замочную скважину, проворачивая его и толкая дверь. Входит в подвальную комнату, где его взгляд сразу приковывает фигура Разумовского. Тот лежит в углу, свернувшись на худом матрасе, и непонятно, спит он или просто бредит, опять провалившись в свой личный ад — хотя ад у него теперь и во сне, и на яву. Ад цикличен, но Волков видит лишь хаотично бегающие под закрытыми веками глаза. Олег должен всучить ему очередную порцию таблеток, но он просто стоит, опёршись здоровым плечом о дверной косяк, и молча смотрит. Сейчас этот рыжий псих выглядит почти безобидно, почти жалко, но Волков запрещает себе расслабляться рядом с ним хотя бы на секунду. Разумовский — его личное воплощение ночных кошмаров, его болевая точка, его палач. Олег не знает, зачем вернулся, зачем спас его, почему не выбрал спокойную мирную жизнь. Эти вопросы мучают его с самого начала пребывания здесь, но ответов он так и не нашёл. Казалось, что-то важное раз за разом ускользает из его рук — из его дрожащих, слабых теперь рук. Удача любит безрассудных, но Олег знает, что однажды она его подведёт. Возможно, уже подвела.       Разумовский приходит в себя через пару минут. Бегает бешено глазами по комнате — хотя в ней, кроме матраса, батареи и голых каменных стен, ничего нет, — его взгляд замирает на Олеге. Сергей тут же забивается ещё глубже в угол, начинает дрожать и плакать. Он давит в себе всхлипы, а Волков понимает, что Разумовский опять впадает в истерику. Олег всегда знал, как справляться с его припадками. Раньше знал — до того, как его кинули в мясорубку и хорошенько в ней прокрутили. Теперь ему и не надо этого знать.       Волков всё так же стоит в проходе, не двигается, молча наблюдая. Лицо Разумовского местами покрылось красными пятнами, рот некрасиво кривится, из носа тянется ниточка мутно-прозрачных соплей. Он то ли пытается закрыть лицо руками, то ли стереть слёзы — но на деле просто размазывает их вместе с соплями по лицу, пачкая вдобавок одежду и немного волосы. Его волосы, некогда горящие медью рыжие волосы, теперь выцвели и свалялись в непонятно-лохматое нечто, закрывающее отчасти лицо.       Раньше, будучи ещё молодым и неполоманным — детдомовским наивным мальчишкой, студентом или солдатом-срочником — он бы обнял Разумовского, убаюкал в своих тогда ещё крепких руках, успокоил бы. Расцеловал бы его лицо, руки, всего бы расцеловал, помог умыться, переодеться, да всё сделал бы, но не отпустил. Да что там, какие-то жалкие несколько месяцев назад, в проклятой трижды Венеции, глядя на чужие дрожащие руки, он не хотел оставлять, он… Его передёргивает, и Олег гонит от себя эти мысли, как можно дальше.       Теперь он смотрит на рыдающего Разумовского и чувствует, что ему… мерзко. До тошноты противно смотреть на его кривящееся лицо, его слёзы вперемешку со слюнями и соплями, его грязные, засалившиеся волосы, — хотя после всего, что он пережил, чувство брезгливости уже давно должно было атрофироваться. До клетки с удушающим ошейником он действительно так думал.       Волков помнит, как однажды на задании, в Сирии, весь его отряд убили. Солдаты его молодые ещё были, зелёные совсем — Олег знал, что в пекле у них нет шансов, но тогда это мало кого волновало. Волкова ранили. Он лежал под палящими лучами пустыни в яме с трупами некогда боевых товарищей — теперь просто кусками гниющего мяса — и чувствовал, как его собственная рана начинает гноиться. Запах стоял ужасный, сознание мутилось. Он медленно умирал, а перед глазами — он готов поклясться, что видел — мельтешил Серёжа — не эксцентричный молодой миллионер, а детдомовский угловатый, несуразный немного, мальчишка. В опасной близости то и дело раздавались взрывы, и Волков уже смирился со своей смертью, но каким-то чудом выжил. Зачем-то выжил.       Даже тогда Олегу не было так паршиво, как сейчас. Та яма с лежащими в ней трупами раньше часто приходила ему в кошмарах, но не теперь. Теперь в своих кошмарах он видит лишь янтарно-жёлтые, отливающие золотом, глаза и дуло пистолета, направленное на него.       — Олег, прости меня… Прости… — срывающимся голосом шепчет Разумовский, кажется, немного отошедший от истерики и осознавший себя.       Волков переводит на него взгляд. Что-то всё-таки колет и сжимается у него внутри, что-то, что тянет его вниз, к земле. Он отлипает от дверного косяка и делает небольшой шаг вперёд. Глаза у Сергея голубые, но они, кажется, тоже посерели на несколько оттенков по сравнению с прежним. Судя по тому, как его трясёт, Олег предвидит, что вот-вот Разумовского накроет второй волной истерики. Надо сходить наверх за таблетками.       Потеряв сначала родителей, а потом и бабушку, Волков пообещал себе больше никогда не привязываться к людям, потому что понял, как больно их терять. С того момента он нарушил собственное обещание лишь один раз — почти сразу после попадания в детский дом. Почти сразу, как увидел рыжеволосого парня, над которым издевались хулиганы. Господи, как же дорого ему обошлось нарушенное обещание.       — Олег! — рвано вскрикивает Разумовский.       Он был прав, Сергей снова скатился в бездумные рыдания, даже попытался подползти к Волкову — но Разумовский прикован ногой к батарее, цепь слишком короткая, а стоит Олег слишком далеко. Сергей оставляет свои попытки достать до него и просто садится на полу, опустив голову вниз.       Волков оборачивается в сторону двери, собираясь всё-таки подняться наверх, но его прерывает тихий шёпот, раздавшийся позади:       — Олег, пожалуйста.       Он вопросительно смотрит на Разумовского, в глазах которого всё ещё почти нет осознанности — мозг затуманен истерикой, побочками от таблеток и общей усталостью.       — Олег, пожалуйста, — шепчет он дрожащим голосом, — убей меня. Я так больше не могу.       Он снова рыдает, закрыв лицо руками. Волков замирает. Рука неосознанно ложится на кобуру — он с пистолетом не расстаётся даже во время сна, даром, что даже в десятку теперь не попадёт. Олег думает. Может, так действительно будет лучше? Скольких ещё людей Сергей убьёт, если оклемается и выйдет отсюда? У Волкова у самого руки по локоть в крови, но он никогда не ввязывался в грязные дела. До того, как его нанял Разумовский, не ввязывался. Он сжимает пистолет крепче. Олег понимает, что дело было не в деньгах. Всего один выстрел, и он точно станет свободным. Один только выстрел, и…       Он резко отпускает пистолет.       — Я… — голос еле слышно хрипит, снова хочется закашляться, — принесу таблетки. Тебе полегчает.       Про себя Олег горько усмехается — будто он хотя бы на секунду всерьёз мог задуматься о том, чтобы убить Разумовского. Олег ненавидит себя за это — он не волк, он псина. Грязная, вонючая псина, которую оставили у обочины и уехали, а она всё равно нашла дом, всё равно вернулась.       Надо принести Серёже таблетки.

***

      Мне жаль, что всё сложилось так. Но быть с тобой всё равно лучше, чем находиться в безмолвной вечности, сидя на обломках разрушенного мира. Ты — молчишь, я — давно сошёл с ума от ужасов собственного воображения. Вместе мы смотримся вполне неплохо, со стороны даже отдалённо похожи на себя прежних. Ты — спокоен, я — воплощение твоих ночных кошмаров. Люди умирают каждый день, а мы чем хуже? Но ты — живой, я — держусь за тебя, как за единственный путь к спасению. Мы оба пусты, но всё же заполняем пустоту друг друга. Ты — сломан, я — не уверен, был ли когда-то целым. Я знаю, это я сломал тебя, но моё сожаление уже тебя не излечит.       Ты — любишь меня, я — прижимаюсь к твоей крепкой израненной груди.