Hot

Лето только начинает входить в силу. Сонхун каждый день точит эту мысль в голове, будто данное себе самому обещание. Это, пусть и немного, но обнадёживает, скрывая редкий тремор в ладонях. Пепел скользит по мягким, дрожащим пальцам и царапает и без того покусанные губы. Пак раздирает нижнюю даже сейчас, не решаясь вырвать из себя и приглушенного звука.  За окном так же сухо, как у Пака в глотке. Сонхун не может сетовать на погоду за её неопределённость, ведь сам он не далеко ушёл: и в его голове то воет вьюга, то слепят вспышками лучи. Улица за стеклом облеплена грязью, как истекающий соком лист клёна, битая панелька крошится сухими слезами и медленно умирает. Сонхун себя совсем не жалеет - спускает в свои вены и дыхательные пути всякую дрянь, точно в сточные каналы. На балконе до удушливой духоты сквозит жаром и приставучий, душистый запах зелени ползает с горьким дымом вперемешку. Пак появлялся в чужой квартире много раз, но сейчас ему страшно, как никогда прежде. Во всем, что между ними происходит есть безусловная вина Сонхуна и потому, скорее, его пугают собственные мысли и ещё больше то, как они зазвучат вслух. Сонхуну тяжело дать однозначный ответ: друзья ли они, были ими когда-то и если да, то как давно эта дружба успела так извратиться? И пока Сонхун продолжает в нервном действии пережевывать зубами кровавые кожные ошметки с опухшей губы, Хисын молча смотрит на него сощуренным взглядом, больше ни на что не отвлекаясь. Он так ловко издевается над Паком лишь парой своих глаз, всегда глядящих лукаво и вкрадчиво, будто Ли видны в Сонхуне даже кости, обнажены все его мысли. Это в нем тоже пугает. Все повадки Хисына, обращенные к Паку, нисколько не меняются с их первой встречи. Сонхун предпочёл бы забыть о ней раз и навсегда. Хисын - тогда ещё всего лишь знакомый Джейка, его лучшего друга, по словам самого же Шима занимается ремонтом разносортной техники по дешёвке. Несколько лет назад съехал от родителей, о которых предпочитает не заикаться, и теперь совмещает подобного рода подработку с учёбой в колледже. Сонхуну не важна была подногодная Ли, главное, чтобы он сделал свое дело качественно, а главное - дёшево. Его телефон, совсем недавно купленный матерью, уже неделю отказывался включаться. Дразнить этой новостью возростные перепады её настроения Сонхун не отважился. Деньги он достал сам, устроившись на подработку грузчиком в один из местных магазинов. За неплотный график следовала неплохая оплата, но у Сонхуна на носу экзамены и потому сроки работы пришлось урезать до крайности. Именно Джейк по старой дружбе подсказал ему выход из положения с той суммой, что имелась на руках. Хисын предстал перед Сонхуном точно, как сейчас: в самом развязанном виде и размеренно покуривая в раскованной позе, небрежно вороша сплош татуированной рукой алую копну нерасчесанных волос. Черные узоры украшают и заметно выступающие мышцы не покрытого одеждой торса, плывут по жилистой шее, тянутся к твердой, смазанной испариной груди, распускаясь под ней едко красным бутоном, цепляющим взгляд - все тело тонет в разводах чернил. От покосившейся к стене, крепкой фигуры разит обтекающим её рельефы кислым потом, который догоняет табачная горечь. Хисын нахально сутулится, стоя в одних лишь шортах низкой посадки, из-под которых пролезает кромка нижнего белья, впитавшая телесную влагу, и позволяет своему раскосому взгляду блуждать по лезвиям напряженных Сонхуновских черт. В точности, как и сейчас. – Не знаю, чем он тебе так нравится. Придурок. Похож на объебанного факбоя без всякого чувства такта. – жаловался Джейку Пак, прячаясь в просторных стенах его прохладной кухни, согретой лишь парами чая и призрачным ароматом выпечки. – Да ладно, ты просто плохо его знаешь. Хисын крутой. Прежде Сонхун не уставал негодовать по поводу небрежности Ли в отношении к людям: разве можно встречать гостей в подобном виде? Тогда в этой квартире ещё можно было разглядеть прошлый бытовой ворох: разбросанная по полу, сношенная одежда, использованная посуда, стоящая в ненадлежащем месте или грязно копящаяся в раковине, слой пыли на мебели. От всего этого остался только табачный запах, перебиваемый свежестью из открытых окон. И Сонхун, лишь пристыженно прикрывающий дрожащие веки, сосредоточенный в эту секунду настолько, что на острых линиях лица шевелятся напряженные желваки. Джейк этого напряжения не раздял тогда, не смог бы понять и сейчас. Зато Ли знает о нём достаточно - его упрямый взор проскальзывает под кожу Пака. Даже молчание не мешает Хисыну одну за другой перебирать мысли у Сонхуна в голове. С губ вместо них каждый раз сходит одно и тоже. – Мне так одиноко. – Пак вместе с дымом рассеивает хрип голоса по едва ощутимому ветру. Ли знает. Делая несколько шагов ближе он раздражает чувствительную кожу Сонхуна мурашками, тот вздрагивает и осекается на Хисына лишь на секунду. Теплая рука, увитая чернильной колючей проволокой, крадётся по напряженным плечам, поглаживая их почти невесомо, а после налегает увереннее, когда Ли скручивает в полуобъятиях чужое, потерявшееся между жаром и холодом тело. Этим безмолвным, осторожным действием он пытается дать Сонхуну знать, что всегда будет рядом. На деле же достаточно минутного откровения и от Хисына в его жизни останутся только смола и ошметки пепла. Между ними слишком много недосказанностей, наверняка их можно было бы прощупать сквозь дым и жар, липнущий к коже. Но эта тишина всё ещё держит Сонхуна на волоске, представляя сейчас единственную опору. – Опять поссорился с Рэй? – устало хрипит Ли. Чувство одиночества и правда преследует Пака, как тень. Будучи нелюбимым даже для собственной матери и ненужным давно давшему деру отцу, которого никогда и не видел, он не нашёл отклика и у своей первой любви. Сонхун не вспомнит, сколько лет тому назад произошло это - ведя счёт не предотвратить сумасшествия. Шим всё чаще, будто дразня, таскал за собой ту, что вчера была только подругой, сегодня «как сестра», а завтра станет просто знакомой. Настоящее же её имя - Рэй, но Сонхун бы предпочел звать её несчастьем на паре людских ног, а Хисын нарекал лисой в человеческой коже. И правда было в ней что-то эдакое: шелк волос отливал золотом на солнце, слова лились сладкой, дурманящей песней, а невинный трепет ресниц скрывал в острых глазах черную, изворотливую душонку. Она была безнадежно влюблена в Джейка который год, упиваясь лишь его слепотой и беспечностью. Корчила жертву, пачкая своими слезами Сонхуновские плечи и едва ощутимо водя уже наточенными коготками по его спине. Хитросплетения судьбы бывают коварны и совершенно непредсказуемы, но одно было ясно точно: без Рэй жизнь была, пускай и тускнее, но значительно проще. Она отыгрывала свое несчастье столь виртуозно: точно щупальцами утягивала Сонхуна в болото своего внимания, от кольнувшей обиды стараясь вытянуть из кожи вон и намотать чужое терпение на свои тонкие, аккуратные пальцы. Её игры стали для них с Хисыном ещё одним камнем преткновения. Пак сбежал из дома поздно ночью после очередного скандала с матерью. По первому зову Джейка он оказался среди тишины ночной пустоши, ледяных звезд и железных путей, заставленных ржавыми, скрипучими вагонами поездов. Хисын и несколько его знакомых увлекаются стрит артом и Шим частенько щеголяет за ними, любуясь воочию зарождением очередной тупой надписи на заборе, стене и в прочих местах, куда Сонхун в силу характера предпочитает не соваться.  Спустя несколько лет, связующих их нитью на ощупь прочнее гранита Сонхун научился обличать девичьи уловки, к которым прежде был влюбленно слеп: смены пылкого, хищного взгляда на безразлично пустой; налитую кровью, сочно блестящую, полную губу, стиснутую меж зубов; спрятанную за ухо шёлковую прядь волос; слезы то преснее воды, то обжигающие кожу солью и фарфоровый румянец на щеках, точно неживой. Но и сама Рэй изо дня в день оттачивала свои навыки в причинении вреда Сонхуновскому беспокойному сердцу. Корчась в своих обидах на его уязвленное затишье Рэй, пришедшая за Джейком следом и уже слегка выпившая, быстро прибилась к Хисыновским плечам. Впрочем, половина присутствующих девушек также были не против привлечь внимание красноволосого юноши с завораживающим голосом, и следами краски на коже и одежде. Сонхуну оставалось только кромсать его саблезубым взглядом, запивая ревность дешевым, замерзшим на ночном морозе пойлом. Но и сам Хисын, ощущая на себе жар чужих глаз, отвечал Паку тем же, гаденько ухмылялся и отпечатывал во мгле кислотные круги своей отравленной радужкой. Ли ловко приковывал к себе внимание чем-то столь просто уловимым, что могло быть только в нем. Бросающаяся в глаза раскованность, легкость, свобода, но давящее превосходство, выразительные черты и мнимая доступность, за которой выростала нерушимая стена. Он смотрел на окружающих так предвзято и холодно, но Сонхуну продолжал пьяно тянуть тяжелую улыбку, больше походящую на кровожадный оскал, пощипывающий самое живое. Сонхун всегда застывал в пределах чьей-то тени, давно не пытаясь выползти, лишь наблюдая сквозь тихий, мрачный шлейф. Пака не так то просто увлечь, он давно не ведётся на ту пустую болтовню, что завораживает прочих. Хисыну он не по зубам. Ли, правда, пытался расшевелить и разговорить его, но Сонхун ясно выразил тому свою неприязнь, пропитывая желчью каждое брошенное слово. Ли должен был понять все ещё при первой их встрече, по одному только напряженному виду Пака, но то ли оказался слеп к невербальным сигналам, то ли решил идти напролом. Со стороны Хисына это лишь издёвка, дешевая провокация. Пак раскусил его, но почему-то всё равно чувствовал, что медленно сыпался перед Ли крошкой. Ревность и зависть обтягивали шею колючей проволокой.  Холодный ветер бился угодившей в клетку птицей в волосах, бурлящий желудок пружиной пытался вытянуть наружу все свои соки, но Сонхун продолжал подливать ему жару потяжелевшими, наколотыми холодом ладонями. Пак был пьян настолько, что сам чувствовал гарь и миазмы, сочащиеся сквозь поры и был уверен, что отклонившись от опоры вагона уже не сможет стоять на своих двух. Но жалящий замёрзшую кожу взгляд пары слепящих звезд, закованных в глазницы Рэй, изводил настолько, что переваривать его трезвенно не представлялось для Сонхуна возможным. Пак не успел остыть, его залитый алкоголем рассудок сжался бумажным клочком, а ноги набились поролоном совсем не кстати - спереди доносились встревоженные вопли и шум разворошенной земли. Людской поток едва не затоптал его подошвой, а спасла лишь рука Джейка, тянущая за запястье в порыве бега. – Там менты. – коротко изъяснился Шим. Тяжесть плелась за Паком цепью и вот-вот сровняла бы с землёй, где он захлебнулся бы в луже собственной рвоты. Пак споткнулся, потеряв опору дружеской руки, запутался в вялых ногах и свалился на сырую, холодную землю, проехавшись по ней коленом, выскочившим из разошедшейся ткани джинс. Сонхун сморщился от уколов боли, вольно разгулявшихся во всем его теле, и попытался встать, но слабо содрогнувшись завалился обратно, чувствуя выкатывающийся наружу тошнотворный ком с привкусом металла. Его забитый вой сломался поперёк глотки, а губы прилипли к деснам, не позволяя и жалкому писку пробраться наружу. Крепкая хватка поперёк живота и вокруг плеча оторвала Сонхуна от глинистой земли. Парень, точно вуалью скрытый пеленой мглы, потянул его вперёд, пытаясь что-то сказать, но чужой голос бесшумной пылью вился вокруг шаткой Сонхуновской головы. Он едва ли был в себе, когда оказался вжат в стену, прячась за чужой спиной. Отставшая погоня потеряла след, разбегаясь по углам и оставляя улицу в ночном молчании. Сонхуна тут же скрутило спазмом и выпитое им ранее месиво густо растеклось по земле, оставаясь размякшей крошкой на сухих губах. – Конкретно ты перебрал. – несмотря на откровенную издевку силуэт сквозь темь протянул Сонхуну руку, вручая салфетку, а после уселся на колени, бережно стирая кровь и грязь с ноющей раны. Паку понадобилось достаточно времени, чтобы разглядеть красные пряди, торчащие из-под шапки, в густом мраке и предобморочных бликах. Волоски на теле озябло топорщились, следом пуская за собой колючие мурашки от каждого касания холодных, грубых пальцев с раненной, уязвимой кожей. Сонхун шипел от зудящей под дермой боли и закусывал губу, слизывая металлический след. После всех брошенных провокаций Хисын, стоящий перед ним на коленях, вводил в сладкий ступор. Он словно побежденно склонял голову - это не могло не льстить пьяному сознанию Пака. Осторожно петляя по чужому силуэту взглядом Сонхун безуспешно пытался понять, что такого было в Ли, что заставило Рэй повиснуть на его плечах? Хищный взгляд, сейчас скорее осоловелый и поблескивающий хмелем, косая улыбка, обнажающая острый ряд зубов, изломанные, заросшие брови - все это мешалось в Хисыне, как карамель с солью. Хисын откидывает грязную салфетку в сторону и поднимает на Пака озадаченные глаза. – Что? – лепечет Ли, поведя головой и вставая перед Паком во весь рост своего крепкого, отдающего жаром и гарью тела. Сонхун уже сам не осознаёт ни целей, ни смысла своих действий. Он роняет на землю забитый, тяжелый взгляд, пугаясь выразительного и пылкого, возникшего прямо напротив. – Почему вернулся за мной? – А что, не надо было? – хмыкает Ли, но Сонхуну совсем не по вкусу его веселье и Хисын тут же меняется в тоне.– Одного поймают - он всех сдаст. Никому из нас не нужны проблемы. – мрачно произносит он.  Всю оставшуюся ночь Хисын проносился за Сонхуном, а точнее, за его больной ногой по пятам. Домой идти Пак наотрез отказался - мать закатила бы очередную ссору. Сонхун был готов согласиться провести ночь с грязью чужой квартиры. Все лучше, чем возвращаться в родной дом, где Пака, в общем-то, не слишком ждали. Ещё тогда Хисын обозначил: Сонхун, почему-то, смиренно принимает любые гадкие плевки в свою сторону. – Никто даже не обернулся, когда ты упал. И до сих пор тебя не ищют. Почему ты зовёшь этих людей друзьями? – Сонхун никогда не размышлял над этим в подобном ключе и тогда лишь огрызнулся Ли в ответ. Нечего совать свой болтливый язык, куда не следует. А подобные мелочи быстро теряются в памяти. Только Джейк, не обнаруживший Сонхуна рядом в панике стал обзванивать всех знакомых, пытаясь вычислить местоположение друга, телефон которого все ещё не включаясь лежал где-то в ворохе техники одинокой Хисыновской обители. И Рэй, стоя с ним рядом, лишь взволнованно заворчала, услышав о незначительной ране на ноге Сонхуна. В квартире Ли он спал беспокойно, будили постоянные скрипы постели, касания холодного ветра и запах сырости, лезущий из под дряхлых половиц. Пыль жужжала на коже, забивала ноздри, но это всё ещё было лучше, чем дома. Хисын проявил к Паку человечность и искреннее беспокойство. Сонхун смог наконец погрузиться в сон в его бессознательных, плотных, горячих объятиях, согревающих лучше, чем впитавший пыль и морось плед. Но в непривычных условиях, в тепле человеческих рук Сонхун все равно ворочался всю ночь, видя во сне ярко пламенный цветок, наяву согревающий его объятиями. Рэй нравились его чистота и отстраненность, она любила опрятность и свежие запахи, сочащиеся у Сонхуна из каждой мелкой поры, ухоженные руки, его статный вид и острые, ледяные черты. Она хотела видеть красоту во всем и верить в то, что эта красота создана именно для неё, будто Сонхун ловит невербальные сигналы и старательно исполняет все прихоти. Будто обнимая её хрупкие плечи, оставляя на собственных губах маслянистый привкус чужой помады, лаская и латая её раны Сонхун не врет, пытаясь имитировать сухость. Даже если каждое действие и каждое слово лживое, Рэй плевать - ведь эта ложь эстетична и со вкусом, таким же кислым, как и вишневый блеск на её губах. Тому, что происходит между ними не найдётся подходящего слова, но это призрачное понятие слишком далеко от любви и отношений. Вернее, Сонхун влюблён со всей пылкостью и покорностью, но Рэй пользуется этими чувствами, как вакуумом для собственных слёз. У них фальшивая взаимная выручка, утешение одной боли посредством другой, точно клин клином. Последние несколько месяцев Рэй и Сонхуна связывают лишь нескончаемые ссоры, смысл которых ему было попросту некому было раскрыть до появления Хисына. Так, после очередного скандала, сам не помня как, Пак вновь оказался здесь, под предлогом желания узнать, как скоро сможет забрать свой телефон. – С такой кислой миной и засосом на шее ты про свою деревяшку поболтать пришёл? – насмешливо поинтересовался Ли. В панике ринувшись к зеркалу и чертыхнувшись по пути с десяток раз, боясь очередной материнской истерики, Сонхун не обнаружил в отражении ни пятнышка на коже. – Какого хуя, придурок? Разъярённый Пак ворвался в комнату, хватая первую безделушку, что попалась под руку, и швырнул ею в Хисына, сидящего за заваленным хламом столом. Но Ли только самодовольно посмеялся, разглядывая покрасневшую кожу, мягко обтягивающую напрягшиеся в раздражении черты Сонхуновского лица. – Даже пыхтя от злости ты совсем не пугаешь. Скорее наоборот. – с лисьим прищуром Хисын оглянул спешно дышащего Пака и прокрутился в кресле. – Что «наоборот»? – сердито пробурчал Сонхун, все же чуть поубавив пылу. Но ответом ему послужила лишь очередная лукавая ухмылка и опущенный взгляд Ли. Хисын всегда так легко водил его за нос, беззлобно издевался и разоблачал любые замыслы. То нечто, что связывало их, развивалось слишком быстро, точно опухоль, мутировало, но долго оставалось неприметным. Как часто Сонхун отсиживался у Хисына дома, игнорируя сообщения матери, Джейка и Рэй? Он и сам себе не ответит. И пускай временами Сонхун чувствовал себя шатко и не защищённо в стенах чужой квартиры, страх возвращаться в родной дом брал над ним верх. Собственная мать с каждым годом его всё больше ненавидит, ведь чем старше юноша становится, тем больше идёт под откос и по словам женщины, неблагодарный, вечно рычит на нее волком. Сонхун ужасно устал, он, как тоскливый зверь, нуждается лишь в тепле и покое. Пак правда старается, и хотя порой он прилежный, строгий и сдержанный, чаще испуганный, разбалтанный и, в силу юности, сволочной. Со временем Пак пристрастился и к скопищу мусора, и к вызывающей неопрятности Хисына, и ядовитому аромату краски, сползающему по его ладоням. Но и сам Ли под влиянием Сонхуна стал более приземлённым и хоть немного заинтересованным в том, что пылится под носом. Как помнится сейчас, долгие часы они проводили лежа у Хисына на кровати, заваленной крошками еды. Царапали друг другу ноги под одеялом, брезгливо отпинываясь, со временем все больше закапывая себя в хоррорах, детективах, психологических триллерах, документальных фильмах о серийных убийцах, сектах и ужасах теневой экономики. Медленно, по миллиметру обнажая тонкости червоточины, оставшейся от живо бившегося сердца, Сонхун погружал Хисына в подробности хлама, творящегося в собственной жизни. Пак привык не придавать своим проблемам и терзаниям никакого значения, в личных вопросах он всегда оставался скрытным и молчаливым. Да и не то чтобы окружающие были особо озабочены его чувствами и переживаниями. Сонхуна не угнетало это - он принимал устоявшееся положение дел, как данность, считая себя вполне способным самостоятельно справиться с гнетом своих же мыслей. Факт того, что ими придётся с кем-то делиться скорее пугал его. Но Хисын умело, тонко и осторожно снимал отмершие слои его чувств, пазлом собирая из их осколков единое целое. Всегда мог подобрать правильные слова, или напротив - знал, когда промолчать. Он больше не казался буйным подростком с дурным тоном в глазах. Пака поражала чужая зрелость, баланс хладнокровной рассудительности и умения сопереживать, столь же контрастный, что и каждая черта Ли. Сонхун не успел и заметить, как привязался к нему. Как быстро все то, что было в Хисыне противно, стала обыденным. Приемущество Ли было в том, что рядом с ним все переживания Сонхуна таяли, как сходящий снег на раскаленной весенним солнцем бетонной плите, извивались ничего не весящим паром. Удавка в сознании Пака становилась все слабее и теряла над ним контроль.  Рэй не вызывала в Хисыне ни капли доверия, а Сонхун в его глазах был лишь слепо влюбленным в одну вертихвостку юношей, в пустую надрывающим свои чувства. Хисын считал - она того не стоит и никогда не изменит своего отношения, продолжив рвать Паку сердце, истошно шкрябая по нему когтями и продолжая послушно скулить от боли. Рэй и вправду боится одиночества, вешаясь на шею любому, кто подставится, проявит внимание к её лисьему соблазну. Сонхун за те несколько лет, что они неразрывно связаны, так и не может точно сказать, способна ли она вообще что-либо по-настоящему чувствовать, а не фальшивить на нотах человеческих эмоций, отыгрывая израненную жертву. Угораздило же Сонхуна связаться с такой. В прочем, о Хисыне он не лучшего мнения. Эта фальшивая нежность, как назойливая моль проедает дыру у Сонхуна в сердце. С глаз постепенно отслаивается розовая пелена надежды, прилипшая много лет назад. Эти метаморфозы ему совсем не в новинку: Сонхун давно смирился со второстепенной ролью в кукольном театре девичьего сердца. От Рэй он не ждала и ни ждёт ничего большего. Но, похоже, любая боль рано или поздно подходит к своему логическому завершению - так однажды сказал ему Хисын. А Пак бы добавил: она лишь сменяется другой, на первый взгляд менее пагубной. И когда Ли встает рядом, касается невзначай, а затем лишь лукаво ухмыляется, когда закуривает и после подносит огонек к кончику чужой сигареты, жилы на встревоженно краснеющей шее Сонхуна наливаются горячей кровью, а капля пота нервно плывёт по натянутым струнам их изгибов. Лед Хисыновских глаз оттаивает от игривых бликов пламени в его мутнеющих зрачках, в которых Сонхун растворяет себя, как сахар в кипящей воде. Стоит Ли податься вперёд, осторожно приобнять, склоняясь к шее Пака, как тот не чувствует ног, только холодок, гуляющий по спине. Горячее дыхание блуждает по коже, путается в гладких кончиках волос, встающих дыбом. Взбитая красная копна вдруг кажется мягким шелком. Жуткие узоры на теле влекут к себе до покалывания на кончиках пальцев, жаждущих прикоснуться. Кислый табачный запах убаюкивает, кажется ледяной струей воды в пустынной засухе. Паника выползает наружу, зацветая на румяных щеках. Сонхун нервно глотает увесистый дым, севший на легкие, и отдаётся его крепости с головой. – Краснеешь, как девчонка. – Хисын всегда говорит ему это после всех своих безжалостных издевок. У Сонхуна нет сил кусаться и шипеть в ответ. Он лишь побеждённо роняет взгляд на собственную кожу, усыпанную мурашками, и зажевывает полную губу. Ли дразнит его границы, терпение и покой, а после лишь безвинно умывает руки. Одного его дерзкого тона достаточно, чтобы понять, как Хисына забавляют подобные слабости в Сонхуне. Как он видит Пака - хрустальным и в то же время мягким; кем-то, кого не стоит воспринимать всерьёз. А тот устал себе лгать и отрицать очевидное: мозг Пака червивый от всяких мыслей, не дающих в отношении Хисына никакой конкретики. На тысячи этих мыслей находится вдвое больше прочих, что лишь посмеиваются сами над собой. В Ли Хисыне нет ничего особенного и все неоднозначные помыслы о нем - лишь разыгравшаяся тоска, которая как быстро расцвела, так же быстро и завянет, стоит только испарится весеннему флеру. Сонхун был ужасно напуган чужим азартом, он ощущал от Ли явную угрозу. Ведь для Хисына это всё - просто так, беззлобные издевки над спутанными чувствами Пака. Ли того сорта людей, кто одним своим видом вызывает в окружающих мушиный рой чувств, но остаётся к этим чувствам равнодушным. Будучи столь жестоко холодным, но столь лакомым, что такого он мог найти в Сонхуне? Ответ напрашивался сам: Пак не ошибся на его счёт при первой встрече и Хисын, наверняка, уже давно путает его наивность в своих паучьих сетях. Когда Ли предложил ему отметить свой день рождения вместе, без лишнего присутствия, Сонхун отказался - не все ведь так просто. Или же, напротив, слишком бросается в глаза. – Не нужно из-за меня идти на жертвы, зови кого хочешь и я к ним присоединюсь. Не хочу лишать тебя веселья. – откровенный бред и глупые отговорки. Сонхун сам не заметил, как стал бояться оставаться с Хисыном наедине, чувствуя себя, как никогда уязвимо под чужим стойким взглядом и в пределах одной лишь косой улыбки. Кто же знал, что следом за обилием Хисыновских друзей притащатся и Рэй с Джейком. Вместе. На тот момент они с Сонхуном были в ссоре уже больше недели и все это время Пак на отрез отказывался выходить с Рэй на связь. Он обещал себе, что выучил все её стратегии и больше не поведётся на девичий блеф. Но он не смог разглядеть в глазах Рэй ничего знакомого, а жалобный взгляд не был, как прежде, властным. Он был виноватым и душил Сонхуна своей слёзной нежностью. Пак оставался спокоен, как пребрежная пена, которую вот-вот затянет цунами. Дымовые пути вьются над головой, укрывая густой пеленой свечение гостиной. Хисын растворяется в темноте между новоприбывшими силуэтами, зачем-то спеша пережать все знакомые руки. В чужих сумках и пакетах слышится бутылочно-коробочный звон. Громкие басы не заглушают панический стук Сонхуновского сердца, никотин не унимает колкую дрожь в пальцах. – Угадай кто? – вот в чем дело, Сонхун чувствовал её, как нож за спиной. Рэй шепотом греет его кровоточащие от стоящих в округе шумов уши, закрывая глаза руками и звонко посмеиваясь. Для Сонхуна её радость, как удар по щеке. – Я за километр чувствовал твои духи, прекращай играть, Рэй. Было бы замечательно, если бы он вправду не мог узнать её по шепоту над ухом, по рукам на собственном лице, по аромату волос, касающихся ноющих щек. Но Сонхун сумел даже среди десятков более ярких вычислить приглушенный шлейф её духов. А Рэй снова смеётся, неловко тушуясь. Ее улыбка кукольная, нарисованная, но никак не настоящая: за ней прячется тремор ладоней и паническая тряска на кончиках аппетитно накрашенных губ. – Как... Как дела? Ты совсем пропал. Меня в игнор кидаешь и сам не пишешь. Что-то случилось? Сонхун ломает вежливую улыбку вместо того, чтобы разорвать связки в вопле. Только его эхо бегает по стенам черепной коробки, путаясь в тысячах мыслей. Что бы с ним не случилось, Рэй это никак не касается. И дело не в затянувшейся ссоре, ни в том что в самом Сонхуне к ней что-то вдруг переломилось, как в порыве истерики откинутый в стену телефон после очередного её сообщения о Джейке, намеренно выводящего на всплеск эмоций. Рэй всегда было плевать и вся эта учтивость и проснувшийся интерес - глупый фарс, на который Сонхун больше не позволит себе повестись. – А как по-твоему: что-то случилось? – Пак прикрывает свои осколки слоем гордыни, и потому совсем не выглядит и не звучит задетым. Он лишь хмурится косо, но с манерой едва различимой издевки глядя в чужие глаза. – Прости. – улыбается та, – Ты такой закрытый в последнее время... Не могу отделаться от мысли, что это из-за меня. – неловко ежась Рэй спрятала руки за спину, робко глядя в пол и задумчиво покусывая губы. – Я хотела рассказать, а ты не отвечал. Хотела лично... Я призналась Джейку. Сонхун почувствовал тошнотворную щекотку в горле. Тяжко сглотнув он стал искать глазами светло выкрашенную макушку Джейка, но наткнулся лишь на хмельной шлейф в его разбегающихся глазах. Сияя улыбкой он поднял вверх бумажный стаканчик, посылая Сонхуну сигналы. Очевидно, разговора сегодня не завяжется. – Мы встречаемся. Оказывается, у Рэй и правда был нож: косая, пьяная улыбка и слепящие брызги невинной радости в глазах Джейка, каждая из которых оставляла ему глубокий шрам.  – Прости, что это вот так внезапно... – Да пошла ты. – неосторожные слова, как с острия ножа, сходят с языка. Пак больше не может держать свою обиду на поводке и не собирается попусту трепаться с уже ничего не сооброжающей Рэй, видимо, вспоминающей о его существовании только с разогретыми спиртом связками.  Пак оскорбленно морщится и выругавшись себе под нос уходит прочь, толкаясь сквозь пучину липких тел. Он всё ещё чувствует себя слишком уязвимо рядом с Рэй, а девушка, точно на зло, лезет грязными руками в его открытую рану. Как только банка пива оказывается в руках, Сонхун с животной жаждой глотает паленый алкоголь залпом, давясь стекающим по горлу в грудь жжением. О, он знает, почему Рэй предпочла ему Джейка. В нем ещё есть юношеский сок, Шим ещё бьет ключем, а вот Сонхун от девичьего отравляющего благоухания сник и завял, оставшись сухим по самые корни. Пак понимает, что его чувства никогда не были нужны девушке. Трудно не догадаться, когда в тебе перекраивают каждую мелочь, латают и рвут на лоскутки, с пеной на губах отвергая истину. Сонхуну не так больно быть столь небрежно и безразлично отвергнутым, как видеть искренность и трепет в глазах Рэй. Видеть, как она цветет с другим, как с ним становится мягкой и любящей. Пак же от неё получил только жестокость, холод и растоптанное достоинство. Ведь он не Джейк, скорее полная его противоположность, но для Рэй такая правда всегда была слишком болезненной. Шима винить ему тоже не в чем - он наконец-то счастлив и Сонхун не посмеет это счастье потревожить. Больше Пак не собирается карабкаться на чужое место и так бездумно тратить остатки хрустальной крошки своего очернившегося юношеского сердца. Обжигающие открытую кожу взгляды двух пар глаз рвут его напополам, изводя настолько, что стерпеть их выходит только с киснущей от примесей кровью. Рэй и Хисын безмолвно и неподвижно делят его между собой. Но пока девушка жалобно и в покорном молчании ждет к себе снисхождения, Ли вскручивает его юлой, продолжая стоять на месте и манерно ухмыляться. Пак уже не узнает знакомых стен, людей и их голосов, едва перебирает отнимающиеся конечности и чувствует лишь скрип ржавых прутьев ребер под кожей. Редкий цветной шум ослепляет Сонхуна вспышками, басы переворачивают кишки, а спазмы проходятся предостережением вдоль запьяневшего тела. Сбрасывая с себя зуд настойчивых взглядов Сонхун срывается в туалет, ударяя по лицу отрезвляюще холодными струями воды. Приглушенные шумы больше не царапают его изнутри и изоляция успокаивает, но ещё не позволяет дрожи сойти с тела.  Хисын ворвался в ванную спешно и без стука, сразу же беспокойно хватаясь за Сонхуновское тело и потрясывая его в своих руках. Не улавливая связи с происходящим в своем пьяном бреду Пак не мог внятно отвечать на его вопросы, а после и вовсе стал плеваться обвинениями. Будто Сонхун не понимает, к чему вся эта забота. Будто не знает, чего хотел от него Хисын, когда звал отметить важную дату наедине и без лишних глаз. В этих бессвязанных воплях Пак надрывал связки, пытаясь перекричать удары басов и шумы в собственной голове. Стараясь удержать равновесие он прижался к краю ванной, спутавшись ногами с устойчивыми Хисыновскими, в то время, как Ли всё ещё стоял к Паку вплотную, придерживая за плечи, и с горьким изумлением выслушивал скомканные, образные обвинения в свой адрес. От Хисына исходил хмельной жар, его ладони горели на Сонхуновской коже, точно зажженные её химией спички. И сколько бы Пак не вопил о чужом бесчестии, он слишком хорошо ощущал себя в чужой тугой и крепкой хватке. Впервые за долгое время Сонхун не теряется от столь близкого расположения Хисыновского лица, от его дыхания у себя на коже. Теперь Пак лишь млеет, чувствуя дурман слабости, тянущийся по телу. Хисын становится все напряжённее. – Ты такой же, как она! Ну давай! Сделай то, что хотел! Момента лучше не подвернётся.  Дерзкие слова сменились притихшим, трепещущим дыханием, крадущимся к чужому лицу. Сонхун замер, когда Хисын склонился к нему ближе, скользя жаром по краснеющей коже. Прогретая кровь же стынула в венах Пака, на момент ставшего безвольной, робкой куклой под контролем ловкости рук Ли. Сонхун не постыдился обронить взгляд на его распахнутые, пересохшие губы и тогда же ощутить, как от нетерпеливого желания колит собственные, а горючая смесь вскипает на дне живота. Не успев до конца переварить новые ощущения Пак прощупал сквозь них жгучую, тянущую боль на щеке и поймал влажный хлопок, рассеявшийся в дрожащих стенах ванной. – В себя приди. – твердо произнёс Ли, очевидно сдерживая свой разыгравшийся гнев из последних сил, – Что за чушь ты мелешь?! – он не кричал и поддерживал тон ровным, пытаясь не сорваться прилюдно. – Посмотри на себя. Нажрался из-за девчонки, которой до тебя и дела нет, а теперь решил на мне отыграться? Перестань топиться в этом дерьме! Почему люди всегда так делают?! Тебя слегка поцарапают, а потом ты сам пускаешь себя на ремни. Ты сейчас относишься ко мне так же несправедливо, как и к себе. – Хисын прорычал это ему в лицо и лишь тогда Сонхун наконец вник в суть происходящего. Никто и ничего от него не требовал, не пытался взять желаемое обманом и силой. Захлебываясь в водовороте мыслей Сонхун не понял одной простой истины - все они исходили от него самого. Пак опасался с такой пылкостью именно того, чего сам трепетно ждал. Ждал, когда Хисын наконец всерьёз прикоснётся к нему, пересечёт границы, станет чуточку наглее и напористее. Ждал, когда наконец ощутит табачный вкус губ, вгоняющих его в панику. И за этими, сбросившимися лавиной на голову мыслями, уже не разбирал и половины того, что Ли пытался сказать. – Какого черта ты позвал её? – голос Сонхуна звучал совсем подавленно и опустошенно, чего не мог не заметить Хисын, тут же убавив пылу. – Я не звал! – стряхивал с себя напрасные обвинения Ли, – Видимо, она напросилась пойти с Джейком. И что, мне теперь выгнать её?! – Да, выгнать! – разъярённо воскликнул Пак, – Всех... Всех выгнать. Сонхун чувствовал себя омерзительно, будто тонущая в луже, жалкая букашка, перевернувшаяся на спину, что в попытках вскарабкаться наверх только мажется в грязи и в ней же медленно дохнет. И своим расшатанным поведением он собирался испортить Хисыну весь праздник. Хисыну, который всё это время бескорыстно заботился о нем, поддерживал и закрывал глаза на беспочвенные истерики. Хисыну, который такого несчастья, как Пак Сонхун совершенно не заслужил. – Тебе легче станет? – всерьёз спрашивает Ли, вновь склоняясь над Сонхуном.  Тот кивает, едва находя силы отвечать чужому прыткому взгляду. Выждав несколько секунд и обдумав происходящее Ли тут же сорвался в гостиную и под предлогом скорого визита полиции, вызванной недовольными соседями, вычистил весь людской шум из квартиры. Ещё ни разу в жизни Пак не вел себя так инфантильно. Как только у него повернулся язык попросить Хисына устроить всё это, пытаясь спрятать приступ истерики? Почему Сонхун позволил себе пустить под откос всё то, что связывает его с Ли, обходясь с их чистой дружбой, как с дешёвкой? Сонхун мерзкий, слепой эгоист, окончательно запутавшийся в колесе собственных мыслей. Он почти упустил ту жалкую слезу, что задрожала на ресницах, когда завалился на шумно пахнущий, скрипучий диван в гостиной, не решаясь поднять взор на Хисына, осторожно присевшего рядом. – Прости. – скрипя челюстью едва слышно произнёс Пак, боясь выдать заполнившую глаза соль и дерущий горло ком, – Я всё испортил. – Не драматизируй. Я всё равно не хотел отмечать. – безразлично бросил Ли, согнув ногу в колене и делая шипучий глоток с горла. – Ты тоже прости. – виновато избегая пересечения взглядов добавил он, припоминая ещё слегка горящую щеку Пака. – Да плевать, это... Зачем тогда это всё было?  Хисын растерянно поджал губу и пожал плечами. – Хотел увидеться. Я же предлагал отметить вместе. А ты последние несколько недель как-будто избегаешь меня. – он вдруг оживлённо заерзал и натянул на лицо печальную улыбку, поскрипывая голосом, – На самом деле, я не отмечал уже лет... 7? 10? Даже не помню. Хисына это, казалось, ни капли не волновало. Праздник ему в тягость, гости - лишний мусор в квартире и бесполезный шум, от которого на следующий день наверняка будут ворчать соседи и трещать голова, не говоря уже о десятках опустошенных бутылок подаренного алкоголя. Только Сонхун во всей этой пышной декорации не был бесполезным, не ровнялся вонючей луже рвоты, впитавшейся в хозяйский ковер. Жалко, что оценил это слишком поздно. Хисын получил своё: остаток праздника провел наедине с Паком, кутаясь в пледе и его робких объятиях. Такие прикосновения были для них большой редкостью, обычно телесный контакт не выходил за рамки искусственных драк и поддерживающих хлопков по плечам. От того и объятия эти казались чем-то особенным, минутной слабостью, дарящей невероятное тепло и нежность. Именно так, одну за другой, Ли перебирал шелк прядей Сонхуновских волос, путаясь в них столь же сильно, как и в собственных мыслях, что нечитаемым следом отражались на его лице. А Сонхун чувствовал себя обласканным, пушистым котом, спрятанным в жаре хозяйского тела. Его убаюкивал терпкий запах Хисына, чувство безопасности и покоя в его крепких руках. Пак сладко дремал в их оковах и растворялся в сонной мгле, подобно уходящему за горизонт солнцу. Эти слабости с каждым днём всё больше овладевали Сонхуновским затуманенным рассудком. Стоило Ли очутиться рядом, как каждый дьюм его тела воспламенялся, а глупая улыбка не сползала с зардевшего лица. Пак каждый раз корил себя за эту прозрачность, хотя прекрасно понимал, что опасаться нечего: о таком Хисын не может даже помышлять. Сонхун запутал себя в собственноручно сшитых сетях, сам придумал то, чего между ними никогда не происходило. Ли не давал ему повода усомниться в себе, никогда не пресекал грань в отличии от Сонхуна, что давно утратил здравый, или вообще хоть какой-то смысл в их дружбе. Хисын для него кто угодно: объект ненависти, зависти, ночной кошмар и несбыточная мечта, но только не друг. И, кажется, никогда им и не был?  Образ Хисына давно лег тенью на фигуру Рэй, потерявшую весь свой сок и былую прелесть. Сонхун не уверен, что его нынешние чувства можно сравнить с прежней потускневшей любовью. Та была слепа, наивна и чиста, ничего не требовала и была удушена ещё в зародыше. Чувства же к Хисыну скорее полоумные, хотя и далеко не бессознательные. Они тихие и робкие снаружи, но грязные и прожорливые изнутри. Объединяет их лишь одно: оба этих чувства не имеют под собой почвы. Ни надежды, ни смысла, ни будущего. Сонхун ощущает себя предателем и трусом, отвечающим на заботу плевком. Хисын будет в силах дать ему только омерзительную жалость, что уже так приелась.  В последние дни они виделись всё реже: у парней на носу выпуск, а входящее в силу душистое лето каждое утро мучит Сонхуна жаром от нехватки капли Хисыновского холода в тоне и приевшихся подколах. Пак ужасно устал, его голова засорена совсем не теми мыслями, что можно встретить у вот-вот совершеннолетнего парня. Всё, что он делает и ощущает - мерзко и неправильно. Все желания в отношении Хисына слишком голодные, жадные и назойливые. Они тянутся сквозь сердце нитью и оставляют узелок, гуляют под кожей, выбираясь наружу мурашками и испариной на ладонях. Всех их шутки давно приелись: Сонхун насильно выдавливает из себя улыбку. Всё, что было прежде, перевернулось с ног на голову: имя, некогда желчным плевком сходящее с языка, теперь жалобная полуночная мольба в лихорадке, остающаяся влагой на белье. Каждая мысль о Ли витает над головой безмятежным облаком безумия. Сонхун вьется липким, сладким паром, но явственно ощущает, как расходятся и плюются кровью старые шрамы. Войдя в чужую спальню, заваленную хламом одежды и чужой техники, Сонхун разглядел в куче бумаг на столе свои черты и ужаснулся. Неужели Хисын и вправду видит его таким: угнетенным, подавленным, мрачным, точно загнанным в угол, но давно смирившимся. Сонхуну от самого себя неимоверно тошно. Встретившись с Хисыном спустя несколько измучивших его, молчаливых недель, наблюдая с задымленного балкона за цветением раннего лета, Сонхун решается признаться лишь, что чувствует себя ужасно одиноко. О том, что произошло между ними с Рэй, и о том, что так бывает всегда, когда Хисына не оказывается рядом он осознанно умалчивает. Ведь преступление в их случае не тишина, а напротив, бесполезный, ненужный шум, способный всё разрушить. Но Сонхун должен и прекрасно об этом знает. Он не хочет наступать на одни и те же грабли, снова вынашивать груз лжи и недосказанностей, пытая себя очередной сердечной болью. Причин порвать с ней раз и навсегда больше тысячи, а Пак продолжает упрямо хвататься за одну противоположную, склоняя голову перед собственными страхами. – Мы не то, чтобы ссорились, просто... она призналась Джейку. – наконец он произносит вслух то, ради чего вновь оказался на пороге чужой квартиры. На первый взгляд и не скажешь, но руки Сонхуна истошно дёргаются, а пульс на них задаётся протестом. Хисын только понимающе кивает и устало, сипло вздыхает, вороша спутанные ветром волосы пропахшей пеплом ладонью. – И что у вас теперь? – У нас - ничего. А они вместе. Рэй рассказала на твоем дне рождения. Хисын тут же кисло морщится, будто чужими словами набрал в рот оскомины. Ли не дурак - прекрасно понимает, что именно это признание в тот день выбило землю у Сонхуна из под ног. – Мы поговорили об этом недавно. Она просила прощения за всё и предложила остаться друзьями. – Да ей же просто похуй. – с привкусом злобы шипит Ли, скидывая окурок в открытое балконное окно и нервно тушуясь на месте, – Сначала сделать столько дерьма, а теперь... Но дело, конечно, твоё. – Хисын заметно напряжен и взвинчен, что, к сожалению, не дает Сонхуну никаких гарантий. Он обдумывал этот путь много раз, но тот упрямо обходил сердце Пака стороной. Сонхун, теперь, сам примерил на себя лисью маску Рэй. Ему стали ближе пустые страдания и слёзы, страхи и риск самым ценным - дружбой с человеком, которого «другом» назвать больше не получается.  – Ты действительно любишь её?  Чувства Сонхуна к Рэй - безупречная стратегия, идеальный баланс на тонком лезвии, но уже не любовь. Возможно, виноват в этом не только ворвавшийся в его жизнь Ли, но и расставляющее все по местам течение времени. То, что между ними когда-то было просто себя изжило. Пак тяжело вздыхает, не решаясь дать ответ Хисыновскому прыткому взгляду, озвучить то, что может навсегда отвернуть от него Ли. – Да какая теперь разница. Но я согласился. Только вина и абсолютная покорность перед чужим выбором отливали сталью во вновь засиявших глазах Рэй. Сонхун было решил, что девушка просто не хочет брать на себя обязательств за чужие обиды. Но, как оказалось, она искренне боялась ранить и хотела сохранить хлипкую, расшатанную основу их дружбы. Сонхун и сам теперь ощущает себя у судьбы на крючке: захочет - сжалиться, захочет - отшвырнет. – Как я и сказал - дело твоё. Надеюсь, так ты не сделаешь себе хуже. Это сильный поступок, серьёзно. Я бы не простил.  – Хисын настолько аккуратен, что даже боится посмотреть Сонхуну в глаза, хотя старается утешить. Но прежней боли Сонхун больше не испытывает. – Просто я не хочу опять копаться во лжи. – Сонхун набирает в окаменевшую грудь побольше воздуха, пальцами крепко хватаясь за край балкона, – Мне... Нравится другой человек. Хисын обеспокоенно насупился, удивленно раскрывая рот. Потерянный вид разломил былую маску его непоколебимого спокойствия. Паку очень хотелось бы знать, какой была первая мысль, прибежавшая у Ли в голове после его слов.  – Почему ты мне не рассказывал?  – Может не хотел, может боялся. – безразлично отвечает Пак, пожимая плечами, – Мы давно не виделись. А я не хотел обсуждать это по телефону. Хисын коченеет и смолкает окончательно. Его потерянный, вдумчивый взгляд изучает расслабленные черты Сонхуновского лица, наивно пытаясь отыскать на поверхности то, чему Пак уже давно вырыл могилу.  – Как давно? Кто она? – Уверен, что хочешь знать? – встречный вопрос грустной усмешкой стреляет прямо в лоб. Хисын озадачено сводит брови и отмалчивается несколько секунд. – Конечно. – рука, схватившаяся за край балкона, нервно дрожит. – Я же твой друг. – твердо заверяет Ли. Сонхуну сводит челюсть, он сжимает кулаки и опускает голову. Сталкиваться с выпытывающим взглядом Хисына все ещё слишком тяжело.  – Тогда скажи мне, как другу... – на последнем слове Пак не сдерживает кислой усмешки, – что я должен со всем этим делать? Брови играют на задумчивом, строгом лице Хисына. Он ещё недолго отмалчивается, прежде чем вновь встать в позу, вернув себе утраченное спокойствие. – Ты меня знаешь - я всегда предпочитаю горькую правду сладкой лжи. Будь честен. Ты заслуживаешь быть счастлив с той, кого по-настоящему любишь.  – Счастлив? – Сонхун хмыкает, ощущая колючую давку в глотке, – Это вряд ли.  – Почему нет? Хисын сейчас так далек от истины, об этом кричит размеренное выражение его лица и пустошь в усталом взгляде. У Пака же ощущение интереса к происходящему тянет внизу живота, сердце срывается в пляс в стенах грудной клетки вовсе не от ужаса, а от скорого осознания правды, так приятно дразнящего рассудок. Сонхун не боится, даже если Хисын больше никогда не пожелает взглянуть хотя бы вслед его тени. – Потому что это ты. – Пак растягивает по лицу кривую, дерганную улыбку, терпеливо дожидаясь ответа. – Я тебя не понимаю? – осторожно интересуется Хисын, словно боится подтвердить свою догадку. Сонхуну ничего не стоит разочаровать его дважды. – Ты мне нравишься. Не как личность, друг и прочая херня. По-настоящему нравишься. – все увереннее произносит Сонхун, чувствуя бушуюший приток кипящей крови к вискам. – Я..?  Хисын смотрит на Пака ошарашенно и замирает на месте, кажется, едва ли дыша. Его холодный оскал не даёт Сонхуну ни капли ясности. Пак обездвиженно придавлен к месту одними только леденящимм глазами. Шагов между телами становится все меньше, но не один из них по-прежнему не удаётся предугадать. Сонхуна с ног до головы окутывает жар, исходящий от Хисыновского тела. Горечь пепла и сплетенный с ней естественный запах его открытой кожи затягиваются на шее верёвкой. Узкие зрачки Сонхуна отчего-то хотят закатиться за веки, а мышцы живота сковывают сладкие спазмы. – Я не приду в себя, Хисын. – подначивает, – У меня не получается. Считай меня кем хочешь, а хочешь - въеби еще раз, только это вряд ли что-то изменит. – тон Сонхуна, точно идеально ровный и гладкий слой льда. В нем нет ни страха, ни сомнений, несмотря на мандраж, взявший тело. Паника сжимает его окончательно, когда крепкая рука Хисына проносится мимо, тянется к волосам и ложится на затылок. Следом за потными ладонями горькие, липкие губы Ли ложатся поверх Сонхуновских, жадно их сминая. От неожиданности Пак хватается за чужие плечи и позволяет зрачкам уплыть куда-то далёко, улавливая лишь яркие вспышки сквозь густой мрак. Под чужим зверским напором, прижавшись к углу Сонхун обезаруженно попадает во власть Хисыновских рук, спешно захватывающих все доступные места. Ли вплотную притирается к нему жарким, липким телом, раздражая нежную кожу до мурашек, ямок и пятен. Сонхун поджимает пальцы ног и неуверенно раздвигает чужие губы, не в силах сражаться с их прыткостью и темпом. Пак держится за чужие плечи так, будто готовится свалиться, уже не надеясь на свои, трясущие в экстазе, ноги. Страшно даже дышать. Кажется - одно неверное движение и вожделенный момент развеется пеплом по ветру. Но Хисын настойчив и резок, он жжет ладонями по коже, пытаясь быть мягче, но голодно кусает плотные Сонхуновские губы, отзываясь в них током и не позволяя Паку потерять связь с реальностью. Долгий поцелуй мокрый и беспощадный. Страстный для Хисына, но безвольный для оцепеневшего Сонхуна, уже не чувствующего обкусанных, слизанных губ. – Прости... – дрожащие вздохи срывают ровный голос Ли. Его ладони задерживаются у Сонхуна на щеках, пальцы гладят мягкость покрасневшей кожи. Ли все ещё бессознательно и виновато смотрит на то смазанное безобразие, что оставил от чужих губ, не сумев остудить пыл.  – Ты тоже... Тоже очень нравишься мне. Давно. – его дыхание всё ещё далеко от нормы, – Но я не думал, что это может быть... Блять, прости меня, я идиот. Я так скучал по тебе все эти дни... – несколько жгучих, нервных поцелуев царапают румяные щеки Сонхуна, окончательно потерявшегося в происходящем. – А ты, Сонхун-а? – тело падает в плен горячих объятий Ли и теряет способность оказывать сопротивление. Находится в руках Хисына ему так безбожно хорошо. – По кому ты скучал больше? По мне? – нос касается мягкой кожи шеи, выводя узоры, – Или по Рэй? – Нет! – Сонхун резко приходит в себя и ставит в тупик неверный курс чужих мыслей, – Даже не смей, блять, говорить так! Рэй здесь вообще не при чем, я не хочу слышать о ней сейчас. Ты мне нравишься, ясно? Только ты. Ли ненадолго смолкает, тяжело вздыхая и зажевывая болезненно обкусанные, опухшие губы. Он вновь приближается к Сонхуну, роняющему напряженные вздохи, и обхватывает ладонью его подбородок. – Но ты любил её так сильно. Так не любят дважды. – его шепет мешается с тихим воем ветра, ворошащим листву за окном. Губы Сонхуна тают под давлением теплых кончиков чужих пальцев. – Она не нужна мне. – Сонхун и сам вместо воздуха собирает в груди лишь зуд и жжение. Затянувшееся молчание Ли нисколько не щадит его. – Я не буду ничьей тенью. – наконец отвечает он. – Обещаю, если ты позволишь - я сделаю так, что ты даже имя её вспомнить не сможешь. Сонхун позволит ему всё, что угодно. Продолжит, как сейчас, истошно цепляться за мощь плечь Ли, боясь его упустить. Замечая чужое рвение к ласкам Хисын лишь мягко улыбается, утягивая Сонхуна поглубже в свои объятия. Носом касается надушенной, вспотевшей шеи, жадно втягивая аромат кожи и ладонью поглаживая слипшиеся пряди на затылке. Несколько осторожных, почти воздушных поцелуев скользят по торчащим, горячим венам, прерываясь на тяжкие вздохи и робкий, приглушённый смех. Панический шум у Сонхуна в висках наконец стихает, сменяясь льющейся по телу сладкой патокой.

***

Жгучее лето не щадит растекшуюся, ноющую от жары голову Сонхуна. В опустевшем, липком воздухе Пак варится, точно в адском котле и настежь открытые в спальне Ли окна нисколько не спасают от плавящего жара, текущего по коже. На высоком этаже не стоит и легкого ветерка, что потревожил бы приклеенные к пожелтевшим стенам рисунки. Сменяясь один за другим они всё чаще отражают Сонхуновские черты, вытесневшие графичные, стилизованные надписи и жуткие аляпистые арты. На подоконнике и компьютерном столе копится огромная свалка сломанной техники, лежащая в запылившихся, мятых коробках, облепленных бумажными пометками. Грязные вещи муравейниками сеятся по полу, путаясь под ногами, и прячут под собой деревянный стул возле дряхлого шкафа. Обветшалый ковер на стене впитывает пыль и горькие осадки никотина. Пак уверен: хозяин квартиры, увидев это безобразие, дал бы Ли нагоняй, если бы, конечно, не побоялся вступать с ним в спор. Хисын в гневе - смертельное зрелище.  Сам он рассаживается в компьютерном кресле, нанося завершающие штрихи в очередной заказанной работе. Скованно зажавшись в конце его кровати Сонхун нервно дергает ногами и скользит взглядом по сильным, жилистым рукам, выползающим из белой безрукавки. Пак давно негодует по поводу того, что Хисын расхаживает по дому без верха, но не признаётся даже себе, что не брезгует, а ужасно смущается. Но пока Ли сидит к нему спиной, Сонхун может позволить себе изучать рельефы блестящих потом мышц, вздувшихся от напряжения вен и чернильных узоров. Пак выучил многие: проволока, пауки, ящерицы и сороконожка, оплетающие шею и руки. Закрытые спина и торс более смелые: исчерчены сатанинской символикой в перемешку с невинными узорами цветов и обрывков хентай артов. Недавно Хисын обещался сделать нечто подобное и с Сонхуном, выколов его 2Д черты на собственной коже. И как после такого Пак может не попасть в капкан смущения? У Хисына притуплено чувство стыда и понимание границ морали. Плевал он на них, как и на весь остальной мир. Одного только Сонхуна он готов сохранить, навсегда запечатлев на полотне собственной кожи. Не прекращая наблюдать за плавными движениями крепкого тела, ползущими вдоль него мышцами и бегущими по рельефам каплями пота Сонхун поджимает под себя ноги и кусает губу, чувствуя жгучую тяжесть меж бедер. От скуки растянувшегося ожидания он хватает с тумбочки колпачок от ручки и швыряет им в Хисына, в надежде сосредоточить его внимание на себе. Рядом с Ли Пак стал ужасно жаждущим и взвинченым, хотя впервые получает от партнёра все и даже больше. Но сейчас, не желая отвлекаться, сосредоточенный Хисын только вытягивает ему средний палец, не удосужившись даже обернуться. Жадного до каждого его мимолетного взгляда Сонхуна задевает жест, что прежде казался безобидным. Пак напряженно рвёт и лижет губы, продолжая дергать ногой и разглядывать вспотевшую, крепкую спину Ли, от которой по белой, приклеевшейся ткани безрукавки расходится пятно. Как только Хисын со скрипом поднимается с места, покидая комнату, Сонхун лениво сползает с кровати, ладонью сгребая со лба набежавший пот, и с тяжестью в теле плетётся к компьютерному столу, усаживаясь на самый его край. Одежда неприятно прилипает к влажной коже, жар беспощадно сковывает и душит ослабшее от его давления тело. Сонхун едва разбирает плывущие цветные линии увеличенного изображения в графическом планшете. Пак только изумляется тому, как Хисыну удаётся успевать с заказами с двух подработок, и благо, в период каникул учеба не тянет их двоих назад. С тех пор, как Хисын с Сонхуном сошлись Ли взвалил на себя лишние обязательства, чего первый никогда не требовал, но и протестовать не видел смысла. Хисын такой: его отличают не громкие слова, а упорные действия, вопреки чему бы то ни было. Вслух ему бывает трудно выражать свои чувства, но они отзываются в каждом касании, в каждом поступке и той уверенности, с которой Ли говорит об их будущем. Не слишком далеком, разумеется, но и стоять на месте Хисын совсем не собирается.  Скоро Сонхун поступит в универ, давно планируя сбежать куда подальше из родных краёв, но Ли вовсе не собирается отставать и в одиночку отпускать Пака в те чёртовы дали, куда он так отчаянно рвётся. Лишь бы подальше отсюда и, в идеале, крепко держась за Хисыновскую ладонь. Он ведь пообещал, что всегда будет рядом и Пак не сомневается: что бы не случилось, Хисын найдёт для них выход из любой запутанной ситуации. Сейчас он занят тем, что на двух подработках копит деньги на совместный переезд и мониторит сайты университетов, раскидывая заявки. Сонхуна его рвение даже забавляет. Сам он не изводит себя так, как Хисын, которому во всем этом на самом деле нет никакой нужды, кроме рьяной жажды держаться с Паком рядом. И ему это не может не льстить: ещё никто и никогда всерьёз не делал ради Сонхуна никаких отчаянных шагов. По ноющему скрипу дверных петель Сонхун догадывается, что Ли снова в спальне, но едва может разглядеть его силуэт сквозь пятна, что роем мошек жужжат перед глазами. Ставя стакан с водой на стол Хисын усаживается обратно в кресло и откидывает голову назад, устало застонав.  – Что, уже выдохся? – посмеивается над ним Сонхун, хотя и сам оторвавшись от опоры стола едва ли выдержит груз слабости и тот час свалится на пол. – Попробуй так несколько часов посидеть на моем месте. – монотонно объясняется Ли, потирая сморщенный лоб. Всё внимание Сонхуна в этот момент собирается на острых татуированных костяшках и огибающих их прутьях выступающих вен. Кажется, его мозг окончательно сварился в кашу и жаждет теперь только самого примитивного.  – Представь, какого планшету все это время терпеть твои косые мазки. – хмыкает Сонхун. – Смешно. – безразлично отвечает Хисын. – У меня все выходит отлично. Пак криво, нехотя улыбается и удобно рассевшись на столе болтает широко раздвинутыми ногами. У него, вопреки собственному желанию, никогда не получается не грызться с Хисыном, но тот к счастью не воспринимает уколов Сонхуна всерьёз. Ли говорил ему, что в человеческих нежностях он тяжелый, грубый и неповоротливый. Но Пак и сам вечно вскидывает шипы, выбрасывает наружу только мусор, почему-то страшась показать Хисыну свои настоящие чувства. Но Ли прекрасно видна смута у Сонхуна на лице, в образовавшихся морщинках, поникшем взгляде и сведённых бровях. Он с усталой улыбкой хватает со стола первую попавшуюся ручку, прицеливаясь к оголенным местам Сонхуновских ног. Пак знает, как Хисына манит их тощая длина и молочный цвет. Извлекая Сонхуна из засасывающей его головоломки Ли выводит гелевой пастой незамысловатые узоры на мягком бедре. – Что ты делаешь? – непонимающе бурчит Пак, чувствуя, как едва моросящая кожу паста быстро сохнет от настоявшейся в спальне жары. – На человеческом теле рисовать намного труднее, чем на бумаге или экране. Ручкой проще, конечно, а вот с тату машинкой, например, придётся повозиться. – он игнорирует поставленный ранее вопрос, продолжая гнуть свою линию, –Взгляни. Сонхун роняет взгляд на собственные расплывшиеся ляжки, сквозь тяжесть век едва различая ровно выведенные на коже штрихи. Пак приподнимает прилипшую к поверхности стола ногу, рассматривая внутреннюю сторону бедра. Его оплетает красный узорчатый цветок, похожий на тот, что выколот у Хисына под грудью.  – Что это за цветок? – сиплый голос Сонхуна ползёт вяло и медленно, как объевшийся червь. – Ликорис. Или паучья Лилия. – довольно хмыкает Ли, гордясь тем, что смог вывести на лице Пака наброски блеклой улыбки. – Я видел такой у тебя. Он что-то значит? – Много чего. – Хисын игриво ухмыляется и спускает горячую ладонь к Сонхуновским бедрам, выводя уже невидимые узоры, –Есть легенда, что о разных частях этого цветка заботились два духа, которым запрещено было видеться. Но нарушив этот запрет они встретились и полюбили друг другу. Разгневанные этим поступком высшие силы наложили на духов проклятие: цветки лилии никогда не должны были встретиться с листьями. Этим объяснялось, почему у Ликориса отмирают листья, когда появляется цветок и наоборот. Так что для кого-то он означает гибель, тоску и вечное одиночество. А для кого-то наоборот - любовь, страсть и воссоединение даже после смерти.  – А для тебя? Вопрос остаётся подвешенным в спертом воздухе. Хисын двигается в кресле, подъезжая к Паку ещё ближе, и подхватывает его под бедро. По щуплым ляжкам бежит пот, между ними горит от желания схлопнуться. Сонхун прикусывает губу и терпеливо наблюдает за плавными движениями Ли, за его венчатыми ладонями, нежно касающимися молочных бедер и чуть задирающими легкую ткань шорт. Хисын, словно беря десерт на пробу, сначала едва касается пылающей кожи губами, оставляя невесомые поцелуи сквозь хищную ухмылку. Их влажная дорожка усиливает напор и тянется выше, всё сильнее оттягивая ткань и заставляя Сонхуна нетерпеливо ерзать от новой порции жара, пробежавшей по телу. Паку нечем оправдывать собственные слабости и вожделенную тряску от столь эфирных нежностей. Резкий приток чувств к Хисыну нисколько не сбавляет своих оборотов: они быстро входили в силу прежде, продолжают душить его и сейчас. – Я не хотел снова начинать... Прости.  Сонхуну тяжело собирать внятные предложения из спутанного клубка мыслей. Ли все выше ведет мокрые дороги по внутренней стороне его спазмирующего бедра. Становясь настойчивее всасывает и оттягивает липкую кожу, тут же окрашивая влажные следы яркими пятнами и вмятинами от зубов. Он отрывается от кресла и становится лицом напротив Сонхуна, точно языками пламени касаясь его покусанных губ одними лишь вздохами.  – Ч-ш-ш, – шипит Ли, прижимая указательный палец к липким, опухшим Сонхуновским губам, сочно налитым мелко выступающей кровью, – Я понял. Всё в норме. Его ладони уже хозяйничают под мокрой футболкой Пака, жаля стягивающиеся мышцы. Зубы оттягивают полную нижнюю губу, юкрий язык втискивается в горячую, влажную полость, властно её вылизывая. Пак послушно распахивает ноющий, слюнявый рот, позволяя Хисыну взять его губы в полный контроль. Руки бегут по плоскому, твёрдому животу и впалым бокам, оставляя вмятины и бледные, жгучие мазки пальцев. Хисын спускается к взмокшей шее, ворошит слипшиеся волосы и растягивает мокрую нить поцелуев по коже. Слизывает пот, оставляя следы укусов, пока Сонхун слезно скулит и дергано дышит, стараясь удержаться на дрожащем столе. Порой Пак забывает сколько в Хисине неприкрытого желания к нему. Ведь, в отличии от Сонхуна, Ли ни на каплю себя не сдерживает. – Я люблю тебя, понимаешь? Даже когда ты не в настроении, даже когда огрызаешься и шипишь, я всё равно ценю и люблю тебя. – Ли облизывает и всасывает мочку, горячими, шумными вздохами грея кожу за краснеющими Сонхуновскими ушами. Пак видит лишь едкие круги перед глазами, тает на столе восковой свечей, изгибаясь в ломкой спине, и отчётливо ощущает лишь Хисыновские губы на собственном теле, крутой жар в животе и влагу между ног. В голове абсолютная, гробовая тишина, зато с опуших, мокрых губ, потерявших контур, всё громче сходят жалобные стоны. Сонхуна дёргает от прилива грязной эйфории, нахлынувшей после запоздалого осознания смысла чужих слов. Возможно, в нем ещё сидит паразит любящей скандалы Рэй. Возможно, оставленные ею язвы никогда не сойдут до конца. Но Ли уже полюбил Сонхуна таким и теперь лишь бережно подшивает его кровоточащие шрамы. Пак хотел бы отплатить Хисыну равноценно, показать, как много Ли значит для него, но пока выходит только прогрызать Хисыну череп в больных воплях и едких уколах.  – На самом деле это так очаровательно. Когда ты сначала дерзишь, а потом дрожишь в моих руках. Поцелуи бьют Сонхуна током, отзываясь в позвонках, ломают ребра в пыль и вытягивают блаженный, скомканный вой из слипающегося, раскрытого рта. В уголках глаз собирается блаженная соль, в уголках губ - слюна от желания. – Издеваешься? – Сонхун стягивает кулаки на чужой одежде, закатывает глаза до полумрака и возбужденно сводит бедра. – Восхищаюсь.  Хисын тяжело и пылко дышит на взбудораженную Сонхуновскую кожу, резко сползая к торсу и закатывая ещё сильнее намокшую футболку. Пак тот час зажевывает её конец, полностью обнажая торс перед губами Хисына. Он с силой цепляется дрожащими, потными руками за край стола, чувствуя, как от каждого прикосновения Ли голова идёт кругом и цветные пятна закрывают обзор. – Ты такой красивый... Такой нежный сейчас. Люблю тебя таким ещё больше. Когда Сонхун теряет нить связи с реальностью окончательно, полностью погружаясь в блаженное головокружение, Хисын подхватывает его тощие бедра и, прижимая ближе, валит на мягкую кровать. От силы поджарого тела у Сонхуна жгуче сводит желудок. Ли стягивает с него прилипшую футболку и липнет к коже сам, поцелуями рассеивая влагу и ток, бегущий по костям. Сонхуна трясёт. Он дымкой вьётся на постели и голодно скулит от каждого прикосновения Ли, руками зарываясь в его спутанные волосы, и тем самым дает Хисину полную свободу действий. Пак хочет его, как полоумный, как забитая дворовая шавка, истосковавшаяся по хозяйской ласке. Он поднимается с места, и сквозь предобморочный шум и жар сам стягивает чужую майку. Любуется широкой линией массивных плеч и рельефами напряжённых мышц, опутанных путями выступающих вен. Особенно много их разбегается по рукам и внизу живота, украшая литые кубики пресса. Пак нетерпеливо кусает губы и дразнит себя самого одним лишь взглядом, едва касаясь плеча Ли ладонью. – А говорил, что тебе не нравится. – Хисын не мог не заметить, как прожорливо сверкают глаза Сонхуна, отражающие силуэт его тела. – Передумал. – хмыкает Сонхун, тот час припадая губами к Хисыну. Язык обводит вены и линии татуировок, зубы голодно тянут кожу, губы и руки оставляют синяки и засосы. Пак точно собирается съесть аппетитные, твердые мышцы чужого тела, прижимаясь к жару кожи все ближе и жадно в нем задыхаясь. Он взбирается на крепкие бедра Ли, ощущая взаимное возбуждение, и раскатывает его под собой, начиная двигаться и стонать в унисон. Давление в шортах становится неприятно мокрым, невыносимо жгучим и тяжелым, но Сонхун продолжает разгонять его, объезжая чужие бедра. Его короткие ногти царапают каменные Хисыновские плечи, дыхание обжигающим паром мяжется по коже, а в ватных, дрожащих ногах камнями застревают спазмы. – Кто из нас ещё издевается, м? Если ты собираешься свести меня с ума - у тебя отлично выходит. – водя носом по шее Хисын растягивает в ухмылке аппетитный скрип голоса, и размякшим телом тут же овладевает дрожь, – Продолжай. Сонхун тяжело вздыхает и срываясь на сиплый стон откидывает голову назад, чувствуя, как по воспаленно красной шее бежит пот, тот час слизанный горячим Хисыновским языком. Ли впивается в него резче, с жаждой, целует и кусает кожу, и валит обратно на взбитую постель, не прекращая влажного трения. Сонхун изгибается, полностью сдаваясь воле и власти чужих губ и рук, не зная куда деть немеющие собственные. Пак чувствует, как кровь в нем вытесняет патока, плещется в голове вместо кислорода и смывает границы здравого смысла окончательно. Сонхун не видит, не слышит и не чувствует больше ничего, кроме Хисына, но жаждет его ещё и ещё, сдаваясь трещинам собственного разума. Горячие, влажные ладони стягивают шорты и проскальзывают в липкие боксеры, обхватывая основание твердого, ноющего члена, по которому обильно стекает естественная смазка. Но Сонхун, резко вздыхая и жмурясь, останавливает руку Ли, окутывая полыхающим дыханием его возвышающееся лицо. – Нет... Подожди – сбито шепчет Пак. Хисын только кровожадно ухмыляется, отсвечивая искрами в помутневших зрачках. Он продолжает двигать рукой в чужом белье, размазывая предэякулят и играя с щелкой. Дразнит Сонхуна плавными, медленными движениями, вынуждая взвыть и сжаться на взмокшей простыни. – Чего ты хочешь? – поцелуй скользит по скуле, оставляя ожог дыхания Ли. Стимуляция становится интенсивнее и жарче, он замирает, властно возвышаясь над дрожащим Сонхуновским телом, лишь скулящим что-то нечленораздельное. – Одно слово и ты все получишь. – жар под кожей перемещается следом за поцелуями Хисына, спустившимися на шею. Сонхун сам прижимается к Ли ближе и томно, сорвано дышит, чувствуя как вот-вот воспарит следом за паром собственного дыхание. – Хочу, чтобы ты вошёл... – расплывчато шепчет он. Сонхун едва ли отдает отчёт своим действиям. Весь контроль над происходящим ускользает сквозь его пальцы в умелые руки Хисына, всё ещё двигающиеся по вздувшемуся, ноющему члену, требующему разрядки. Сонхун знает, что не продержится долго, но и Хисын не затихнет до тех пор, пока не выжмет из него последнюю каплю.  – Знаешь, у тебя совсем нет выдержки. – Ли расходится поцелуями по ключицам, облизывая аппетитные впадинки. Он медленно покидает исподнее белье Сонхуна, оттягивая резинку, чтобы та колко врезалась в нежную кожу, оставив смазанный алый след, – Но мне это так нравится. Горячий язык мажется по груди, обрисовывает твердые соски и не оставляет Сонхуну шанса не растаять окончательно под своим жгучим прессом. Мокрые ладони расползаются по телу, распаляя каждый дюйм. Пака пробивает на скулеж и скручивает сводящее с ума вожделение. Он чувствует себя обожествленной фигурой, неистовой нуждой. Самым лакомым и желанным в руках Хисына, чьи расплывшиеся зрачки похожи на горячие угольки прямиком из преисподней. Покидая его на считанные секунды Ли тянется обратно с тюбиком в руках, подстелив под размякшее тело Сонхуна подушку, кажущуюся в сравнении с ним ужасно холодной. Вязкая, прозрачная субстанция греется между слипшихся пальцев Ли, к его губам цепляется хищная, прожорливая ухмылка. Один её вид заставляет ноги Сонхуна дрожать от предвкушения. Пак ужасно хочет сделать хоть что-нибудь, но не находит сил пошевелиться, томясь в капкане властных Хисыновских глаз. Узловатые пальцы один за другим медленно проникают внутрь. Сонхун зажевывает губу, чувствуя легкое жжение и приятную наполненность не только фалангами, но и обилием тёплой смазки, с которой Ли из мер осторожности очевидно переборщил. Влажные мазки пальцев внутри горячих стенок становятся все резче и глубже, и вместе с тем приносят все больше наслаждения, звучно отражаясь от стен спальни. Сонхун вдавливает потную макушку в кровать, зажевывая сиплые стоны между искусанных губ, а Хисын, точно назло, движется в нем все интенсивнее, пытаясь присвоить себе каждый непристойный, пленительный звук. Губы Ли петляют по напряженному, взмокшему торсу, зубы оставляют вмятины на тонкой, нежной коже. У Пака отнимаются ноги, он растворяется в звонких, размашистых толчках пальцев, проникающих все глубже, и запекшихся следах на теле. Ногти образуют лунки и прижженные, красные полосы, как на коже Хисына, так и на собственной. Каждый вздох Сонхуна тяжёлый, как камень, но несмотря на эту тяжесть Пак ощущает себя, точно в сказке, пускай и совсем не детской. – Детка, ты бы видел себя сейчас... – Хисын кусает его мочку, облизывает кожу, точно ластясь к ручному котенку, – Из-за тебя здесь так мокро. Вот же чёрт. Сонхун издаёт пристыженный скулёж: он вовсе не намеревался так испортить чужое белье. – Блять, прости, я...  Пак теряет зрение окончательно. Все его конечности напрягаются, точно на иголках, а затем обмякают. Расплывшиеся зрачки потухают в экстазе. Сонхун успевает лишь пристыженно прикрыть рот рукой, что не заглушает его жалкого всхлипа. Горячая сперма стреляет на затвердевший торс, обжигая каплями чувствительную кожу. – Как я и сказал - ни капли выдержки. – Ли только хрипло посмеивается, голос его теперь звучит невероятно глубоко и пробирает до костей. Как и взгляд, окутывающий каждый дюйм тела Пака, ещё трясущегося после оргазма и все больше теряющего способность поддерживать дыхание. Горло и легкие горят, как и всё ещё напряженный живот. Собранные ноги дрожат и разъезжаются от слабости, овладевшей телом. Ощущения обостряются, когда Хисын с довольной ухмылкой склоняется ближе и слизывает подсохшие капли спермы с торса Сонхуна. Пак закатывает глаза и откидывает голову, сжимая кулаки, не в силах смотреть на распаленного, потерявшегося в похоти Хисына, собирающего его семя на язык, точно любимый десерт. Только напряженные мышцы живота перекатываются следом за мокрыми, осторожными мазками. – Ты даже так вкусный. Пак распахивает зажмуренные глаза и громко выдыхает. Он наконец смотрит на Хисына, подобно хищнику подкравшегося ближе к лицу, и закусывает губу, плавясь под давлением гипнотического пламени его глаз.  – Перестань. – Сонхун хочет быть настойчивым, но звучит абсолютно раздавленно. Он все ещё не может пошевелиться, парализованный властным взглядом и жаром чужого тела, и лишь робко отводит глаза. – Это... очень смущает.  – Да. – утвердительно шепчет Ли и вновь тянется к шее, разбегаясь по ней ненавязчивыми, мягкими поцелуями, обжигающими прежде оставленные следы, – Поэтому я ни за что не перестану. Дыхание Сонхуна надрывается окончательно от беспощадности и жажды Ли, доводящей его до исступления. И оттого, как облизывая ключицы он ведёт рукой по вновь твердеющему, горящему члену Пака, заново распаляя в нём желание. Ведь Сонхуну всегда так мало. Сонхун готов таять в руках Ли вновь и вновь, сдаваясь ему полностью.  – Придурок. – Ты любишь меня. – Хисын шёпотом обжигает мочку. И пускай это совсем не вопрос, Пак всё же отвечает. – Люблю. Хисын вдруг замирает, внимательно всматриваясь Сонхуну в глаза, точно ими загипнотизирован. Он облизывает пересохшие губы и тут же резво примыкает к чужим, превращая нежный поцелуй в нечто грязное и безудержное. Громкие чмоки мешаются с хлюпаньем вновь текущей по члену Сонхуна смазки, размазанной по плоти горячей ладонью Ли. Пак чувствует себя ужасно мокрым: на его бедрах ещё остались следы лубриканта, потекшие с рук Хисына, его же слюна и крупные дорожки пота, что мешаются с обилием сползающих капель предэякулята. Да, Сонхун полностью влажный и обмякший, что кажется ему таким откровенным, но совсем не постыдным перед Хисыном, жадно вкушающим все его слабости. Поцелуй оставляет густую слюну между лицами. Сонхун зажевывает губу и нетерпеливо наблюдает за Хисыном, крепкой ладонью обхватывающим основание собственного, давно стоящего колом члена. У Сонхуна голодно ноет желудок от осознания столь сильной, взаимной нужды. Он может лишь изумляться чужой выдержке в угоду долгим прелюдиями, каждый раз изводящим Сонхуна от переизбытка желания. В нос врезается резкий запах резины, исходящий от дешёвых презервативов, но он быстро теряется в шуме крепких, подавляющих ароматов Хисына и остатках оргазменной неги Сонхуна, намешанных в запотевшей, узкой спальне. Даже свежий уличный запах не может пробиться сквозь возбужденно телесные, душные и жгучие. Хисын входит медленно, но наполняет Пака полностью. Сонхун тот час сжимается, собирая влажную простынь в кулаки, и раздирает губу в кровь, перемешивая со слюной тонкую дорожку, потекшую к подбородку. Ли на время замирает, склоняясь к Сонхуну ближе и позволяя вцепиться в свои широкие плечи, ещё горящие от оставленных Паком царапин. Вот-вот их перекроют новые и нетерпение Сонхуна достигает пика. Он жалобно заламывает брови и умоляюще глядит в потерянные от возбуждения глаза Ли, вдруг обнаруживая в них бесконечную нежность и тепло вместо былого отчаянного голода.  – Пожалуйста, Хисын... Сонхун не может больше ждать - податливо выгибается навстречу, примыкая к обжигающему телу Ли и водит носом по красной шее, закованной в цепях вздутых вен. Пак почти чувствует, как рьяно бежит в них кипящая кровь. Ничуть не меньше того разрушительного потока, что ударяет Сонхуну в голову, но нисколько не приводит в чувства. Только Хисын - все что Пак может и хочет ощущать, как можно глубже и ближе. Его трепещущий шепот скользит по шее вместе с липкими бусинами пота. – Я так хочу... Мхм! Сонхуну не нужно повторять дважды - Ли тот час делает плавный толчок, окончательно выбрасывающий Пака из реальности. Он вновь изгибается в высоком стоне, оставив полосу на мясистом, забитом плече и с непривычки сжимается, выбивая сиплый вой из Хисына.  – Ч-ч-черт. – шипит Ли, – Сколькими пальцами мне нужно трахнуть тебя, чтобы ты перестал быть таким узким?  Резкий тон обдает тело Пака жаром, его конечности окончательно обмякают и только руки безвольно висят на крепких плечах Хисына. Ли ускоряется, размашистыми толчками входя в тело до упора, растягивая влажные, узкие стеночки горячей плотью. Сонхун стонет в унисон даже чаще, чем дышит, но его задушенные вздохи, как и шлепки тел глохнут в не менее грязных скрипах хлипкой кровати. Пак разрывает массивную спину ногтями, выгибается Хисыну навстречу, показывая свою готовность отдаться ему с головой. А Ли шипит и посмеивается над ухом, точно змей искуситель, нашептывающий ему о низших человеческих пороках. Грозясь совершить каждый из них с телом Сонхуна. Кто из них пал ниже в этот момент, если Пак готов согласитья на всё, что Хисын пожелает? В этом он, конечно, никогда не признаётся, но тех жалких и совершенно приторных звуков, что срываются с губ, пожалуй, более чем достаточно. Стены, прячущие его приглушенные стоны, стали родными. Сладкие пытки Хисына сглаживаются ощутимым домашним уютом в шумном ворохе чужих вещей. Пак остался бы с ним навечно в грязной панельке, в узенькой спальне уродливой двухкомнатной квартиры, отжившей свое. С Ли он способен ощутить домашнее тепло в любом месте. Дрожь, окутывающая Сонхуна от каждого прикосновения Хисына вызвана не столько механизмами процесса, сколько его умением в любой момент довести Пака до исступления. Его властной и пылкой аурой, полностью овладевающей сознанием Сонхуна. Никогда и не с кем он не ощущал себя так, как в горячих и ласковых руках Хисына, толкающих его все ближе к краю, границе между реальностью и эфирным пространством, существующей только для них вдвоем. Каждый миллиметр этого пространства насквозь пропитан терпким мускусным ароматом, стекающим с тела Хисына, полностью подавляющим и обезоруживающим Сонхуна. Пак жаждет быть ещё ближе, но Хисын уже греется под его кожей, прячется в его сердце. Сонхун бьется ладонями о горячее тело, гладит и царапает, лишь бы в полной мере ощущать столь необходимое присутствие Ли, и столь близкое, будто они - единое целое. Все истинные чувства и намерения Пака раскрываются именно в такие моменты, когда Хисын силой отнимает у него контроль над собственными мыслями и действиями, и Сонхун лишь бессознательно плывет по течению. Ли выворачивает наизнанку все его страхи и слабости, подобно начинке впитывая их сладкий вкус. Для него это такая забава, ведь в самом Хисыне сил, энергии и желания льётся через край, что поражает Пака каждый раз, как в первый.   От резких движений, с каждой секундой все более беспощадных, щуплые, молочные ляжки Сонхуна дрожат в кольце сжимающих их, грубых Хисыновских ладоней. По мягкой коже стелятся жгущие следы. Пак пылает целиком, изнутри, ощущая крупный, горячий член Ли всё глубже. Духота спальни обжигает тело, рассудок мутнеет в экстазе. Сонхун болезненно сглатывает шумные стоны, пока Хисын силой выбивает из него собственное имя - единственное осмысленное, что срывается с опухших, смазанных губ. Липкие тела притираются друг к другу, раздражая кожу - как Сонхун и хотел. Ближе больше некуда. Пака сводит с ума трение его твердого, влажного члена о рельефный, горячий торс Ли. Обострившиеся ощущения вот-вот достигнут пика. По оголенным проводам нервов спускается ток, горячо отзываясь внизу живота. Закатившиеся глаза застилает полупрозрачная пелена. Хисын выходит из затрясшегося тела лишь чтобы войти вновь, ещё глубже, чем прежде. Сонхун натягивается, точно струна под давлением трех завершающих толчков Хисына. Чувствуя, как густым теплом вздувается презерватив внутри он кончает и сам, пачкая пылающее тело Ли, прижавшееся вплотную. Он нисколько не торопиться отстраняться. Ленивые, мягкие поцелуи беспорядочно падают на лоб, нос и щеки Сонхуна, задевая взмокшую челку, застелившую глаза. – Ты был очень громким. Соседи и так уже косятся на меня. Скоро ломиться к нам начнут. – вполне довольно, мягко шепчет Ли, аккуратно убирая с лица склеевшиеся пряди. – Сам виноват. – смущенно усмехаясь заворчал Сонхун, уворачиваясь от ласк Ли. Он перевернулся на бок, что следом сделал и Хисын, начиная поглаживать горячие, подрагивающие плечи Пака. – Идем мыться? – у Сонхуна гудит в ушах и он благодарен Ли за то, что тот бережно продолжает говорить полушёпотом. – Потом... – устало бубнит Пак. Тяжесть селиться в его ослабшем, истекающим потом теле, перед глазами по-прежнему пляшут круги. У Сонхуна едва ли найдутся силы подняться с постели. – Я перестарался? – над ухом усмехается Хисын, хотя и звучит обеспокоенно, и тому в доказательство аккуратно поглаживает пальцами оставленные на теле Пака следы. – Нет, просто... Сегодня очень жарко. – Сонхун начинает ерзать на взбитой постели, слыша хриплый, приглушённый смех сверху и чувствуя поцелуи, ненавязчиво бегущие по шее. – Это точно. – многозначительно улыбаясь отвечает Ли.