Подарок судьбы

«Подарком судьбы ты назовешь то,

что тебя прикончит».

Эльза о себе знала мало. Знала, что зиму любит больше, чем лето, — летом от жары не спастись никак — жара ее буквально топила, пожирала, душила; знала, что толпы людей ее раздражали, — и с приходом любого большого праздника, подразумевающего то самое знаменитое «открытие ворот», хотелось спрятаться в уединенных, скрытых в правом крыле дворца от чужих глаз и лишнего шума личных покоях, где никто, кроме родителей и сестры, ее бы не достал; а еще Эльза знала, что младшая сестра — единственная, кому она никогда бы не желала зла. Но так уж вышло, что сама Эльза — зло. Темное, холодное и беспросветное. — Ты должна понимать, что это опасно для Анны, милая, — мать садится на край кровати, натягивает на тонкие губы ужасно фальшивую улыбку и смотрит — впервые смотрит на родную дочь прямо, виновато и со страхом, скрытым настолько неумело, что даже маленькая, все еще не до конца осознающая плачевность своего положения Эльза понимает: то, что происходит сейчас, — плохо и непредсказуемо настолько, что родители, прежде готовые к любому развитию и исходу, сейчас просто плывут по течению, принимая решения отнюдь не самые обдуманные и верные, но единственно возможные в абсолютной безысходности. Эльза понимает, что синяки под глазами матери — от страха и постоянных слез, а всепоглощающее напряжение в теле вечно леденяще спокойного отца — признак того, что тот впервые искренне боится не только за судьбу собственной дочери и будущей наследницы трона, но и за само государство. — Пока она слишком мала, чтобы знать о твоей… магии. — Я знаю, мама, — тихо отвечает девочка, и взгляд у нее в этот момент настолько взрослый, что женщине становится не по себе: когда-то ей тоже пришлось быстро повзрослеть, но, пожалуй, не столь болезненно. Слово «магия» слетает с губ Идуны быстро, с дрожью. Позже она станет называть ее просто — «оно». Магии здешний народ боится больше, чем смерти или крови. Магия — тьма и страх, а то, что дар в столь раннем возрасте проявился именно в их семье, именно у их ребенка, — не иначе как приговор и ирония. Впрочем, задуматься о странности королю и королеве стоило еще тогда, когда вместо темно-русых материнских или огненно-рыжих отцовских принцесса стала обладательницей пепельно-белых локонов и льдисто-голубых глаз — небывалая редкость и странность. Печать проклятья, как сказал бы любой. Эльза раньше не задумывалась об этом вовсе. Порой осознание принадлежности к чему-то важному — вроде правящей династии и, в ее случае, невероятной магической силе, приходит далеко не сразу, мгновенно — в минуту перелома, когда тебе на голову выливают ведро ледяной воды, а на плечи взваливают слишком много слишком тяжелой информации, с треском ломая все, взращенное беззаботными годами счастливого детства в любви семьи, играх, сказках и того, что ты считала настоящим подарком судьбы. Подарком судьбы ты назовешь то, что тебя прикончит. Когда Эльза закрывается на замок в своей комнате, оказываясь по ту сторону разделяющей их теперь ледяной стены, Анне едва исполняется пять лет. Она не знает, почему это случается, когда и что именно она сделала не так, но любимая Эльза вдруг совсем отворачивается от нее, ничего не объясняя, молча и жестоко. А родители делают вид, будто все в порядке — будто Анна зря переживает, и все происходит так, как должно происходить. Будто Эльзы в ее жизни никогда не существовало. Единственное, что кое-как спасает девочку от страха, по-детски сильной обиды и глупых мыслей, — белая дверь в конце коридора, украшенная синим узором из снежинок.

***

Воспоминания о старшей сестре нехотя, постепенно покидают рыжую голову. Эльза становится чем-то очень далеким, недосягаемым и холодным. Тем, что принято называть простыми детскими фантазиями, которые рано или поздно исчезнут с концами. Но Анна точно знала, что это не фантазии, а умелый самообман, который она переняла у родителей давным-давно. Анна помнила ее — с теплом, надеждой и предвкушением ожидая встречи, а спустя годы, полные почти абсолютного одиночества, стала вспоминать. Скрупулезно, по частицам собирая расплывчатую картинку. Она не помнила голоса, лица или смеха, но очень хорошо, что странно, помнила взгляд — пронизывающий, как ночной мороз, и глубокий, как океан, всю жизнь так завораживающий ее в висящих на стенах картинах известных художников. Анна сходила с ума, вырисовывая ее расплывчатый образ, чересчур ярко и детально отпечатанный в измученном общим молчанием сознании. Разумеется, она не прекращала попытки добиться хотя бы слова от продолжающей хранить молчание сестры. Что-то вроде ежедневного ритуала, из раза в раз не приносящего совершенно никакого результата, но ставшего сперва чем-то по-настоящему важным, а после трагической смерти родителей — жизненно необходимым. Возможно, Анна сама бы погибла, не будь в конце коридора этой проклятой двери с узором из снежинок. — Эльза, — облаченная в похоронно черный, она останавливается напротив всегда запертой комнаты. Знает, что ей не откроют, но пытается-пытается-пытается, потому что не видит иного выхода сейчас. Все, что у нее осталось, — сестра. Сестра, добровольно исчезнувшая из ее жизни; сестра, почти ставшая ее навязчивой галлюцинацией, личным безумием. — Эльза, пожалуйста, открой дверь, позволь мне войти. Анне кажется, что она слышит прерывистое дыхание по ту сторону, когда сползает вниз по двери, беспомощно, в отчаянии падая на пол. Анне кажется, что все, имеющее для нее хоть какой-то мало-мальский смысл, находится сейчас безмерно близко и далеко одновременно. Близко настолько, что она может услышать судорожный вздох на расстоянии вытянутой руки, но так далеко, что ей приходится усомниться в чистоте собственного рассудка.