Не будет ветра в море

      Ночь в этом месте всегда была поистине холодной, а после исчезновения ветра — леденящей. На столько пронзающей, как острые тени, что пробивались и исчезали из-за поднимающихся волн. Воды здесь давно неспокойные и поедающие любое инородное, даже блеклый свет перестал отражаться в поглощающем море.       Море, что принадлежало поистине мёртвому во всех смыслах духу-       Демону.       Великому бедствию. Одному из.       Луна приближалась к горизонту, словно смирившись с теми чувствами, что скрывались глубоко там. Была готова окунуться в них, отдав черному холоду весь мир. Всё, что было между беззвездным небом и прохладным песком, по которому вступал обладатель голодающего моря.       За длинной тканью тянулись плавно линии, как от рыбьего хвоста. Друг об друга постукивали белые тонкие кости, изгибающиеся, как маленькие ребра. Этот тихий шум отвлекал и, в то же время, не слышно было за взором холодных бездонных глаз, в которых съели жадно последний блик. Да, Черные воды были поистине схожи со своим хозяином.       Сотни лет, сотни лун и все то время, что над морем не появлялся ветер, мир менялся. Он не мог не меняться. Обычная, простая человеческая жизнь шла своим чередом, морщило лица, скручивала руки от тяжёлой работы под солнцем. Забирала жизни. Самый обычный процесс для смертных, даже для неудачливых небожителей, что пали. Ничто не могло укрыться от смерти, даже ветер.       Поистине тягостное зрелище, когда время идёт, а ты не меняешься ни на каплю той крупицы, что для обычного человека могла быть пол жизни. Если не вся.       Повелитель Черных вод стоял на берегу, смотрел спокойно в даль владений. Каждая холодная темень не отличалась от другой, каждый одинокий рассвет был таким же. Это не менялось очень давно. Но каждый раз, ночь за ночью, рассвет поедали черные глаза.       Вот-вот появится свет за горизонтом, что смешается с тусклой тяжёлой пеленой, скрывающей на время черные волны.       И, возможно, что-то поменяется.       Тихий ветер засмеётся.       Тот самый пропавший, на столько лет. Те же волнистые, запутавшиеся, шелковисто золотистые пряди, что падали на измазанное лицо, всегда такие мягкие. Не бледные босые ноги, утопающие в прохладном песке, вышагивали весело вперёд, хромая. В руке плетёная кривая корзина, что несли пораненные пальцы, такие же худые, такие же знакомые.       Яркий, почти светился. Звонкий, громче птиц. Невесомый душой, словно никогда и не было горя.       Словно никогда и не было?       Повреждающая конечности неправда. Вены забиты стоящим холодом вместо крови. Лицо, что больно смахивало чертами, лишь едиными, лишь озлобленно схожими на отвратительное лицо. Сияющие глаза того же омерзительного цвета, что блестели в утренней заре. Улыбка, неповторимая никем улыбка.       Черные воды пеной содрогнулись и пошла волна. Утопали не бледные босые ноги.       Как холодно. Голова упала с плеч. Тогда.       Нога и рука.       Сердце, живое и бьющиеся, теплое. Разбито.       Сердце, невесомо лёгкое, чем-то сказочное, чем-то особенное.       Воды отступили. Ветер неугомонный, ветер звонкий побежал. Теплые следы оставались на крупицах холодного песка.       Он помнил эти ощущения. Черные воды разгладились тогда, чернота даже становилась не столько всепоглощающей. Глупо. Глупо смотреть на схожее чем-то на омерзительное лицо и чувствовать не существующей, пустой, такой холодной-       Нет, он был так близко. Смотрел так робко. Был готов с лёгкостью поднять и унести с собою черную рыбёшку. Не смотрел так робко. Нет, не мог.       Радужки цвета омерзительно больной души. «Все для меня», «все ради тебя», «все для нас» — глаза больные. Смрад, удушающей крови, что полилась из горла. Судьба поломанной души.       Судьба вечно голодать.       Пальцы тонкие запутались в длинных волосах. Теплый, обжигал осторожно чешую.       Враньё.       Повреждающая плавники неправда.       Ветер был живым, ветер был самым странным существующим из всех. Бог земли — друг глупого ребенка, а не юноши прекрасного, лишь глупого божка.       Бывший бог, бывший ветер. Бывший.       Ветер, что стремился улыбаться. Ветер, что не жалел монет. Ветер, что неловко пожимал-       Небо черным — никогда, небо синее всегда. На лопате. Глупо.       Ветер, как появившейся мираж из миражей, с легкостью поднял и унес с собою рыбу. Черные рукава, как плавники спадали вниз. Косточки так тихо колыхались.       На руках у ветра невесомо и тепло. Радужки оказались ярко синие, глаза блистали.       И звонкий голос, все такой же, поре́зал мутный слух:       «Мин-сюн»       Ребра рыбьи всколыхнулись.       Враньё. Все враньё: вознесением, словами, делом. Взгляд знакомый, взглядом с ненавистью, злобой.       Месть была. Упала голова.       Упало сердце.       Мерзкий водный бог. И глупый ветер.       Сомкнулись ниточкой губы бледные, неживые цветом. Искусаны, но молчаливы.       Ветер был, и он исчез.       Как настоящий ветер.       Из горизонта засветило.       Повелитель Черных вод стоял на леденящем берегу. Волны мутные не приближались к ткани. Спиной плавник из вод поднялся вдалеке и также лаконично опустился.       Рассвет пришел, осветил он небо: синие, с простыми облаками. Море все чернее, поедая свет. Ничего не поменялось.       Пора идти.       Ледяной песок был позади, прохладный день уже настал. Возвращаться не хотелось, чтобы звали с алым звоном — тоже.       Голод подступал.       Далеко от берега слегка теплей. Дальше будет город, ещё дальше знакомые проулки.       Одиноко стояла глупая рыбёшка.       Город продолжал спокойно жить, любые люди продолжали исчезать. Человеческая судьба была такой простой, ничего с этим не поделать.       Столько лет, все поменялось: мужчины постарели, дети повзрослели, а рынок весь разросся и корзины ровные стояли на прилавке. Жизнь в городе кипела. Все куда-то вновь идут. Гомон весь людской, чуток и духов.       А глаза бездонные искали сквозь фигуры.       В городе иногда вдруг опустошались миски. Там, где люди, много пищи. Много лавочек с едой всегда могло остаться.       И вновь хотелось есть, хотелось очень. Словно с каждым годом все больше вой внутри голодный. Смертельный, будто ещё немного жив хозяин Черных вод. Старался очень утолить бездонный океан, утолить и утопить, поглотить над ним весь невесомый ветер.       «Мин-сюн»       Утопить весь мир, лишь бы не видеть больше неба синего. Чёрное всепоглощающее море, океан. И только чернота холодом отдаться.       А есть хотелось вновь.       Много мисок днём пропало. Город с каждым тихим шагом далеко.       С рассветом ничего не поменялось. Столько лет и столько лун. Нет глупого мальчишки, мужчины, старика. Нет того самого простого ветра.       Он был быстрее, ветер смог взлететь, подняться над песком незримо. Нет давно уже того глупого мальчишки.       Часто раньше приходил, навещал у моря. Глупый светлый ветер бил по сердцу сам себе. Нес корзину в пальцах раненых своих. Улыбался, как всегда.       Не был он так глуп, да возвращался каждый раз.       Не спокойны воды.       Ветра больше нет.       Мысли прочь. Мысли далеко. Море послушно бушевало к приходу своего владельца.       Никогда не видеть больше знакомого лица до омерзения с схожими чертами. Глазами синими, как у больного, глазами синими, как у мертвого без головы.       Судьбами разными, судьбой другой. Чужой.       Не будет никому прощения.       Улыбка в памяти осталась.       Зачем он возвращался, после всего того? Зачем душу ранил, сердце вновь терзал, когда сам же видел эти руки? Глаза черные, бездонные, голодные наблюдал с рассветом. Без черт эмоций ярких, без стеснения, без любви к тебе.       Почему хотел он видеть?       Что он видел?       Чего хотел добиться?       Мысли прочь. Бушуют волны.       Глаза все те же, смотрят в море. Чёрное ханьфу спадает тяжело, оставляя полосы везде. Кости дребезжат, кости тихо изнывали. Скелеты рыб содрогаются в воде.       Нет прощения, нет и боли.       Нет и ветра.       «Мин-сюн»       Приставучий голос в голове. Не правдивый, до ушей разъедающих колючий, как раскаленный воск.       Не будет ветра в море, не будет ветра в городе своем. Нет давно того мальчишки.       А глаза синие блестели на рассвете, наблюдали.       Хозяин вод поднимался из-за волн, совсем сухой, в простом наряде, черные волосы за треугольным ухом. Не смотрел в ответ бездонными глазами. Прошел вперёд и сел немного рядом.       В корзине, что неумело сплели раненые пальцы, лежало немного хлеба, яблок, каких-то ягод — совсем крупицы по сравнению с прошлыми пирами. На песке прохладном сидел мальчишка, весь истрепанный, потрёпанный, синяки повсюду. «Сам был виноват, » — говорил всегда он ле́гко. Неуклюжий был работник, человеческий жилец.       Не так давно все произошло со всеми, а может быть и много лет прошло с того момента. Друг для друга время шло совсем не так, как привыкли оба.             «Мин-сюн, » — повторил мальчишка и затих, а затем продолжил.       Много было слов, рассказов дней нелёгких. Жизнь простая не сравниться с бокалом белого вина. Много косяков, деталей, что не замечаешь, стоя на золотистых облаках, над самую землёй. Постояв же на земле обычной, понимаешь: было мало денег, а вина всегда хотелось.       Немой, как рыба, выслушивал хозяин Черных вод, никогда ничего не добавляя в разговор. А ветер улыбался, продолжал. Смотрел на руки, что в крови тогда остались.       Он мог уйти длинную дорогой и надолго. Навсегда. А остался так не далеко от про́клятого моря. Приходил с рассветом, приносил еду, которую хоть немного смог добыть. Кормил вечно голодающую рыбу. Как благородно, как обычно.       Глаза смотрели, глаза синие пытались рассмотреть ту черноту, поглощённую извечным голодом уже неотличимым от бездомной ямы, наполненной густой сосущую водой. Водой холодной, ледяной, обжигающей зимой.       Волны все бушуют. Мысли не хотели отступать.       Проклятье демона постигло: вечно помнить, вечно ждать. Вечно утолять свою бездонную чернеющую «ничто». Двойне съедать, оставляя тарелки без еды. А раньше голод был простым.       Раньше хватало пару мисок, но с каждым годом тарелки лишь росли. Рос и ветер, становился старше, мужественней, совсем прекрасней.       Он никогда и не был простым мальчишкой, тем более тогда, когда по несколько лет проходило вновь. Никогда глупцом и не был, просто доверял сердцу своему, побитому, разбитому с годами. Осколки собирал, осколки нёс к волнам. Чего желал добиться?       Прекрасный юноша всегда, душою светлый, осколками живыми, тёплыми такими.       «Мин… Хэ Сюань! » — прозвучал чистый голос тем самым утром.       Холодное море послушно становилось проще. Небо синие над ним, солнце высоко блестело. Воды черные под ним, скелеты вновь выплывали из своих глубин.       Одинокий пляж с крупицами прозрачного песка, стоял на берегу хозяин Черных вод, смотрел он вдаль владений. Море тише, тише, волны перестали.       «Хэ Сюань»       Улыбка пошатнулась.       «Хэ Сюань»       Пустота аукнулась в момент.       «Хэ Сюань»       Из глаз блестящих, синих, слезы потекли. Плакал юноша прекрасный, сколь измазанным он не был, сидя на песке. Говорил, повторял истошно, хотелось столько рассказать. Плакал юноша прекрасный, рядом с ним сидел хозяин Черных вод. Бездонные глаза смотрели прямо на него.       К плечу костлявому, побитому, будто тихо прикоснулись и плакал, плакал обычный человек у про́клятого моря.       Соленые слезинки падали в песок, исхудавшую штанину рукава задевали вновь.       И стоял хозяин Черных вод на берегу своем, смотрел он в море и над ним до самого заката.       Цвет пламени озарил вокруг крупицы чьих-то прошлых жизней, море вновь поедало яркий свет. А над Черной водою тихо, тихо, осторожно, невесомо, ветра не подуло вновь.