Проклятье ночи

Стерильная мастерская Фебы преобразилась в царство мрака. Тера словно не раскрывала глаз, но даже широко распахнутые очи не позволяли ей узреть всего или хотя бы малую толику происходящего.У этого пространства уже был хозяин, и его энергия была холодной, обжигающей, как лёд. Ветер толкал её в спину, заставляя двигаться вперёд, пока перед ней не возник стол, за которым её уже ожидали. —Арита… — голос Теры слегка дрожал, выдавая её волнение, вызванное необходимостью наконец-то предстать перед своим противником. —Отчего ты нарекла меня этим именем? Неужели тебе настолько вожделенно властвовать надо мной, как над бессловесным животным, что ты лишила меня права представиться? — пальцы застучали по столу, а сквозь брови можно было заметить направленный на неё взгляд. —Тебя зовут иначе? — Тера выдвинула стул и села напротив собеседницы, их глаза оказались на одном уровне. —Спустя столько лет моё настоящее имя потеряло всякий смысл. Единственный человек, с которым я общалась всю свою жизнь, называет меня Аритой, — она отвела взгляд в сторону, словно вспоминая, как впервые лишилась своего имени. В тот миг, когда взор Ариты устремился в определённом направлении, всё вокруг преобразилось. Задний двор родительского дома предстал перед ней во всей своей красе: маленькая девочка в жёлтом ситцевом платьице, на спине — небольшой бант, подчёркивающий её хрупкий детский силуэт. Затем она повернула голову, и улыбка, казалось, готова была достигнуть ушей. Её глаза были широко раскрыты, словно вот-вот могли выскочить из орбит. — Матушка, Лютик кусается, — прозвучал нежный и полный отчаяния девичий голосок. — Помоги мне, пожалуйста. Мать приблизилась и, прикрыв рот рукой, чтобы сдержать крик отчаяния, отшатнулась от своего ребёнка, руки которого были в крови. — Что же ты наделала, Тера? — произнесла она, и слёзы жалости потекли из её глаз. Губы приоткрылись в безмолвном крике, но она не могла произнести ни слова. — Это не я, матушка! Это не я! Это… — ребёнок замолчал, погружаясь в глубокие размышления. Если это не она, то кто же тогда? — Это Арита. — Не лги мне! — голос матери перешёл на ту частоту, которую было трудно уловить. — Ты лжёшь! Как может ребёнок убивать и лгать! Господи помилуй… Собирайся, Тера… — Куда? — В церковь. Тера зажмурилась, словно последнее предложение матери причинило ей физическую боль. Её мать не могла понять болезнь, даже когда врачи поставили ей диагноз. Всё детство Тера провела в стенах католической церкви, стоя на коленях перед священником. Никто не стеснялся называть её «демоном» или «одержимой», и молитвы об изгнании были для неё вместо колыбельных. — Ты нарекла меня Аритой, царицей. Ты одарила меня могуществом, а теперь лишаешь всего? Даже света дневного? — Её ладони сжались в кулаки, и она вся напряглась. — Как же ты неблагодарна. — Кто-то из нас обречён на жизнь в заточении, — произнесла Тера, словно пытаясь вдохнуть в себя больше воздуха, как будто это могло придать ей сил, — Это не мой выбор, так распорядилась судьба. — Проклятье! — воскликнула Арита и встала со стула, опершись кистями на стол. — Довольно перекладывать ответственность! Я ненавижу твою мягкость! Скажи мне прямо, что ты хочешь, чтобы я сгнила здесь заживо! Скажи! Кому ты хочешь солгать? Кто здесь, кроме меня, может узнать о твоём истинном нутре, которое ты так старательно пытаешься скрыть? Тера потупила взор, уличённая во лжи, которую, как ей казалось, невозможно было разоблачить. На мгновение она ощутила укол стыда, который тут же сменился пронзительным чувством в груди. — Нет, Арита, я не желаю, чтобы ты исчезла. Я хочу уничтожить тебя. Глаза наконец нашли оппонента и встретились с ним взглядом. — Я хочу, чтобы ты пала от моей руки, так же как и те, кого я любила, от твоей. — Ты наивное дитя. Ты видишь во мне врага, а в своих врагах — союзников. Как я могу быть твоим врагом, если я и есть ты?— на её лице появилась насмешливая улыбка, которая лучше всяких слов говорила о том, как заблуждается Тера.    В этот момент пространство содрогнулось, и обе девушки, не удержавшись на ногах, упали на пол. — Что это было? — воскликнула Тера, в ужасе вжимаясь в темноту. — Это было снаружи, — ответила она.

***

Грохот распахивающихся дверей с тяжёлым эхом разносился по мастерской Фебы, нарушая сосредоточенность и сея в обеих ведьмах зерно паники, в которой они не хотели признаваться. — Госпожа Адамс! Где же вы? — раздавался мужской бас, отражаясь от стен. — Мы что, играем в прятки? — Это Фицалан Уильям, — прошептала Феба. — Он не должен узнать, что вы здесь. — Нельзя прерывать заклинание сейчас, — её брови сомкнулись, а пальцы напряглись. — Вот и сдерживай его, я займусь Уильямом. Он представляет для нас куда большую угрозу, — Феба убрала руки от купола, и тот сотрясся, а свет, исходящий от него, убавился. — Сучка! — прошипела Мерида. — Не издавай звуков и держись, у тебя нет другого выбора. Если Фицалан узнает, что вы здесь, то мы умрём здесь же, — ведьма и сама незаметно сглотнула. Мерида с трудом поддерживала столь мощное заклинание, и с каждой секундой ей требовалось всё больше магической энергии. От напряжения на её лбу выступил пот, а зубы сжались в попытке преодолеть это испытание. За мгновение до того, как последний дверной проём поддался, Феба успела окутать происходящее завесой неведения. Перед ней предстал граф, полностью укутанный в тяжёлый чёрный плащ и укрывающийся зонтиком от солнца, которого здесь было слишком много. — Ужасная архитектура здания, — произнёс он, осматривая мастерскую ведьмы, отчего той стало некомфортно. Мастерская всегда была отражением внутреннего мира, и получить такую оценку было не самой приятной наградой. — Граф Фицалан... Вы пришли днём? Неужели Вам от меня нужно что-то настолько срочное и важное? — Феба, словно танцуя, делала мелкие шаги к нему. Ей нужно было понять, зачем он здесь. — Вопросы политики не имеют временных рамок… Так на чьей же стороне вы, Феба Адамс? Будет весьма прискорбно потерять столь… — он провёл ладонью, облачённой в перчатку, от её груди до губ по нежной коже, — столь талантливую особу в наших рядах. — К чему вы клоните? — дыхание перехватило, сердце сжалось, а зрачки, хоть и дрожали, но старались не подавать виду и отвечать на прямой взгляд. Он улыбнулся, а затем, услышав что-то, мгновенно оказался в нескольких сантиметрах от Мериды. Чтобы не выдать себя, она затаила дыхание. Их взгляды встретились, и граф, казалось, заглянул в самую душу девушки. — Воняет шерстью, госпожа Адамс, — произнёс он почти угрожающе, и губы искривились в усмешке.

***

— Ты мой единственный враг, — прорычала Тера, пытаясь по привычке провести когтями по воздуху, но она не могла сделать этого, — Ты лишила меня семьи, заставила скрываться и жить в тени, будучи человеком. Арита засмеялась так звонко, что это было невыносимо. Этот смех был похож на издевательство. Тера хотела стереть эту улыбку с её лица и бросилась на Ариту. Её ладони легли на шею и она изо всех сил пыталась сломать её хрупкую шею. — Умри! — кричала она, открывая рот так широко, что её челюсть сводило. Но Арита продолжала улыбаться. — Разве можно убить душу теми же способами, что и тело? — спросила она. Из правого глаза Ариты пробежала капля, так быстро, словно её и не было. — Это глупость. Тера продолжала сжимать пальцы на тонкой шее, надеясь, что это поможет завершить начатое. Но очередной толчок заставил её упасть рядом. Арита воспользовалась моментом, и теперь её руки безжалостно стремились лишить жизни вторую личность. — Ты хочешь моей смерти? Если бы не я, ты бы уже сотни раз погибла. И это твоя благодарность? Я единственная, кто любил тебя такой, какая ты есть, и желала счастья! — кричала Арита сквозь зубы, и её слюна злостно падала вниз. — Это неправда! Меня любили! — кричала Тера, пытаясь вырваться из крепких объятий. — Кто? Кто? Скажи мне! — настаивала Арита. Пространство вокруг них снова исказилось, и она увидела себя сидящей на кровати. Комната была такой скромной и серой, что напоминала тюрьму, но на самом деле это была одна из келий при церкви. Рука потянулась к свече, но дверь открылась. И лицо Теры исказилось в улыбке, такой мягкой и искренней, что сразу стало ясно: перед ней человек, которого она любит всей своей небольшой душой. — Молилась ли ты перед сном? — он сделал шаг внутрь, хотя это и было запрещено. Огонь дрогнул. — Да, конечно... Единственная доступная мне здесь книга — это Библия. Как же я могла этого не сделать? — в её голосе прозвучала нотка грусти. Она хотела было подать её Эйдану, но та упала на холодный каменный пол. Тера, охваченная страхом перед возможным осуждением, стремительно опустилась на колени и, подняв с пола священное писание, обратила к Эйдану взгляд, полный любви и смирения. Её ночная сорочка, чуть приоткрыв грудь, сползла с плеча, и это не могло остаться незамеченным. — Прости меня, Эйдан, — её голос дрогнул. — Ты мой единственный...единственный друг. Прежде чем она успела закончить, он прервал её, хватаясь за надежду с отчаянием, граничащим с агонией: — Ты любишь меня, Тереза? — его голос дрогнул, а руки стиснули длинное чёрное платье. Эйдан обратился к ней по имени, данному ей в церкви, а не по тому, с каким она себя ассоциировала. — Люблю… — прошептала она, намереваясь подняться к нему и признаться в своих чувствах, но тяжёлая рука, опустившаяся на её плечо, не позволила ей это сделать. Он нежно приподнял её подбородок кончиками пальцев и прильнул к её губам. Тера закрыла глаза. Она любила Эйдана всем сердцем за то, каким человеком он был, за его чуткость и внимание к ней, за то, что он отличался от всех остальных людей, которые стремились убежать, когда он, напротив, хотел быть рядом. Тера, лежавшая под тяжестью Ариты, пронзительно закричала: —Остановись! Я не желаю видеть, как ты его убиваешь! — она отчаянно царапала руки Ариты, стремясь оставить на них кровавые следы, но тщетно. — Смотри!  Поцелуй стал настойчивее, а вторая рука смело бродила по телу девушки. Сначала проводя рукой по ткани, а затем найдя проход к нагому телу. Теплая кожа неприятно ныла от холодных прикосновений Эйдана и та постаралась отодвинуться от него, но вместо этого тот до боли сжал её руку в своей.  — Мне больно… — она отвернулась, чтобы избежать очередного поцелуя. — В начале всегда больно, но потом… — он провёл своей холодной ладонью по её бедру, но она остановила его, не позволяя двинуться выше. — Остановись… — её глаза молили о понимании, но в них читалось лишь желание, которое не знало границ. Благородные и мягкие черты лица Эйдана внезапно исказились, приобретя устрашающее и злобное выражение. Это было пугающе, но, с другой стороны, объясняло, почему он был так добр к ней. Ведь это была всего лишь маска. Тяжелая ладонь легла на затылок девушки, утопая в ее густых темно-русых волосах. Эйдан натянул их, обнажая шею девушки. Затем он провел языком от шеи до уха, останавливаясь и больно впиваясь в него, оставляя след от зубов. Крик девушки эхом отразился от стен, и, боясь, что их могут услышать, Эйдан второй рукой закрыл ей рот, надавив с такой силой, что кожа вокруг посинела. — Ты не дьявол, нет, Тереза, ты — суккуб, алчущий наказания для каждого из нас. Так получи же и ты своё за все свои деяния, ибо моими руками движет Бог. Он выпрямился, всё так же держа девушку за волосы, потянул на себя, заставляя её вытянуться, как струнку, и бросил на кровать. Эйдан был безжалостен в своих действиях, и каждое его прикосновение оставляло на коже Теры глубокие следы. Она была словно окована его ладонями, и вырваться из его объятий казалось невозможным. Сорочка была разорвана прямо на ней, и ткань больно впивалась, оставляя следы от ниток. Губы Эйдана были твёрдыми и обветренными, и они скользили по её телу, лаская каждый сантиметр. Но это было больнее, чем всё, что она когда-либо испытывала. Слёзы жгли уголки её глаз, но Эйдан не обращал на них внимания.  — Это ложь… Эйдан не мог… — Теру трясло. — Он смог… — Арита отпустила её. Отчаяние стало осязаемым, и самый близкий человек подарил ей худшее воспоминание, сломав её жизнь. Каждое прикосновение вызывало у неё стыд, боль, предательство и... злость. Стоило ей в полной мере ощутить это чувство, как Арита впилась зубами в руку Эйдана. Так сильно, что он скорчился от боли, и из раны потекла кровь, оставляя след и на её губах. Парень, второй рукой, дал ей пощёчину такой силы, что у девушки закружилась голова, и всё вокруг пошло ходуном. — Ах ты, дрянь! Не притворяйся святой! — он злобно шипел, словно змея, готовая укусить её. Арита, заметив, что он снова приближается, оттолкнула его ногой с такой силой, что он с грохотом упал на пол. На все действия у неё было не больше секунды, а на принятие решения — и того меньше. Она схватила со стола большой железный крест для молитвы, который стал её щитом от того, кто называл себя посланником бога, а её — суккубом. — Ещё один шаг, и я убью тебя! — глаза девушки налились кровью, и оттого казалось, что они светятся красным пламенем, — Настоящие служители зла прикрываются его именем и святостью, чтобы вершить свою волю, а неугодных обвиняют в собственных грехах. Как же ты отвратителен, Эйдан. — Не тебе рассуждать о подобных вещах, порочное отродье! — Он поднялся с пола и, не страшась креста, медленно двинулся на неё. — Что тебе известно о вере? Ты лишь бездумно поглощаешь всё, что говорят тебе окружающие. Самый страшный грех из всех возможных — это предательство самого себя, а ты давно уже предала себя, и дьявол следует за тобой по пятам. — Я готова стать воплощением зла, чтобы избавить мир от таких праведников, как ты, — произнесла Арита, занося руку для удара. С силой она опустила железный крест на голову Эйдана. Ледяное железо рассекло висок юноши, и из раны хлынула кровь. Он отшатнулся, но устоял на ногах. Подушечкой пальцев он коснулся раны и зашипел от боли, не в силах сдержать свой гнев. Он бросился на Арию. — Ты! — он раскрыл руку, чтобы схватить девушку и скрутить её. Ария, сжимая крест обеими руками, занесла его над головой и резким движением вонзила его в грудь Эйдана. Тот, двигаясь вперёд, лишь глубже вогнал его в своё тело. Из его рта хлынула густая и тёмная, словно нефть, кровь. Сначала небольшим потоком, а затем её стало так много, что она окрасила руки и крест. Эйден не мог говорить. Его тело обмякло, а веки ослабли. —Следуй же к тому, кому ты служишь, Эйдан.— Ария продолжала крепко удерживать крест обеими руками, а ногой нашла опору в теле противника и оттолкнула его от себя. Крест вышел из его груди, и та окрасилась кровью. Тело с грохотом рухнуло на каменные плиты.

***

— У меня множество домашних животных, в том числе и лисы, — произнесла Адамс, стараясь скрыть волнение и спрятать влажные ладони за спиной. Граф стоял на месте ещё несколько секунд, которые казались вечностью, а затем, широко разведя руки, вернулся к Фабе. — Дорогая моя, ты мне глубоко симпатична. Твои взгляды на людей, то, как ты ими манипулируешь и всегда получаешь больше, чем даёшь, — всё это вызывает у меня восхищение. — Не стоит мне льстить, я предпочитаю горькую правду, — ответила Фаба, сложив руки на груди. — Довольно исполнять мелкие поручения за ничтожное вознаграждение, разве это не унизительно для тебя, обладающей таким талантом и мастерством? — он провёл пальцами, покрытыми чёрной кожей, по её плечу, обнажая его, а затем, вдохнув аромат её тела, продолжил. — Ты заслуживаешь большего. Оставив лёгкий поцелуй, он отстранился и произнёс: — Скоро падёт представитель магов. — Он выглядел скучающим, рассматривая ненавистное ему солнце из-под зонта. — Нам нужен тот, кому Лунный союз может доверять. Понимаешь, Феба? Мерида внимала беседе, пребывая на грани своих сил. — Понимаю, Фицалан, — произнесла она, нервно сглотнув. «Если Феба станет представительницей магов, то это будет ещё одна марионетка в руках вампиров. Она не сможет пойти против них». — Я скоро вернусь за ответом... Но прежде... Определись со стороной. Запах шерсти мы не выносим.- граф покинул мастерскую. Опустошённая оболочка мягко опустилась на землю, и окружающая магия рассеялась, оставив после себя лишь сотни золотых пылинок, которые нарушали стерильную чистоту комнаты. Вслед за этим и Мерида рухнула, не в силах больше удерживать даже крупицы своего сознания.