Me and the Devil

Он ведет валирийским лезвием по его шее, гравирует свое клеймо на бледной коже, словно разрезает молочный густой туман алой неопределенностью. — Поговаривали, что Мейгор был одержим своим племянником, — задумчиво говорит Деймон, убирая кинжал. — Похоже ли на нас с тобой, племянник? Капли крови стекают по хрупкому горлу редким дождем, и Деймон чувствует себя оголодавшим чудовищем — сточенные когти беспощадно царапают нёбо. Сладкая неизбежность оседает на языке горячим паром. — Он убил его, — невозмутимым голосом напоминает Эйгон. — Думаю, у нас с тобой до этого не дойдет, — усмехается Деймон и приникает языком к его горлу, собирает крупные кровавые капли, как виноградины. Букет вкуса раскрывается во рту душистыми винами Простора — свинцовая терпкость, драконья горячность и пряность соли. Эйгон судорожно вздыхает, когда мокрый, горячий язык Деймона проходится по аккуратным надрезам, зарывается пальцами в его светлые волосы — не с целью остановить — заставляет наклониться ниже. Мальчишке нравится мешать боль с удовольствием, точно безлунную ночь с всепоглощающей тьмой. Деймон насыщается его кровью, точно утоляет свою жажду, прикасается к племяннику, как к идеальному ложащемуся в руку мечу, вдыхает его, и сладко-горький аромат щекочет ноздри медным запахом крови. Эйгон смотрит на него расфокусированным от удовольствия взглядом и облизывается, как довольный кот — его сумасшедший племянник ради внимания и удовольствия согласится на что угодно, а Деймон, никогда не страдающий угрызениями совести, готов этим воспользоваться. — Еще говорили, что у Мейгора было шесть жен, и всех он удовлетворял каждую ночь, — разводы крови засыхают на шее Эйгона ожерельем из красных камней. — И что? — фыркает Деймон. — А ты никак не можешь трахнуть меня одного, — вместо требовательности и драконьего жара у Эйгона выходит только мольба, и сейчас он жалостливо просит своим трогательным, плаксивым голосом, и Деймону от этого смешно, и Деймону от этого хочется вгрызться зубами ему в шею и откусить себе кусочек, забирать потихоньку, пока от Эйгона не останется ничего, что можно было взять. — Имей терпение, — советует он насмешливым голосом. Деймон снова берет в руки кинжал, ведет им по темно-зеленому камзолу: круглые пуговицы падают на пол, ткань расходится в стороны, обнажая бледную кожу. Если бы в Деймоне было чуть меньше огненно-плавленого желания, он бы раскрасил молочного цвета полотно багряной краской и болью, но Деймон только разрезает штаны и седлает чужие бедра, оказывается сверху, придавливает своей тяжестью — требовательно, всесильно и нагло. — Дядя, — шипит Эйгон, прикрывая глаза. — Дядя, — поздоровался с ним пьяный племянник на похоронах Лейны. Деймон должен был застыть в своем горе, как муха в вязкой смоле, тонуть и задыхаться, но вместо этого он провожал задумчивым взглядом пошатывающегося племянника, думал, что Эйгон с его длинными неряшливыми кудрями и покрасневшими от алкоголя глазами похож на Алиссу. Свою мать Деймон почти не помнил, но часто видел портреты и еще чаще выслушивал от отца полные тоскливого восторга рассказы о почившей жене. Эйгон прошел мимо него, волоча за собой насыщенный винный шлейф, и Деймон смотрел ему вслед — пристально и внимательно, мгновенно позабыв и о Рейнире, и о должной ему скорби по Лейне. Деймон пристально смотрит на него сейчас, склоняется к лицу, шепчет почти издевательски и также почти восторженно: — Что, племянник? Эйгон поднимает на него свои глаза — большие, мутные и печальные. Деймон не любит печаль — она скучна и обыденна — но Эйгону только она и подходит. Племянник соткан из горя и нелюбви, разочарований и неудач, грехов и бедствий. Деймон бы разобрал его на частицы, песчинки, крошки или труху, разбил бы на осколки и воткнул каждый себе в ладонь, усыпая руки стеклянными лепестками. — Пожалуйста, дядя, — просит Эйгон. Все всегда от него что-то требовали, но только Эйгону не нужно от него ничего, кроме удовольствия. Он просит его — не требует — молит, жалостливо шепчет, стонет и плачет, и никогда из его красивого рта не слышно ни приказов, ни категоричных слов. Мальчишка не будущий король, а хрупкая паутина солнечных лучей, цветущая в фиалковых глазах сладострастием. Можем, именно поэтому Деймон подчиняется ему по своей воле. Деймон вернулся в столицу через несколько лет после похорон Лейны. Без дочерей — они предпочли остаться на Дрифтмарке и ежедневно дышать морским бризом. Деймон вернулся то ли с целью позлить Отто и заставить нервничать Алисенту, то ли чтобы взглянуть на быстро угасающего брата и в очередной раз привязать себя к нему ненавистным для них обоих поводком — потому что от братской связи они желали разного. Об Эйгоне Деймон не вспомнил, оставив свой интерес губящему солнце затмению. Деймон увидел племянника на приветственном пире, устроенным Визерисом в честь его возвращения. Эйгон был одет слишком небрежно для принца и старшего сына, смотрел со скукой и совсем не обращал внимания на свою жену. Деймон подсел к нему в конце вечера, очерчивая взглядом покрасневшие щеки — племянник был похож на фарфоровую куклу с бракованными пятнами. Несовершенное совершенство. — За тебя, дядя! — поднял вечно полный кубок Эйгон. — Рад видеть тебя в этом убогом месте. Он не смотрел с глумливым восхищением, как это делал Эймонд, не гневался от одного его вида, как Отто, и не боялся подобно Алисенте. Эйгону было все равно — его больше интересовало вино, чем дядя, — и это привлекло Деймона вновь. Что-то было в мягких изгибах и пьяных изломах, в больших глазах и взлохмаченных волосах, в каплях вина, застывших алой краской у краешка губ. — За меня, — сказал Деймон и осушил свой кубок. Позже он встретил племянника в одном из борделей столицы. Раньше Деймон предпочитал дом удовольствий, где работала Мисария, но бывшая шлюха обросла свинцовой кожей и более не желала его общества. Так что он от скуки оказался в другом борделе и собирал слухи, пополнившие столицу: про уехавшую принцессу-наследницу, про принцев, про королеву и десницу, правящих вместо лежащего в беспамятстве короля… Деймон заметил Эйгона в желтом полумраке, касавшимся его мягких щек слабым светом свечей. Племянник выглядел иначе, чем все эти дни — трогательным и ранимым, будто иссушенным и одновременно полным жизни. Чем-то Эйгон напоминал Рейниру — ту самую, молодую, полную краски и жизни, буйства ярости и упрямых нежеланий. Теперь племянница стала скучна, хотела его в супруги, желала трон и его своей второй тенью, а Деймон… Деймон более не мог быть вторым. Он и так все эти годы делил брата с троном и не хотел такого повторения. Деймон желал веселья и удовольствия, чего-то легкого и невесомого, как облака в горящим лазурным пламенем небе. Эйгон заметил его, приветственно улыбнулся краешками своих губ, пошло, дерзко, не невинно — глаза его тлели сгорающими лепестками, цвели омертвелыми сорняками. Деймона это привлекло. Насколько племянник был несовершенен. Насколько в своем несовершенстве он оказался совершенен. Не задумываясь, Деймон подошел к нему. Драконы брали все, что они хотели, — даже краткое удовольствие, обвитое ядовитым плющом и посыпанное горстями пепла. Внешне Эйгон не был похож на Рейниру — у него были совершенно другие глаза, оттенок кожи, шелк волос. Когда Деймон навис над ним с улыбкой, племянник не испугался и не рвался вперед, только смотрел так, будто на ночное небо взошла черная луна — Эйгон готов был принять все, что Деймон решит ему дать. — Дядя, — произнес он полушепотом, улыбался так сладко и пьяно, как не улыбалась Деймону еще не одна шлюха. — Теперь я твой любимый племянник? Деймон усмехнулся, провел языком по его шее, нашел бьющуюся жилку и прикусил. Эйгон судорожно вздохнул, вцепился пальцами в завязки его рубашки, но не крепко — легко можно было отцепить. Деймон не стал, вместо этого прижал его к стене и укусил еще раз. Он бы разорвал его, превратил в прекрасную сломанную вещь, в птицу с перебитыми крыльями… Эйгон вжался бедрами в его, смотрел — почти потерянно, почти сладко, так, словно он был добровольно пойманной в железные тиски зверушкой. Покорная жертвенность застыла в его больших глазах стальными слезами — Эйгон будто говорил: «Делай со мной все, что ты захочешь». И Деймон сделал. «Ты забрала моего брата», — думает Деймон, наблюдая за Алисентой через противоположный край стола. Королева бездушна и красива той уродливой красотой, которая полнится бесчувственной праведностью и скукой. Деймон никогда такое (таких) не любил, а вот Визерис — наоборот, чествовал и превозносил. Эйгон, сидящий рядом с матерью, ловит его взгляд. Деймон поднимает кубок, и Эйгон вторит его жесту, ухмыляется — в глазах у него дрожат языки пламени свечей и ажурное свечение порока. Алисента хмурится, замечая их переглядки, и Деймон не может не улыбнуться еще шире. «А я заберу твоего сына». С Визерисом Деймону говорить тяжело, потому что он его главная и тщательно скрываемая слабость (слабости Деймон презирает). Визерис был для него отцом и матерью, и знание того, что Эйгон похож на него — ранимость, мягкость и природная леность — гнилыми ветками проникает в сердце. — Рейнира давно не писала, — хрипит брат. Визерис почти не ходит, лежит и мучается от боли, если не принимает маковое молоко. Деймон это ненавидит, но покорно приходит к брату, когда веревка на шее слабнет и он может выносить его беспомощность. Свою беспомощность, потому что Деймон ничем не может ему помочь. — Ее занимают дела наследницы. Визерис хмурится, потому что слышит язвительность в голосе Деймона, но сейчас он особенно мягок — напился макового молока, и сладкий запах слабости и боли вьется ужом вокруг его тела. — Не говори так, — вяло приказывает Визерис. — Она моя наследница и твоя будущая королева. Он пытается быть строгим и волевым, но не выходит — страшится, что Деймон уйдет, как он всегда уходил. Вот только теперь Деймону некуда идти от немощного брата — завязка на крепкой, тугой шее слишком сложная, чтобы ее развязать, и слишком запутанная, чтобы разорвать все узлы. Деймон мог бы сказать, что так считают не все лорды королевства, что многие думают о другом правителе, но тревожить Визериса он не станет. Брат живет в сладких мечтах, где после своей смерти он оставляет детям мирное королевство без войн и боли, что его семья крепка — медовый привкус меди разливается на языке густой кровью. Эйгон похож на Визериса пагубными мечтаниями, сам того не осознавая. Под другим углом он похож на Алисенту, иногда в нем мелькает что-то, до ноющей боли в висках напоминающее Рейниру, — племянник словно квинтэссенция сладости и горечи. В его волосах плещутся солнечные лучи, но в разрезе глаз скрывается печаль полумесяца, на губах пенится яд и жжется сахар. В Эйгоне есть отпечаток вечной юности и трагичности, бойкость — почти драконья, а не хайтауэрская — и неприятие. Все то, что было в Рейнире и исчезло однажды, смылось временем и разочарованиями жизни. В Эйгоне это есть до сих пор, в Эйгоне это бьется в грудной клетке чайкой, и даже Деймон не сможет выловить птицу и сломать ей крылья, свернуть шею — Деймон и не станет ее уничтожать. Деймон мог бы уйти от него, как в свое время он уходил от Визериса — но Деймон остается. Однажды Эйгон станет королем — Деймон это знает. На эту красивую белокурую голову оденут кровавый атрибут власти, который терновым венком вопьется в тонкую бледную кожу. Красные реки потекут по лицу, оставят смазанные следы, и Эйгон будет так красив. Кровь всегда ему шла. Визерис не хочет этого — он слепо, в попытках искупить вину перед мертвой женой, продолжает твердить о своей наследнице-дочери. Зеленые боятся дальнейших действий Деймона. Пытаются просчитать, особенно Отто. — Как ты видишь будущее? — спросил он недавно, и Деймон рассмеялся хайтауэрской крысе в лицо. А мог бы отсечь голову — вот насколько мягок он стал. Деймон знает, что Эйгон не хочет трона, Эйгон, на самом-то деле, не хочет ничего, кроме удовольствия, ласки и крох любви. В этом смысле он жалок — и Деймон нехарактерно для себя милостиво это ему прощает. Деймон смеется, пока Эйгон водит по его телу руками, касается мягкими губами шеи, шумно дышит и что-то бормочет — бессвязное, глупое, похожее на святое таинство, полное греха — мальчишка совсем не умеет доставлять удовольствие, только его просить. Деймон касается его подбородка пальцами, тянет на себя, заставляя посмотреть глаза в глаза — влажные ресницы, красноватые уголки, чернота за фиалковым цветом, точно глубина темно-лиловых синяков — признается, пока Эйгон дышит глубоко и заведено: — Ты первый племянник, которого я впустил в свою постель. Эйгон растягивает губы в улыбке, и Деймон касается их пальцем, оттягивает нижнюю губу. Покорный будущий король позволяет ему это сделать, смотрит так, будто вся импровизация приносит ему большое удовольствие. Словно все, что Деймон делает (с самого начала), во имя Эйгона и его порока. — А ты мой первый дядя, — сладко говорит он. Эта сладость медом разливается на ладонях и стекает вниз по запястьям. Деймону хочется смеяться — как будто у Эйгона так много дядей! Есть еще один, рыжий, хайтауэрский, и Деймон сразил его много лет назад на турнире — и, если надо, сразит еще не один раз. Эйгон обхватывает губами его палец, втягивает в рот, двигает щеками, — и есть в его пошлости та искра искренности, которая никогда не наскучит Деймону. Племянник удивительно для того, в ком есть хайтауэрская кровь, не притворен. Он не похож на крыс, жаждущих власти и скребущихся в стенах жеманным любопытством, скорее, он похож на самого Деймона в каком-то извращенном смысле — потому что они оба никому не нужны и одновременно они нужны всем. Бейла навещает его в столице чаще Рейны — она всегда была его любимицей. Бейла тоже выбирает всякий раз упорство и гнев вместо терпения, она не кротка и не мила, и потому Деймону разговаривать с ней легче. — Недавно Рейнира прилетала на Дрифтмарк, — рассказывает Бейла, обхватывая пальцами ножку кубка. — Предлагала Рейнис помолвку. Меня за Джейса, а Рейну за Люка. Деймон усмехается. Рейнира присылала ему письма, в которых прозрачно намекала на союз, — и перестала, как только Деймон перебрался в Королевскую Гавань и поддался грустным фиалковым глазам племянника. — И? — Бабушка сказала, что такие вопросы без тебя решать нельзя, — отвечает Бейла и наконец смотрит на него, слегка нахмурившись. Так она очень напоминает Лейну в ее молодые прекрасные годы, когда Деймон еще надеялся, что вторая жена не успеет ему наскучить. — И Рейнира улетела. Деймон не сдерживает расползающуюся по лицу ухмылку. Они оба знают, что он не согласится, если Рейнира лично придет к нему — зря ли Деймон остается в столице и терпит общество Хайтауэров? — Пап, я хочу быть королевой, — говорит Бейла. Она не поджимает губы, но сжимает ножку кубка крепче. У его дочери много амбиций — у Деймона в ее возрасте их тоже было с избытком. И он обжегся в свое время о собственные чаяния. — Эйгон может взять тебя второй женой, как Эйгон Завоеватель, — предлагает Деймон почти миролюбиво. Бейла улыбается, но улыбка у нее хитрая, всезнающая и совсем не веселая — это у дочери от Рейнис, не иначе. От Бейлы пахнет не только пеплом, но и морской солью, она тонким слоем ложится на шоколадную кожу, смешивая веларионовское море с таргариеновым пламенем. — И делить мужа всю жизнь с тобой? — проницательно спрашивает его любимая дочь. Эйгон не создан для короны и трона — он создан для того, чтобы отдать свою жизнь и радость холодному металлу на белокурой голове. Деймон это видит, Деймон этим наслаждается. Часть него все еще хочет — всегда хотела — Железный трон и тысячу мечей, вплавленных в единое безобразное нечто, но судьба не дала Деймону ни корону, ни должность десницы, так что он выберет что-то еще. Станет кем-то еще. — Визерис перед смертью изменил свое решение, — глухо говорит Алисента. Паутинка морщин цветет у ее глаз, тяжелые медные кудри блекнут и теряют в темноте ночи свой цвет. Королева — вдовствующая королева — смотрит на него со страхом, и Деймона это развлекает. Он замечает, как рядом напрягается Отто. «Жалкие хайтауэрские крысы», — думает с мерзкой нежностью Деймон, прогоняя в голове образ умершего Визериса. Наевшиеся до отвала брошенными им подношениями, но желающие еще и еще. — Тогда исполним последнюю волю моего брата, — решает Деймон, пока горло наливает свинцом из-за горечи по умершему во сне королю. Глаза Эйгона созданы для того, чтобы смотреть, как падают звезды, чтобы наполняться жемчужными слезами и просить в немой мольбе. Они и сейчас просят, но Деймон на это не ведется, Деймон смотрит на него, как палач на свою жертву — и звезды танцуют под веками, осыпаются искрящейся пылью на длинных ресницах. Между Визерисом и Деймоном всегда стоял трон и братское недоверие, между Рейнирой и ним встало бы что-то еще — Деймон ненавидит быть вторым. Эйгон смотрит на него так, будто никого нет и никогда не будет, будто корона не важна, а желанная власть всего лишь бутоны цветов, которым суждено сгнить через несколько дней и осыпать трухой носки темных сапог. Может, поэтому Деймон делает это по своей воле — садится на колено и произносит так искренне, как только может: — Мой меч и моя жизнь ваши, мой король.