жар обретенного слова

      Томный вечер. Приглушённый жёлтый свет в комнате с цветочным орнаментом на стенах. Черный пластмассовый квадратик сигнализации светится белыми кнопками. Двери, вообще-то, заперты — и не на замок или на ключ, а на дорогую электронную систему. Только никому и в голову не придет отсюда бежать.       Марфа Петровна садится на пол у кресла, заглядывая Дуне в глаза снизу вверх.       — И конечно, каждую минуту он раздавленный падает ниц перед твоим целомудрием, — Марфа Петровна кладет ладонь на внутреннюю сторону бедра и медленно, плавно ведёт вверх. Дуня отводит взгляд, напряжённо вжимается в спинку кресла, но — что же это такое — ноги, пусть и едва заметно, раздвигает. Марфа Петровна сжимает мягкую кожу сквозь грубую ткань джинс.       — И, конечно же, каждую минуту он раздавлен — продолжает она, аккуратно смачивая палец вином, — и, конечно же, ко всем другим, включая меня, питал он лишь низкую страсть — она нежно обводит контур дуниных губ. Дунечка помаду не носит, скромница, а такие вообще-то черты лица красивые, такие выразительные.       Дуня дрожит, почти трясется, едва не плачет — всё слово в слово, один в один, всё, как он ей говорил, как обещал, и всё — один сплошной обман, подлость и низость. Поверить не может, что вот так ее, как дурочку, обвели вокруг пальца, а она и рада.       — Что вы делаете?.. — шепчет напуганно, а сама, вопреки своим словам, когда Марфа отнимает палец, как под гипнозом тянется, тянется за ним губами, будто хочет поймать.       — «И только к тебе я высочайше чувствую» — цитирует хозяйка, и облизывает палец сама, неразрывно глядя Дуне в глаза.       Она встаёт и отходит к столику. Дуня закрывает глаза — стыдно, стыдно, так глупо попасться, так нелепо, так жалко.       — А ты сопротивлялась. Как ты сопротивлялась! — Марфа змеиным движением наклоняется над девочкой.       — Что там? Слёзки? Опять? — усмехается она, — Браво!       Ведёт пальцами по плечу, по шее, ласково гладит по щеке, направляя голову. И Дуня сама открывает рот, ещё не видя, что её поцелуют, заранее позволяя хозяйке впиться в неё.       — И губка нижняя как припухла…       Марфа Петровна набрасывается на Дуню, не то что целует — кусает, и та обхватывает рукой ее шею, зарывается пальцами в волосы, лохматит идеальную прическу. И через секунду сама же отталкивает, вскакивает с кресел, как будто не она только что послушно впускала чужой язык в свой рот. И Марфа Петровна понимает:       — Сегодня же пала бы! После именин сегодня же, — она хлопает в ладоши, — праздновал бы победу. Совершенно готова. Вся в собственном соку.       — Я уезжаю, — Дуня пытается держаться смело, дерзко, высокомерно даже, так что добавляет для твердости, — сейчас.       А ручка-то трясется, трясется вино в бокале, и зубки неловко ударяются о стекло, когда Дуня нервно делает глоток. Не выйдет здесь играть по своим правилам, тем более когда даже сама в них не веришь.       — Стоять.       Марфа Петровна медленно подходит к ней, неотрывно глядя в глаза. Дуня трясется, но не может оторвать глаз, как кролик перед удавом — так добыча в последние секунды перед смертью принимает неизбывный закон природы. Девочка отходит от надвигающейся угрозы — шаг назад, ещё шаг — но в итоге утыкается в стоящий сзади диван и, потеряв равновесие, плюхается на него, расплескивая остатки вина из бокала. Бордовая жидкость заливает бежевую рубашечку.       — Ах, вот незадача, — ядовито улыбается Марфа Петровна, наклоняется к дуниному лицу и принимается медленно расстёгивать пуговицы. От близости глаз, близости губ пустой бокал выскальзывает из трясущихся дуниных пальцев и падает на пол, на мягкий ковролин. А по щекам всё слёзки, слёзки, слёзки.       Марфа Петровна видала такие слёзки. Так плачут девочки, которых мама воспитала правильно-правильно: «спасибо», «пожалуйста» и секс только с одним-единственным, после свадьбы, в миссионерской позе, с погашенным светом и под одеялом. Вбила мама в светлую голову. И если девочка сойдёт с правильной, безопасной дорожки, она всех обманет и предаст: маму, брата, бога. Себя?       — Ну куда, куда ты уедешь? От меня, — шипит Марфа Петровна, садится рядом с Дуней, стаскивает с нее рубашку и кидает на пол. Дунечка, конечно, как всегда без лифчика. Для него она, что ли, так одевается? Марфа Петровна ведёт тонкими пальцами по талии, по рёбрам и, поднявшись к груди, крепко сжимает ее.       — Это дьявол меня искушает. Через вас, — шепчет Дуня, зажмурившись, чтобы никуда не смотреть, ничего не видеть, чтобы не было так стыдно. А сама ведь сидит, не убегает, не вырывается. И сердечко в груди часто-часто бьётся — белый кролик. Себя не обманешь. Сколько ни молись, сколько ни бегай, природа берет своё — низменное, человечье — и хочется язык во рту, хочется горячие ладони на голом теле, хочется что-нибудь, что-нибудь, что-нибудь уже…       Марфа Петровна целует Дуню — на губах еще остался винный вкус, как остался и последний вкус невинности, наивности. Конечно, ну конечно Дуня отвечает на поцелуй. Марфа Петровна кусает, оттягивает и снова кусает нижнюю губу, как-то особенно, жарко, так, что девчачье сердце пропускает удар. Разрывает поцелуй, чтобы уложить Дуню спиной на диван.       — Марфа Петровна, не надо…       Дунечка лежит под ней, вся такая заплаканная страдалица. Тушь размазалась, на щеках остались дорожки от слёз, глаза блестят, и взгляд такой жалобный, что только истинный ценитель разглядит там затаенную похоть.       Хозяйка расстёгивает дунины джинсы, и та сама приподнимает бедра, чтобы их снять. Она остаётся в одних трусиках — такая бледная, тонкая, мягкая, совсем беззащитная. Марфа Петровна мягко целует в шею, в ключицу, в солнечное сплетение, и дорожкой из поцелуев спускается вниз, к кромке белья. Кусает внутреннюю часть бедра — впивается в белую плоть — и Дуня вскрикивает от боли, а Марфа кусает ещё, ещё, чтобы расплылись на белой коже на память красные, синие, лиловые пятна. Она стаскивает с Дуни трусики, скользит вниз тонкими пальцами:       — Я же говорю — готова, в собственном соку — улыбается она. Дунечка сочится смазкой как последняя шлюшка.       Хозяйка нащупывает клитор и начинает медленно ласкать его ловкими пальцами. Дуня шумно выдыхает.       Что ещё гаже для девочки-припевочки, так это то, наверное, что продалась не за грош, не за блага мирские, а за так — за жаркий поцелуй и горячее дыхание, за хищный оскал и змеиную грацию. Ничего ей не будет взамен, ничего не останется после этой ночи. Не зачерпнуть песка руками и не унести воды в решете. Только горячая кожа, сбитое дыхание, широкие зрачки и сладкий тягучий момент. Только пустой и глупый грех сладострастия.       Хозяйка вводит палец, и он проскальзывает без труда — столько смазки; за ним, почти сразу, второй и третий (боже, неужели настолько хочешь?). Пальцы двигаются туда-сюда, растягивая девственную дырочку. Комната наполняется пошлыми влажными звуками.       — Господи, прости меня, — шепчет Дунечка, закрывая лицо руками, и так страшно, и так стыдно, и так жарко, и так хорошо, хорошо, хорошо.       Хозяйка ускоряет темп, и жадно смотрит на девочку. Та раскраснелась и бесстыдно раздвигает ноги шире, ещё шире, предельно широко, чтобы полностью принять хозяйкины пальцы. Воздух в комнате раскалился, нагретый жарким громким дыханием.       — Марфа Петровна… — стонет Дуня, и этот стон слаще, искреннее всего на свете. Первое имя, которое она произнесла в пылу страсти. Когда-нибудь потом будет второе, третье, но никогда не повторится первого. И это ее имя. Не подлый сладострастник Аркадий Иванович.       — Марфа Петровна… Пожалуйста…       Что за чудо. Только было «не надо», а теперь «пожалуйста».       — «Пожалуйста» что? — хозяйка хитро улыбается и, издеваясь, вытаскивает пальцы, убирает руки от Дуни — не трогает, ждёт, мучает.       — Пожалуйста, — хнычет девчонка, — прошу…       Конечно, она не скажет, что «пожалуйста» и что «прошу». Ее — хорошую девочку, приличную девочку — такие слова учили держать при себе. Не сможет сказать. Пока что.       Марфа Петровна снова проникает в Дуню тремя пальцами, комната вновь наполняется хлюпающими звуками. Другой рукой она начинает массировать клитор.       — Да… — шепчет Дуня, теряя опору, теряя связь с внешним миром, не зная, за что ухватиться, так что впивается ногтями в диван, в подушки, цепляется, царапает, не оставляя на мягкой обивке никаких следов.       Дуня сжимается вокруг пальцев, тело сводит судорога удовольствия, и она сладко стонет, громко и неожиданно для самой себя.       Пару секунд она восстанавливает дыхание, на губах расцветает счастливая улыбка. Она наконец открывает глаза, удивлённо моргает, пока не вспоминает, где находится.       Марфа Петровна в восторге смотрит на нее: разгоряченная, разомлевшая, пославшая к черту свои принципы, согрешившая, юная, порочная девушка. Не будет больше старого пошляка Свидригайлова. Вся для неё одной.