Профилактика

Иногда казалось, что любви, — что уж там, — даже симпатии в этих прикосновениях не было от слова совсем. Иногда казалось, что эти руки хотели разодрать на части, взять и кинуть навзничь, чтобы добить окончательно. Когда болезненно зажатые за спиной предплечья затекали, и чувствительность в них снижалась до холодной истомы в мышцах, крики прекращались. Платон прекрасно знал, насколько сильно будет болеть тело утром. Ломка и тяжесть в ногах его не пугали. Пугало то, что рано или поздно эта чёртова пытка удовольствием подойдёт к концу. Он бы соврал, сказав, что ему не нравится всё происходящее. Никто и никогда не обращался с ним настолько грязно и по-свински. Никто не харкал ему меж ягодиц, говоря, что смазка — это для тех, кто не умеет трахаться "по-взрослому". Никто не тянул за волосы так сильно, будто стремясь выдрать их с корнем, а потом не рычал возле уха жгучее "гнёшься как потаскуха". Ладони Ильдара покрыты морщинами, пальцы похожи на обрубки тугого мясистого каната. Даже пояс сжимают также крепко, почти до хруста костей, и ощущаются на коже до страха упруго-угрожающе. В моменты, когда он не скалится подобно голодной псине, заприметившей кусок отборной говядины, из его рта едкими плевками в унисон с толчками вылетают пошлые комментарии. Они звучат простуженно-хриплым солоноватым басом и оседают ледяным потом где-то сзади шеи, под копной мокрых волос. Ильдар не хочет быть нежнее или сдержаннее, не в его характере это. Он пускает в ход всю свою импульсивность и темпераментность, когда дело касается секса. Ведёт себя отвратительно, показывает всё то, что обычно люди пытаются скрывать. Он жуткий собственник до чужих тела и реакции, и ему принципиально необходимо показать себя мудаком, который не заботится о комфорте человека снизу; дать понять, что сюсюкаться он не станет ни при каких обстоятельствах. С ним либо ужасно и страстно, либо вообще никак, и третьего варианта ты не дождёшься, увы. И тем не менее, Платон корчится, извивается на простынях забитым сурикатом, заводясь как тварь от шлепков по заднице. Он поддаётся, когда его грубо хватают за ноги, заставляя перевернуться, и рвано хрипит под животным кайфом, когда в него продолжают долбиться ещё быстрее. Укусы на плечах и шее отдают ноющей болью, которая в ушах превращается в оглушающую сирену и хуячит по голове, словно ржавая арматура. Эти метки не сойдут ни через неделю, ни через две, Платон и об этом в курсе. У него есть хорошая мазь от гематом. А ещё таблетки от мигрени, и эластичный бинт от растяжения, так, на всякий случай. Этот самый "случай" сейчас обнажает металлические клыки в хищной усмешке и тычет носом куда-то в ключицу, переходя на медленный темп и глубокие рывки. Их накрывает почти одновременно, и весь адреналин постепенно сменяется желанием упасть и проспать целые ёбанные сутки. Стоя после тёплого душа возле зеркала, почти без сил, Платон смотрит на своё покалеченное тело и думает о том, что всю свою жизнь пытался избегать травм. Увидеть синяк на руке равнялось концу света, не иначе, и это ни черта не преувеличение для пущего драматизма. В этой квартире найдутся лекарства от любого недуга. И от мысли о том, что теперь они будут использованы по своему прямому назначению, становится как-то легче...