Eternal death

А одиночество сдавливало душу похлеще самых тяжёлых цепей. Джонхан практически задыхался и чувствовал, как падает в пропасть. Бездонную, тёмную пропасть отчаяния и страданий. Джонхан проклят судьбой подлой и обречён на вечную жизнь. Убить себя не может, как бы не хотел. Проклят. Не может ничего с этим поделать. А ведь так хотелось прекратить выживать. Хотелось прекратить абсолютно всё. Джонхан устал так, словно на своих плечах держал звёздное небо. Хотя даже само звёздное небо не сравниться с его проклятием. Но проклят он не вечной жизнью, а тем, что видит, как умирают его близкие. Видит и ничего сделать не может. Джонхан силён по человеческим меркам, потому что человеком не был. Но абсолютно бессилен перед смертью. Он перед ней на коленях стоит каждую ночь и слёзно умоляет его забрать. А потом плачет горько, потому что подлая и хитрая смерть, усмехнувшись, говорит тихое «мечтай обо мне». А с рассветом уходит. Уходит, чтобы забрать кого-то, кто не Джонхан. Но кого-то, кто очень ему близок. Был. Джонхан помнит, как разбился в одну из очередных звёздных ночей, держа в объятиях Джошуа. Подлая смерть забрала и его. Одиночество свои руки протянуло к самой шее проклятого существа и душила. Джонхан же смиренно ждал, когда оно его наконец-то задушит. Ждал и обнимал Джошуа. Такого непривычно холодного Джошуа. И в эту звёздную ночь летом он обнимал холодную мёртвую зиму в своих руках. Обнимал и плакал практически бесшумно. Боялся разбудить Джошуа, ведь тот так сладко спал. Джонхан же помнил, как Джошуа от бессонных ночей страдал и постепенно гас. Сегодня он вдруг погас. Уснул спокойным, беспробудным сном. А смерть, гадко улыбаясь, приняла его в свои объятия у Джонхана на глазах. И всё также говорила Джонхану тихое «мечтай обо мне». В ночь, когда Джошуа погас, Джонхан умер вместе с ним. В переносном смысле, к сожалению. Джонхану хотелось в буквальном. Умереть, исчезнуть, погибнуть, сгореть. Джонхан существовать привык, но, ощутив спустя долгое время вкус жизни, вновь его потерять оказалось больно. Практически невыносимо больно. Он к смерти привык, но и подругой её не считал никогда. Ему было безразлично наблюдать за тем, как она забирает других. Иногда, совсем редко, он мог ей в этом помочь. Джонхан в каком-то смысле был её правой рукой. Джонхан весь был смертью пропитан и давно к этому привык. К тому, что люди вокруг него живут до ужаса короткий промежуток времени — тоже. К тому, что иногда приходится терять кого-то, кто сильно дорог, он привыкнуть так и не смог. Может, дело в том, что в глубине своей проклятой души он всё ещё хранил остатки человечности? Несмотря на то, что в глазах других он был всегда монстром, в глазах любимого — впервые человеком. Вернее сказать, существом добрым и в действительности хорошим. Существом, которое тоже могло любить. Существом, которому тоже было больно. Он живой, в каком-то смысле. В переносном или буквально — ответить трудно. Но живой, хоть и внутренне недавно умер. Живой, но давным давно труп. Живой, но мёртвый. Парадокс. Джонхан и сам уже не понимал, какой он. После смерти Джошуа вдруг понял. Никакой. Без него он никакой. Джонхан не жил, но и мёртвым не был. Он был никаким. Пустой оболочкой с проклятой душой. Абсолютно ничем. Жить невмоготу, а умереть не может. Воистину ужасное наказание за свои желания. Джонхан расхаживает по особняку тенью тихой. Пытается забыться. Пытается с собой покончить, но по итогу ночью вновь плачет. И умоляет костлявую смерть его забрать, а та, вновь смеясь, уходит. Без Джошуа стало слишком тихо, слишком темно, слишком одиноко. Без Джошуа абсолютно всё слишком. Слишком плохо. А ведь раньше было слишком хорошо. Джошуа забрал с собой что-то живое, что ещё теплилось в сердце Джонхана. Что-то, что заставляло жить, а не существовать. Кажется, этим чем-то было «радость». Джошуа оставил после себя лишь пустую комнату, холодную кровать, мёртвую тишину и совершенно пустого Джонхана. Пустого в области сердца, если что. Потому что своё мёртвое сердце Джонхан отдал Джошуа в день их первой встречи. Особняк, некогда считавшийся домом, стал холодным, тёмным и чужим. Все здесь стало ненавистным: стены, окна, картины, комнаты, Джонхан. Каждый кирпичик, каждая вещь. Всё здесь напоминало о них. О времени, когда Джонхан был счастлив, когда любил, когда обнимали тепло и целовали с любовью. А теперь лишь пустота. Джонхан идёт по коридору к нему. По каменному полу раздаётся стук от обуви. Тук-тук-тук. Так ненавистен этот звук. Тук-тук-тук. Не раздаётся больше сердца стук. Тук-тук-тук. Забери и меня, мой друг. Тук-тук… Тишина. Пустота. Его комната осталось такой же светлой. Такой неправильно холодной и пустой. Джонхан практически сходит с ума от той боли, которую испытывает. Без Джошуа всё неправильно, без Джошуа всё невыносимо. Хотелось вновь обнять, прижать, поцеловать, сказать, как сильно любит, как ценит и как скучает. Хотелось вернуть всё это. Джонхан готов был на многое. Вот только никто ради него Джошуа не вернёт. Никому не нужна проклятая душа Джонхана, которую он готов был отдать взамен. Никому, кроме Джошуа. А теперь его нет. Джонхан дышит тяжело, хотя его мёртвому организму это не нужно. Взглядом цепляется за вазу с засохшими цветами. Джошуа менял их каждый день в зависимости от его настроения или его желаний. Сейчас там стоят бархатцы. Цветы счастья, любви и радости. Если до этого Джонхан дышал тяжело, то теперь задыхался. От боли, отчаяния, слёз. Джонхан своё счастье похоронил в цветах и стеклянном гробу. Он своё счастье потерял, кажется, безвозвратно. Единственный вариант вернуть — отвергал, не позволял о нём даже думать. Но теперь, весь пропитанный отчаянием и невыносимой болью, начал этот вариант допускать. Вот только Джонхан себя тогда не простит. Обратить Джошуа и вернуть. Звучит так сладко и так ужасно, что Джонхан рыдает от безысходности. От того, как жизнь несправедлива, как хитра и беспощадна. Обратить Джошуа и вернуть, чтобы вновь целовать, обнимать, вдыхать запах уже лёгкой смерти, а не жизни. Чтобы быть вновь вместе. Обратить Джошуа и проклясть его душу так же, как проклят он. Проклятые души, проклятый роман, проклятая смерть. Джонхан эгоистом не был, просто очень скучал и готов был уже на всё, чтобы вернуть его. А пока он вновь на коленях в пустой комнате. Умоляет теперь не забрать. Умоляет вернуть. Вернуть его счастье, его любовь и радость. Мёртвые бархатцы разбиваются об пол на сухие лепестки. Джонхан ассоциирует их с Джошуа. Джонхан разбивается вместе с ними. Окончательно. На тысячи маленьких звёзд. Он плачет громко, рассыпаясь на части. Сжимает своё давно мёртвое сердце, которое так непривычно болит впервые за долгое время. Болит без Джошуа. Болит по Джошуа, который спит так непривычно долго. Непривычно тихо. Боль накатывает волнами цунами и топит, топит, топит. Это становится невыносимо терпеть. Джонхан понимает, что больше так не может и не хочет. Он не был эгоистом, просто очень скучал. Просто хотел вернуть своё счастье. Своего Джошуа. В эту ночь смерть задержалась в его доме чуть дольше обычного. В эту ночь она впервые пошла с ним на сделку. Вот только что мог предложить ей жалкий вампир с проклятой душой, которая никому не была нужна? — Отныне ты моя пешка, Юн Джонхан. Смерть свои костлявые руки протягивает к самой шее, не сжимает, касается слегка и гладит по щеке. Улыбается, глядя в глаза, и смеётся гадко. Победно. Потому что Джонхана она наконец-то сломала, подчинила и присвоила. — Отныне ты — Смерть. Всё, к чему прикоснёшься — умрёт. Всё живое рядом с тобой будет гибнуть. Отныне проклят не только ты, но и он. Проклят на вечную жизнь. Ты согласен на такую сделку, господин Юн? Джонхан, срываясь, отвечает тихое «да». И также тихо плачет, потому что позволил своему эгоизму обречь на страдания любимого человека, который теперь человеком не будет никогда. Он станет существом проклятым, как и Джонхан. Обречён будет на вечную смерть и вечные муки. Без возможности уйти, потому что такие, как они, смерти не нужны. Смерть не забирает тех, кто мёртв. А живыми они уже не будут. Джонхан — вампир. Некогда мечтавший о жизни вечной и не подозревавший, что жизнью это не было. Это было проклятие. Это было вечной смертью. Существованием. Смерть ушла с рассветом, оставив на щеках Джонхана ожоги от прикосновений. Ушла, прошептав тихое «ожидай». И Джонхан ждал. Ждал и надеялся, что его счастье совсем скоро вернётся. Ждал до того сильно, что некогда обездвиженное сердце вдруг застучало. Ждал и пытался не думать о том, что он Джошуа не вернул — проклял. На вечную смерть. После той ночи Джонхан у стеклянного гроба плакал уже не от горя, а от вины. Плакал и умолял простить его за слабость, за эгоизм, за то, что он такой. Понимал, что за это прощения ему нет. Мёртвого к жизни не вернуть, можно лишь создать иллюзию того, что тот жив. Вот только были ли живыми вампиры, иль являлись теми, кто застрял где-то между жизнью — столь желанной, недосягаемой и между смертью — пустой, холодной и вечной? Джонхан непонаслышке знал, чем это было, и с уверенностью мог ответить, что ничем. Это было пустым, холодным и тёмным ничем. Джошуа он собирался сделать таким же никаким, но не менее любимым. Обратить не мог, как бы не хотел. Мёртвого не обратить без помощи костлявой смерти. Обращать его и не хотелось. Проклясть своими же руками гораздо больнее, чем сделать это через кого-то. Хитрая и подлая смерть же возвращать его, кажется не собиралась. Поступила иначе. Джонхан смотрел, как она вдыхает в Джошуа жизнь обратно, но совсем немного. Не жив, но уже и не мёртв. — Обрати его сам. Если же не сделаешь, то эта жизнь была его последней. Он никогда не переродиться, душа его исчезнет, затеряется и никто её не сможет найти. Сказав это, смерть ушла, громко смеясь, пока Джонхан разбивался ещё больше. Обречь любимую душу на проклятие или лишить возможности жить когда-нибудь вновь? Что хуже — Джонхан не знал. Понимал лишь одно: он последний эгоист, раз уж решился на такое. Встретились бы они в следующей жизни Джошуа, будь Джонхан чуточку сильнее и менее эгоистичнее? Теперь не узнает никто. Джонхан касается непривычно бледного запястья Джошуа, чувствуя маленькие проблески жизни. Пронзает, кусая и эти самые проблески уничтожая окончательно. В этот момент понимает окончательно, что настоящей ценой за сделку было не то, что он теперь пешка смерти, а то, что он теперь должен и дальше быть ничем с мыслью о том, что сделал Джошуа таким же. Никаким. Он чувствует, слышит и видит, как на крохотные секунды в теле Джошуа вновь загорается жизнь. Сердце стучит привычно быстро, на щеках появляется румянец, а на лице — боль от обращения. Тук-тук-тук. Тук-тук. Тук. И тишина. Сердце больше не билось, как и жизнь в нём. Запахло смертью столь ощутимо, что, казалось, она была везде. В особняке, в стенах, в предметах этой комнаты, в нём, в Джошуа. — Джонхан, почему ты плачешь? Голос, чуть хриплый, но такой же любимый, заставляет всё мёртвое сердце застучать вновь. А потом опять замереть, потому что стук любимого он больше не слышал. Не чувствовал тепла, по которому скучал. — Прости меня, — Джонхан аккуратно целует запястье, прижимает к своим губам и говорит вновь. — Прошу, прости меня. Джошуа слаб. До конца не понимает, что происходит. По ощущениям, он просто спал до непривычного долго и, как бы ни хотел, проснуться не мог. Не понимал, почему так слаб, почему Джонхан плачет и просит прощения. Может, он всё ещё не очнулся от своего кошмарного сна, в котором находился дольше обычного? Джошуа не понимает, почему не чувствует практически ничего. Словно он стал пустым. Протягивает руку к джонхановой щеке, чтобы стереть слёзы и улыбнуться. Вот только Джонхана от этого прорывает сильнее обычного, потому что прикосновения были до боли холодными, непривычными, но всё такими же любимыми. Улыбка Джошуа доводит. Как же он по ней скучал. Скучал по касаниям, голосу, смеху. По Джошуа. А теперь он рядом, связанный с Джонханом не только любовью, но и проклятием. — Я виноват перед тобой, Джошуа. Мне было невыносимо без тебя в этом холодном особняке. Ты ушёл, забрав с собой всё хорошее, а я даже не успел тогда попрощаться с тобой. Джонхан в глаза не смотрит, словно избегает этого, и Джошуа всё ещё не понимает почему. Что произошло? Он умер? Но почему тогда он жив сейчас? — Я поступил очень эгоистично, вернув тебя обратно. А теперь Джошуа понимает. Руку тянет к своему сердцу, которое по ощущениям ещё недавно билось. Тук-тук-тук. Не раздаётся больше сердца стук. Взгляд переводит с поломанного Джонхана на свои руки и понимает, что те теперь непривычно мраморные. Прям как беседка в их саду, где они впервые поцеловались, как белые розы, которые эту беседку оплетают. Прям как Джонхан. Смотрит на это и вдруг понимает, за что Джонхан просит прощения. Понимает за что, но не понимает зачем. — Я тоже скучал по тебе, Юн Джонхан. Тянет его за руку и обнимает крепко-крепко. Джонхан впервые за долгое время, несмотря на ощущение холода от рук Джошуа, чувствует тепло. А ещё столь желанную любовь. Вина всё также скребётся, подобно злой кошке, и не даёт перестать думать о том, какой ценой он эту любовь вернул. Джошуа гладит по спине, всё ещё лёжа в стеклянном гробу, усыпанном цветами. Шепчет тихое «не вини себя за это» и целует в щёки, скулы, виски, губы. Сцеловывает у Джонхана слёзы и боль, хоть и понимает, что это невозможно. Берёт белоснежную розу и вплетает её в волосы Джонхана. Замечает, что роз тут — целое море. Красных и белых. Джошуа их любил. Джонхан же в них его похоронил. — Смерть забрала тебя звёздной ночью и в такую же ночь вернула. — Меня вернул ты. Прожить с тобой вечность звучит восхитительно, не вини себя. Джонхан качает головой. Не вернул. Проклял. Обрёл не на вечную жизнь, а на смерть. Из гроба достаёт уже не мёртвого, но и не живого Джошуа. Несёт в их комнату и на кровать укладывает до слёз аккуратно. А потом также аккуратно целует, целует, целует. Джошуа не дышит, но всё равно задыхается. В ответ целует и сам, не сдержавшись, начинает плакать. От счастья, чувств, ощущений, боли. Плачет и замечает на тумбочке букет алых гиацинтов. Цветов, которые означают глубокое сожаление о содеянном. — Не вини себя, мы вновь вместе. — Я погубил тебя. Проклял твою душу и обрёк на вечные страдания. Джошуа качает и головой и целует. — В таком случае мы разделим эти страдания вместе. Больше не воспринимай это как вечную смерть. Поэтому давай жить? Джонхан, содрогаясь от рыданий, соглашается. Они оба — проклятые души, пропитанные смертью больше, чем кто либо. И они оба собираются жить вместе, разделяя одно проклятие на двоих.