Славою и честию

Вот и стало обручальным Нам Садовое кольцо…

      

      Из к/ф «Москва слезам не верит» — «Александра»

      

             Миша, глядя на новенькое — помолвочное — кольцо, плотно севшее на палец, как только его надели тонкие и чуть подрагивающие от волнения пальцы Саши, сам едва ли может поверить в то, что с ним это и в правду происходит.       Он сам, раздумывая над в какой-то момент возникшей и плотно укоренившейся в сознании идеей, даже не представлял, чем дело кончится. В конце концов, не прогулку в парке собирался предложить, а замужество.       В их-то ситуации хорошо, конечно, звучит. Свидетельство о заключении брака им не светит, ровно, как и штамп в паспорте (хотя вот их-то как раз нарисовать не такая уж и проблема, были б деньги). Но юридической силы иметь такой брак не будет никакой. И не каждый на такое согласится. Мол, смысл?       Но можно же чисто для себя? Кольца носить, как в супружестве, пусть и без этих условностей?       Саша с ним, если подумать, уже сколько?.. Не лет даже, не десятилетий — веков. И все не сбежал, ведь, в ужасе, хотя так, казалось бы, логичнее. А уж сколько ему так поступить советовали всякие страждущие, не считал никто… И, тем не менее. Ну, или вопреки, тут с какой стороны посмотреть.       Саша его удивить умудряется: приезжает по вырванному в последний момент билету среди разыгравшейся непогоды к новогодней ночи, прихватив с собой только телефон, паспорт, кота и… ну, его. Коробочку с кольцом он протягивает первым.       Миша, честно, не ожидает. Почти представить успевает, как будет описывать ему же преимущества такой мысли. Живут уже давно, как супруги, детей общих воспитывают и кошек, отношения их не секрет ни для кого, о горе и радости нечего и говорить, только в учебник истории глянуть. Так не стоит ли на новую ступень переходить?       А выходит, не он один этим вопросом озаботился.       То, что пальцы трясутся, когда свое кольцо на Сашин палец надевал, так это так, побочный эффект.       Думает тогда только — давно надо было. И как ему раньше в голову-то не пришло Сашу Романова замуж позвать?       Потом только вспоминает: мысль-то была, да не до того было им. Одни отходняки от прошлого века чего стоили. И дел по горло, и на работе такой завал, что иной раз только до дома добраться и в подушку упасть, где ж тут думать?       Зато сейчас все устоялось-устаканилось. Хотя бы в отношениях. А идеи претворяются в жизнь, пусть и очень неожиданно.       И кольцо новое Саше идет.       — И что мы теперь будем с этим делать?       Миша вопросу удивляется так, что чуть воздухом не давится — он-то о чем-то сверх не то, чтобы думал. По понятным причинам.       — Ты не подумай ничего такого, если мы все так и оставим, все хорошо! — успокоить спешит, ладони в своих удерживая. — Я просто подумал, что можно было бы… Конечно, без регистрации, но ведь не только перед людьми можно закрепить брак?       Доходит долго. Браку, действительно, не только люди свидетелями могут быть, но и кто-то свыше. Да вот только это и посерьезнее будет бумажки да штампа. Они имеет свойство обесцениваться — уж им ли в этом сомневаться после трех смен режимов и новых, сфабрикованных паспортов?       — Ты… — чуть запнувшись, — обвенчаться хочешь?       А тут главный свидетель — вечен.       — Да?.. — вопросительно почти. — Только не отказывай сразу! Подумай!       — Я… И в мыслях не было отказывать, Саш, — оправдывается спешно. — Отказать — тебя отвергнуть, не могу же я так. Я не ожидал просто.       Венчание — это что-то про слияние душ и вечность вместе. Божье благословение союзу двух людей, что выше и чище любых людских законов. И не пойти против него никому — ни им самим, ни кому-либо еще.       Дышать через спертое дыхание почему-то тяжело.       — Ты сам-то хорошо подумал, что собрался предложить? — едва вдохнув. — Мы ж, случись вдруг что, вместе в огонь пойдем, Саш.       — Так я на Райские врата и не надеюсь давно, — отвечает легко заученной, взвешенной фразой. — Как Аврора в Революцию свой выстрел сделала, от Бога отрекся, так и не надеюсь больше. А до того… ты и сам знаешь. Я же столицей был, чуть ли не самым к нему приближенным себя мнил. Сейчас-то понимаю, глупость какая… Теперь вот перед тобой сижу. Пойдешь ли ты со мной таким под венец?       — Мне кажется, это должен был спрашивать я, не думаешь? — уж у него-то, Михаила Московского, грехов поболе будет.       — Раз уж я это предложил, то согласен на тебя всего, — и, из-за стола встав, к нему подходит ближе, обнять тянется — теплые руки смыкаются вокруг плеч. Глазами своими невозможными на Мишу смотрит и улыбается, так тепло и ласково, что усомниться в словах — грешно. — Да и что я не видел, в самом деле? Сам ли лучше?       — Ты лучше всех, — и не кривит душой ничуть, обнимает в ответ. — Только вот как мы с тобой это провернем? Думается мне, православная церковь будет не в восторге от двух мужских венцов. А свидетелями кто у нас будет?       Саша задумывается и губы грызет: вопрос-то, в самом деле, хороший. И это не говоря о том, что надо не только решить, кто их повенчает, но и где…       — Знаешь, я почти уверен: их спроси — как один выдадут; мол, «перед Богом все равны», — фыркает, сморщив нос. — «А уж особенно, если у вас есть достаточно денег» можно договорить про себя. А свидетели на тайном венчании не обязательны ведь, можно договориться, чтобы в церкви были только мы с тобой и священник. Или… придумаем что-нибудь, в любом случае. Вместе, хорошо?       — Мы так с тобой и в вечности вместе останемся, — напоминает, поудобнее в родных руках разворачиваясь. Сашино сердце над ухом бьется чуть быстрее нужного, но все еще успокаивающе ровно.       — Ага, — а других подтверждений Мише и не надо.       Откуда-то с улицы до них только сейчас доносится гул улицы и шумного празднования — Новый год только начался, а они уже пропустили его мимо ушей, занятые друг другом.                            Следующим же днем, созваниваясь с Камалией и Святом, обновки они показывают как бы невзначай. Рассказать ей и еще узкому кругу лиц, так или иначе ставшими им обоим семьей, решают почти сразу же — те рано или поздно заметят, так еще и обидеться могут, что их не посвятили.       Так что, да, кольца незамеченными не остаются.       — Ну и кто из вас первый сломался? — спрашивает Камалия и смеется, глядя на их лица. — Что? Это ж было очевидно! Все просто ждали, когда вы уже наконец сообразите. Чур, подружка невесты я!       — Невесты? Серьезно? — юмор у нее не меняется вовсе. И смех такой же заразительный, не улыбнуться в ответ нельзя никак. И Саша под боком довольно ржет от того, что невестой назвали Мишу. — Мы ж еще даже не сказали, будет ли свадьба вообще. Может мы просто тихо обвенчаемся и все?       А может и нет. Миша, честно говоря, пока не придумал, что да как, но его, справедливости ради, огорошили раньше, чем он предполагал. И времени поразмышлять особо не дали.       — Миш, вы и тихо? Я ж вас знаю, вы — не вы, если не устроите праздник на полгорода!       И она, на самом-то деле, права. И собственное венчание хотелось превратить в свадьбу, по пышности достойную императоров. Чтоб с гостями, конкурсами и всем остальным. С выпущенными в небо белыми голубями по недавно установившейся традиции.       — И эти самые полгорода будут наблюдать за, я извиняюсь, свадьбой двух мужчин? Может, и начальство сразу позвать, свечку подержать?       Оно все равно однажды прознает, но, честно говоря, это вот вообще не его дело. Так что, его посвящать в такие тонкости личной жизни воплощений двух русских столиц никто не обязан.       — Ой, ну перегородишь ты пару улиц… Тоже мне, нашел проблему! К тому же, вам что, свидетели не нужны? Меня, между прочим, ради нашей со Святом свадьбы крестили, если ты забыл. О, и я тебя старше! Какие там еще условия?       А условий там не так и много — свидетели венчания должны быть православными, семейными людьми и лучше всего старше венчающихся. А Камалия нет-нет, да заставляет задуматься.       Миша с Романовым переглядывается, а Саше эта мысль — свадьба с тем размахом, с каким так хочется — очень и очень нравится, что аж глаза горят.       Ну, в конце концов, что он теряет? Кроме, разве что, нескольких лишних миллионов, но вот это-то его вообще в последнюю очередь волнует.       Раз уж им хочется — то черта с два их кто остановит. А значит свадьбе — быть.       

***

             Организовывать свадьбу, да еще и собственную, задачкой оказывается вовсе нетривиальной: Саша зашиваться начинает почти сразу.       Проблемы начинаются еще с вопроса «А вы церковь-то выбрали?»       И благо, что праздники новогодние и неделя свободная, а то Мишу с работы в последнее время не достать, и непонятно, когда еще им этот вопрос-то обсудить.       «Где венчаться в Москве», — забивает Саша в строку поиска, уютно на диване со вторым виновником торжества устроившись, и поисковик выдает целую пачку сайтов с говорящими названиями в духе «ТОП-10 храмов, где можно обвенчаться в Москве».       Что именно у Миши в городе, решили, не думая даже — тут и на царство венчали, и императорские браки заключали. И выбора им как будто и не оставили.       — Только не в Успенском, я тебя умоляю, — смеется под боком Миша, почесывая прибежавшую к ним кошку-Москву. Нева от них сбежал куда-то на подоконник. — Тогда точно начальство звать придется. А хотелось бы как-то без этого.       — Не, тут вообще первым Храм Христа Спасителя, — озвучивает, на верхнюю же ссылку ткнув. И на кислое Мишино лицо взглянув, договаривает: — Не наш вариант.       Храм, в честь победы над Наполеоном построенный, а Саша, спасибо большое, хорошо помнит, чего им эта победа стоила. Да и к тому же снесенный по сталинской реконструкции в тридцатых, отстроенный заново на деньги «неравнодушных меценатов» в девяностые… Точно нет.       — Не наш, — соглашается Миша под боком. — Еще варианты?       — Храм Святителя Николая при Третьяковской галерее, — зачитывает дальше. — На Пятницкой, получается?       — Ага, и народа уйма, — критикует Миша тут же. — Да и к тому же, вряд ли он в таком уж первозданном виде остался. Три года бесхозным в девяностых стоял, сам понимаешь.       Саша понимает прекрасно. Он сам, может, большей части этих самых девяностых помнить не желает — забыть бы их разруху, как страшный сон, — но, после работы следователем «в поле», что значит «стоял бесхозным три года», догадаться несложно. Странно, что его вообще по кирпичику не разнесли.       Ну и да, Пятницкая. Улицу-то они, может, и перекроют, а тут Третьяковскую галерею в придачу прикрыть придется — а уж это-то они замучаются объяснять.       — Понятно, смотрим дальше, — и обратно в телефон утыкается. — Церковь Рождества Иоанна Предтечи на Пресне?       — Красивая, — отзывается Миша и задумывается, вспоминая.       — Ты их прям все помнишь?       Саше, наверное, удивляться пора переставать тому, что Миша, с его-то крайне хорошей памятью, лучше Википедии. Особенно, когда вопрос его города касается.       — Все, которые ты называешь, помню, — как само собой разумеющееся. — Тем более, это ж все в центре. Тяжело не помнить, когда каждый день мимо ездишь. Эта, кстати, аккурат за Домом Правительства. О, и там еще Ваганьковское рядом.       — Так, нет, я понял, — резюмирует и про себя смеется: у него жених точно лучше любой Википедии. И Яндекс.Карт тоже. Думает так и губы в улыбке расползаются сами.       Жених. Миша, Михаил Московский, Москвы воплощение — его жених. Его и никого больше.       Скажи ему кто об этом век назад — засмеял бы.       Пример, в прочем, неудачный. Век назад они с Мишей грызлись по поводу и без: за Революцию, Романовых, паспорт новый и фамилию свою Саша его убить был готов. Что сам за него чуть не убьется, они тогда не знали.       Да и вообще, вели себя как полные идиоты сколько лет. Впору было бы не поверить такому счастью, как кольцо помолвочное на пальце.       И тем не менее, вот они, здесь. На диване в Мишиной квартире; Москва пригрелась между ними и тарахтит, как трактор; даже своенравный Нева пришел и в ногах улегся; на дворе второе января и у них еще почти неделя, чтобы по-человечески спланировать собственную свадьбу, прежде чем Мишу сманят к себе чиновники со своими бумажками. Саша-то для себя решил уже — поработает удаленно. После ковида у них опыт обширный.       Так вот.       Свадьбу. Свою. Собственную. Господи.       Чудо, не иначе.       — Тут еще есть Храм Большого Вознесения у Никитских ворот, — и дальше сноску со страницы читает. — Где венчались Пушкин и Наталья Гончарова?!       — Ага, — довольно урчат сбоку. — И он, кстати, никем не взрывался и особо не разграблялся. Ну, как… По сравнению с остальными. Что, Александр Петрович, последуем их примеру? Вон, вы как впечатлились.       И лыбится еще нахально так, кот довольный.       — Это первый, который ты одобрил.       — Тем более.       А Саше-то мысль нравится. Даже очень нравится. Сам он, правда, и не вспомнит, когда в ней был — вероятно, еще задолго до революции, а там не до того стало. Но построенное в излюбленном Сашей стиле русского ампира здание любил всегда. Да и Пушкин ему — не последнее имя. И жену свою тот любил до конца жизни и не изменял никогда…       Символично бы вышло, если подумать.       — Там, правда, в семнадцатом, юнкеров, в октябрьских боях погибших, отпевали… — выдает задумчиво.       — Тебя послушать, так это меньшее из зол, Миш.       — Я бы вообще туда сходил. По пустым фоткам и статьям в интернете церковь не выбирают, самим смотреть надо, — и боку сразу становится холодно из-за откатившегося от него теплого тела, засобиравшегося вставать. Съехавшую из-за движения кошку Саше сгружают прямо на живот. — Сейчас, думаю, самое время для небольшой прогулки. Тут как раз не слишком далеко. Что скажете, Александр Петрович?       А Александр Петрович отказать своему жениху не может совершенно.                            После морозного январского ветра от церкви веет теплым, почти что жарким воздухом и душно пахнет ладаном и свечным воском. И внутри удивительно для храма светло — холодное зимнее солнце пробивается сквозь облака и высокие окна по периметру.              И в этом свете — и в тусклых отблесках свечей — сияющее золотом убранство храма с устроившимися между вставками фресками и все-таки прячущимся по углам уютным полумраком во всей красе предстает. А под антично выверенной внешней оболочкой, за тяжелой деревянной дверью и папертью, увенчанной колоннами, его как будто и не стоит сразу ожидать.              Саша засматривается на приоткрывшееся в придерживаемой для него Мишей двери убранство и тормозится прямо у паперти. Думает с секунду, все-таки быстро крестится — перед входом в храм как-никак положено, даже если у него самого с верой отношения сложные — и заскакивает внутрь.       Вокруг сияет золото, хоть и понятно, что новое это все, отреставрированное, а Саша все равно как будто в свою юность попадает.       В ту самую, где в таком же золотом убранстве на царство венчали императоров и императриц. Где были еще балы и банкеты в шикарных залах с огромными люстрами, полными свечей и освещавшими все вокруг. Где процветала великая и самая большая Империя — Российская.       В ту самую, где они с Мишей только-только наладили свои отношения и прятались по темным углам дворца от чужих глаз, а потом отчаянно старались скрыть припухшие и покрасневшие губы. И, собственно, свои отношения.       В ту самую, когда казалось, что справятся они абсолютно со всем — и с войском Наполеона, и с наводнением, и с восстанием на Сенатской. Когда собственное счастье казалось удивительным подарком Небес.       Каким, вот, сейчас, например, кажется кольцо.       — Нравится? — улыбается рядом Миша.       — Спрашиваешь!       Конечно, нравится, еще бы нет. Красота такая и почти в самом сердце города. Чистая и светлая, не чета Сашиным собственным Исаакию или Казанскому с их возвышенной мрачностью и тяжелой духотой.       — И мне, — говорит и с Сашей переглядывается. Высматривает в нем что-то долго и, кивнув собственным мыслям, спрашивает: — Она?       — Так сразу?       — А чего тянуть-то?       Действительно ведь, чего? В Москве церквей — Саша специально гуглил — двенадцать сотен, все не обойдут, у них терпения столько нет.       Они, по общему мнению, и так невозможно долго этого ждали, чтоб затягивать сейчас. А потому…       — Да, — соглашается. — Она.       И Миша, оглядевшись в поисках кого-то из служителей церкви и обнаружив в углу старушку-свечницу, улыбается ей приветственно и обезоруживающе, как и всегда, когда ему что-то от кого-то надо:       — Здравствуйте. Скажите, а можно ли переговорить с вашим настоятелем?                            С настоятелем они, разумеется, говорят.       Тот, ожидаемо, выдает дежурную фразу и за «небольшое пожертвование на нужды храма» соглашается закрыть глаза на то, что у них будет два мужских венца. И даже предлагает свою кандидатуру в качестве того, кто сам обряд проведет.       Мише эта идея не слишком-то нравится. Оно и понятно, среди высшего духовенства веры обычно не найти в прямой пропорциональности стоимости их часов и машин.       Подумав еще немного, приходят к выводу, что среди людей искать не вариант.       И вот тут-то вариантов остается совсем немного.       — Владимир? — Миша звонит тем же вечером. — Здравствуй, у меня к тебе дело есть.       И это, наверное, большая удача, что он, воплощение Владимира, не только оставил обычную жизнь ради рясы священника, но и вполне хорошо знает их обоих, а потому не отказывает просьбе обвенчать наконец две русские столицы.       С датой же определяются еще быстрее: месяц — минимальное количество времени, закладываемое на подготовку, а второе воскресенье февраля в этом году неиронично выпадает на тринадцатое, канун дня Святого Валентина.       И, да — ждать больше, чем необходимо, у них нет абсолютно никакого желания.

***

      Неделя выходных всё-таки заканчивается, и Мише на работу вернуться приходится — как минимум, чтоб у начальства стребовать потом еще одну.       Организация же мероприятия и вправду даёт маху всем, даже приехавшей на помощь Камалии. Благо, что за праздники они успевают более-менее определиться со всеми важными моментами.       И заодно рассказать всем родственникам-друзьям. И пригласить их, разумеется.       Рады больше всех, конечно, дети — они, подначиваемые Камалией, решили, что это будет им продолжение праздников, а кто понаглее — и вовсе ехидно заявили, что давно было пора.       С друзьями и так понятно: Константин бурчит трубку что-то вроде «Ну наконец-то!» и сетует, что билеты на самолет конских денег стоят; Камалия у них решает прописаться до самой свадьбы; Святослав спешно доделывает все свои дела, отчет скидывает раньше положенного, а полномочия — на соседей и приезжает следом за женой, привезя с собой мелочь-Иннополис, с которой тут же спевается Кирюша, и дети дружно сбегают что-то там мастерить в какой-то НИИ.       Ближайшие родственники — Сашины, в основном — остались от новости в полном восторге, хоть и через одного порывались начать Мише угрожать, что, если он посмеет их любимого Сашу хоть словом обидеть, так они ему устроят весёлую жизнь. Мише оставалось только кивать с умным видом и молча принимать угрозы: они все знают, что их в действие приводить не придется. А чуть позже старательно не замечать, как Сашу оттаскивают в сторонку Камалия и Святослав и что-то ему страшным тоном втолковывают: текст, надо думать, у его друзей вышел похожий.       Родственники же старшие — Алексей и Новгород с Тверью — хоть и ворчат, мол: «Так себе у них отношения, да и их предупредили уже после, хотя Василиса, кажется, и вовсе знала все с самого начала; и благословения не спросили, и вообще, ни одну традицию толком не соблюли, куда это годится…», но поздравляют. И от приглашения не отказываются.       Кто удивляет, так это братья. Дима, хоть и не разговаривают они, а только ругаются последние лет тридцать, счастья им желает, даже как будто искренне. Коля — даже через телефон чувствуется, как растягиваются в ласковой улыбке губы старшего — несмотря на собственные столичные обязанности обещается приехать.       И счастью своему поверить все еще тяжело.       Даже когда перед ним ложатся поочерёдно то расписание самой свадьбы, то одобренное обоими главными цензорами, Сашей и Камалией, её оформление, то список гостей.       Тот (что, на самом деле, не столь удивительно) оказывается не таким уж и длинным: человек двадцать с небольшим.       Видеть кого попало на собственной свадьбе ни хочется. Да и собирать всю Россию — тоже. Слишком многим они с Сашей по очереди по больным местам потоптались, чтоб им никто не пожелал если не яду подсыпать, то в чай плюнуть. А лучше всё-таки без этого.       А потому список он тоже утверждает. Как и многое другое. А увидев в описании стилистики имитацию осовремененного русского бала девятьсот третьего, так и вовсе не глядя отдает им кредитку — чтоб потом не переводить каждый раз.       И в перерывах от спешно добиваемой работы — благо, после новогодних праздников ее не так уж и много — бегает и специально снятый под свадьбу дом в Подмосковье проверять, и к ювелиру за кольцами, обязательно гладкими, чтоб брак таким же был, а хранит их в итоге Уралов, и у портного пару часов отстоять, чтобы потом все сидело идеально.       И вообще. Идеально все быть должно. Это же их свадьба, ну.       Только как-то за этим всем теряется, тот факт, что месяц-то подходит к концу; то, что должно быть к самой свадьбе готово — сделано, а к нему начинают потихоньку сползаться все гости, расселяясь кто по гостиницам, а кто, как старший брат, прямо у них в квартире.       Миша натыкается на Колю случайно утром, а соображает, что вообще происходит, только тогда, когда от крепких объятий начинают трещать ребра.       — Миша! — и отпускает, вздохнуть давая. — Поздравляю! Как ты вообще?       Сияет чуть ли не так же сильно, как Миша сам в день помолвки.       — И тебе привет, — смеется. — Я-то нормально, а вот ты когда приехал?       — Надо тебе точно половину работы на подчиненных свалить, честное слово. Скоро совсем все даты забудешь, — недоумевая искренне, как о таком можно забыть. — Сегодня двенадцатое, Миш, а приехал я только полчаса назад.       — Как… двенадцатое?.. — и застывает в прострации.       Если сейчас двенадцатое, то тринадцатое — это уже завтра. А тринадцатого собственно говоря, оно…       Господи…       Камалия появляется откуда-то сбоку, окидывает его критическим взглядом и, вцепившись в плечо острыми коготками, нагло и сильно встряхивает. Это… помогает, да. Прострация сменяется легкой паникой.       Господи боже, да у него же свадьба уже завтра…       Из соседней комнаты выруливает такой же недавно явившийся и на правах Сашиного шафера оставшийся в их квартире Константин, осматривает их застывшую в коридоре компанию и крайне понимающе хмыкает. В этой самой соседней комнате картина, надо думать, схожая.       — Так, понятно все с вами, — Камалия категорична, как всегда. — Мальчишнику быть. Вам, конечно, не нальем, вам нельзя. Но всё же надо вас как-то встряхнуть. И в чувство скорее приводить.       А снять зал Метрополя, просто потому что он рядом и нравится всем — это вообще не проблема.       Пьянка у них выходит общая. И долгая. А сколько они перебили посуды никто вообще не считал, только счёт просят прислать; считали и следили только за тем, чтоб не выпили они с Сашей. Потому что, по правилам, перед венчанием полагается держать пост минимум дня три, а лучше — неделю; и вообще, у вас важный день, вам прийти помятыми после пьянки не позволит никто!       Отсыпаются они после ночных похождений почти всё оставшееся время. А когда Миша всё-таки просыпается, его собственный костюм уже висит в прозрачном чехле на дверце шкафа.       Он его, вообще-то, уже и видел, и мерил, пока срочный заказ подгонялся, и проходил последние проверки, но всё-таки засматривается, представляя рядом второй — парный. И если у него та самая в около русском стиле вышивка на белой ткани золотая, то Саше достаётся, конечно, серебряная на таком же белом костюме-двойке.       Тяжёлые настоящие соболиные шубы — а то в февральские морозы в одном костюме особо не походишь — с ними смотреться будут еще лучше.       И идти это все Саше должно в самом лучшем виде. Только вот проверить Мише это не дают упрямо и даже готовый вариант от него куда-то спрятали. Сашу видеть и вовсе запретили — обычай, чтоб его.       Ждать, правда, остается недолго — часы отсчитывают раннее утро, еще темно.       И первым к нему заявляется Алексей.              А доставшуюся ему роль — а в каком-то смысле не так уж и далека она от истины — посаженного отца он исполнит с гордостью. С ней же смотрит на него единственным глазом.              — Вот уж не думал, что однажды увижу тебя таким, — расплывается в улыбке, проводя по уже затянутому в белоснежную ткань костюма плечу. — И за тебя сейчас очень рад. И, я надеюсь, ты знаешь, что для тебя хотел всегда только счастья. И, может быть, я и не во всем одобряю твой выбор, но не стану тебе перечить. Раз уж он делает тебя таковым, то я… не посмею встать против твоего счастья. А потому даю вам и тебе конкретно своё благословение.       Миша его обнимать тянется первым: артачиться и ворчать он может сколько угодно, но Смоленск как старшего все же любит. А потому, его слова значат многое.       — Спасибо, — а на большее его как-то уже не хватает.       Следом за Алексеем появляется Камалия со стилистом на подтанцовке, а потом им уже пора выходить.       Руки почему-то начинают трястись сильнее.       — Только в обморок не падай, — шипит ему на ухо Камалия. — Запачкаешь костюм — я тебя убью, и Саша станет вдовцом до свадьбы.       — Из тебя хреновая подружка жениха, ты в курсе?       — Да. А еще хорошая свидетельница, которая не дает тебе испортить собственную свадьбу.       Собственную свадьбу, которая будет ну вот почти сейчас. А потом будет собственная семья, которая появится у него уже официально. Его семья. Его муж.       Мише, по собственному ощущению, легче выпрыгнуть из окна девятого этажа.       От хлесткой пощечины звенит в ушах.       — Угомонись. Все будет хорошо. Вы обвенчаетесь, а потом мы уедем отсюда в дом вашу свадьбу гулять. И Саша тебе не откажет — он тебя каким-то чудом столько лет терпел, еще потерпит; и ты ему такой нужен весь, даже со своими бумажками и работой. И ничего нигде не потерялось, не испортилось и не пропало; мы с Костей все проверили и кольца в церковь отвезли уже давно. Что ты там еще мог себе надумать?       Мише только кивать и остается — мысли его за него озвучили. Вздыхает глубоко. И правда успокаивается. Чуть-чуть.       Камалия результатом удовлетворяется и наконец-то выпускает его из комнаты.       С Сашей они встречаются только в машине.       Традиционный вариант с конкурсами и выкупом им с боем пришлось сдать — за место невесты они чуть не подрались. А потому первый раз в день свадьбы Миша жениха видит только в салоне черного ауруса. Видит — и взгляда отвести больше не может.       Саша в этом костюме, которого почти не видно за распахнутой шубой, с заалевшим ухом, виднеющимся за темными кудрями, нервно кусающий губы до ранок, ему видится произведением искусства, восхитительным сном. Любовью всей жизни — и не преувеличение нисколько.       — Привет, — звучит на выдохе.       — Привет, — следует ответ такой же, и тонкая холодная ладонь обвивается вокруг его, сплетаясь пальцами.       Камалия фыркает что-то неопределённое с переднего сидения, но её они не то, чтобы слушают.       В церковь они входят так же — вместе, за руки взявшись.       В церковь, в которой сегодня по ним служили литургию. В которой они оба — благо, додумались сделать это заранее — недавно исповедались и причастились.       Священник, Владимир, встречает их обоих перед притвором, поёт молитву, благословляет. А на маленьком подносе рядом лежат их обручальные кольца — золотое и серебряное, здесь же освященные.       Голова все же начинает кружиться — то ли от душного тяжелого запаха, то ли от нервов.       Кольцами они как бы уже обменялись, но то была их личная, внезапно единодушная, инициатива. Сейчас же они обручаются в присутствии свидетелей (Камалии и Святогора) и гостей уже не только перед собой, но и перед Богом.       Наверное, потому дрожь проходит только когда ободок меньшего радиусом серебряного кольца плотно обхватывает палец на второй фаланге, золотое же садится Саше прямо у основания; после — еще трижды меняются местами. Физическое — реальное — ощущение возвращает в чувство, рассыпается кажущаяся иллюзорность.       Саша улыбается ласково, удерживая его ладони в своих.       Действительно спокойно становится только сейчас.       Даже когда священник освещает их зажженными свечами, а после вручает их — тяжелые и массивные, чтоб горели долго, обернутые у основания одной только лентой — в левые руки, и ведет за собой к аналою, где уже лежат Евангелие, крест и их венцы. И трепещущее совсем близко пламя не важно совершенно.       Единственный, кто действительно важен, стоит сейчас сбоку от него.       У аналоя Владимир над ними читает молитву, просит Бога о благословлении для свершающегося брака, а после звучит вопрос:       — Имеешь ли ты, Михаил, искреннее и непринужденное желание и твердое намерение взять себе в мужья Александра, которого видишь здесь перед собою?       — Имею, честной отче, — отвечает ровно и не сомневается нисколько. Уж в чем, в чем, а в этом — никогда.       — Не обещался ли другой?       — Не обещался, честной отче, — и затылком чувствует, как улыбается позади него Камалия.       Камалию он любит, и знает прекрасно, что взаимно. Как хорошую и добрую подругу, которая и мозги на место вовремя поставит, и делом поможет.       Миша ее любит, но любит не так, чтоб с ней сейчас бок о бок стоять.       Да и представить себе такой поворот событий… Получается, конечно, но зачем?       Им на самом деле очень повезло, что их не затащили тогда, веке в восемнадцатом, под венец. Не был бы он в ответе так уверен. А ведь потом сам недалеко от неё стоял лет двести назад на ее же со Святославом венчании.       А теперь она его свидетельница. Его и его свадьбы с любимым человеком.       Так что да, он ни единым словом не врет. И мимолетно думает, что и не смог бы — свечи, символ чистоты и целомудрия, им дают как раз для того, чтобы венчающиеся были честны.       Владимир его ответы выслушивает внимательно, пристально — и Мише кажется, что даже лики святых точно так же сейчас взирают на него, проверяя искренность его намерений и слов — и только потом благодушно кивает, удовлетворенный услышанным.       И поворачивается к Саше.       — Имеешь ли ты, Александр, искреннее и непринужденное желание и твердое намерение взять себе в мужья Михаила, которого видишь здесь перед собою?       — Имею, честной отче, — отвечает, и с Мишиного места видно хорошо, как поднимаются от нервного судорожного вдоха плечи. Он по привычке почти тянется к нему свободной рукой, но вовремя себя одергивает — еще рано. У них будет время.       Обязательно будет.       — Не обещался ли другой?       — Не обещался, честной отче.       И факт это тоже известный: в Сашиной жизни существуют только две вещи, преобладающие неоспоримой важностью и пользующиеся его безразмерной любовью, — его страна и его же семья. И вот в последнюю Мишу как-то однажды записали — раз и навсегда. А уходить после он уже не пожелал сам.       Сашу, конечно, в бытность столицей Империи пытались кому с той же Европы сосватать, мол, династический брак, да укрепление отношений. Некоторые, особо ретивые, предлагались сами. Да вот только получали все закономерно от ворот поворот — место оказалось занято.       Тоже — раз и навсегда.       Молитву Владимир, приняв ответ, читает новую — и поднимает с аналоя первый венец. Крестообразно знаменует им Мишу, дает приложиться губами к образу Спасителя, и освященный венец, золотой, строгий и массивный, значительной тяжестью ложится на опушенную голову.       Венчает — как на царство.       Тяжестью, впрочем, не слишком большой — возвращенное в восемнадцатом звание столицы разоренной революцией страны оказалось тяжелее. А святого в нем не было ничего и подавно.       Когда второй такой же венец оказывается на Сашиной голове, им говорят, что теперь их воля известна Небесам, а они — друг за друга в ответе.       «Как будто не были», думает про себя.       А слова эти — лишь напоминание новое.       «Береги и защищай», — требовательно звучит между строк молитвы, в потрескивающем пламени свечи, в молчаливых взглядах икон. — «Теперь с тебя спросят и за это».       И обещание такое ему давать тоже не впервой. Хотя вряд ли Николай, отрекаясь от престола за себя и за сына и попросив его, Москву, позаботиться о Саше, раз сам теперь не может, представить мог, чем кончится — или, вернее сказать, заново начнется — слово данное.       Чаша с красным вином — единой судьбы символ — бликует в руках священника от света свечей. Он подносит ее каждому по очереди и просит сделать по глотку, повторяет, пока чаша не опустеет — «Вам теперь всегда идти рука об руку, все земное делить меж собой».       И это тоже не новость: они делили.       Делили кровать утром понедельника, пока Камалия и Уралов не растащили их по разным комнатам, украденный кофе на «попробовать», внезапные легкие поцелуи, пока не видит никто, ужин поздно ночью после работы и непонятно уже чью изначально домашнюю футболку.       Делили работу, стопки документов и отчетные таблицы. Скучные совещания, нудных чиновников и срочные звонки в несусветную рань.       Делили войны, перевороты, революции и их последствия.       Делили они — но не их.       Миша в судьбу не верит — только в Бога и себя — но сейчас думается, что, правда, судьба у них общая, как будто так в самом деле кем-то заложено было: им встретиться и вместе встать у руля огромной страны, полюбить ее, а после — друг друга ничуть не менее горячо.       Как и сейчас: Владимир руки их соединяет и накрывает епитрахилью и своей рукой. За собой ведет — аналой они обходят трижды.       А когда останавливаются, слышат:       — Господи, Боже наш, славою и честию, венчай их!       Вино на языке отдается кисловатым вкусом, дышать в один момент делается сложнее — и вместе с тем легче.       — Господи, Боже наш, славою и честию, венчай их!       Пламя на их, догоревших почти до шелковой обмотки свечах взвивается выше, как будто соглашается, подтверждает сказанное.       — Господи, Боже наш, славою и честию, венчай их!       Слова звучат, отражаются от стен и купола, как будто громче становятся, забираются в голову и звенят там, отдаваясь гулом.       Как снимают тяжелые венцы, не чувствуют даже, к друг другу повернувшись, да и застывают так. Потому что сердце из груди сейчас выскочит и доверительно ляжет в открытую ладонь напротив, да там и останется.       Глаза при взгляде на своего уже венчанного супруга почему-то начинает печь.       У Саши на лице две блестящие дорожки, красные глаза и такая счастливая улыбка, что из груди вырывается неровный вздох. Миша рукой, свободной, наконец, от свечи, тянется к нему, стирает пальцами влажные следы — и на их месте тут же появляются новые — и думает, что сам выглядит едва ли лучше.       И только, когда его губ касаются другие, теплые, шершавые и потрескавшиеся, не понимает — чувствует: теперь все наконец-то правильно. Как надо. Как должно быть.       В конце концов, все браки заключаются на небесах.

***

      Губы от поцелуя все еще покалывает даже, когда они друг от друга отрываются.       Верить Сашу толком не учили, но в то, что сейчас что-то стало как-то по-новому, верится безоговорочно. И сердце в груди бьется как будто бы не так, стоит только на Мишу глаза поднять.       Он же стоит прямо перед ним, такой красивый-красивый, в свете свечей как будто правда златоглавый и солнечный. И под взглядом лучистых небесно-голубых, горящих счастливо-счастливо глаз, Саша изваянием застывает, замечая прозрачные слезы, застывшие на ресницах.       Миша пару раз моргает — и те срываются вниз, бегут дорожками по щекам.       — Ты плачешь, — едва слышно. И почти инстинктивно тянется мокрые следы стереть. Когда видел-то такое вспомнить не получается даже, в девяностых разве что. Да и видел ли вообще?..       — Ты тоже, — и не удивляется вовсе: Саша их даже не пытался сдерживать — бесполезно. А то, что видят… Ну и пусть. Не ему стыдиться от искреннего и такого всеобъемлющего счастья пролившихся слез.       И только когда их стирают родные руки замечает на левой ладони красные следы — к концу обряда свечи все же заливают им обоим кисти и вязкие горячие капли немного, но жгут. Саша бы и не заметил свои — ему не до того — но вот не заметить Мишины…       Перехватывает за запястье и к губам тянет. И, кажется, что в самом деле исчезает под невесомыми поцелуями покраснение.       — Теперь хорошо.       Обряд наконец-то завершается. На всех остальных — и на расписавшихся уже в поданной им книге свидетелей — внимание они обращают только сейчас.       К выходу из церкви их провожают всей толпой. Кто именно им даёт в руки двух белых голубей — внимания не обращают, но глядя, как улетают в морозное февральское небо птицы, понимают, что вот теперь-то все действительно свершилось.       Спустя столько лет. Они правда повенчаны — уже официально.       И Миша ему не жених уже, а муж.       Звучит это даже лучше.       А факт этот остаётся только отпраздновать.                            До снятого дома они доезжают удивительно быстро — даже вечные московские пробки решают дать им сегодня немножко свободы. И, по плану, останавливаются чуть раньше, чем остальные машины.              Потому что конкретно их встречает тройка лошадей, запряжённая в сани.       Кто первым выдумал эту идею — все благополучно забыли, зато дружно одобрили.       Во-первых, в тематику с тем самым русским балом вписывается.       Во-вторых, идея, может, пафосом и отдаёт, но, с другой стороны, так интереснее, да и гостям будет время к их приезду подготовиться.       В-третьих, от такой перспективы были в полном восторге дети (и неважно, что всем по шестнадцать-девятнадцать): им-то пообещали отдать сани в безразмерное пользование на покататься.       И подъехать под скрип снега под полозьями и звон бубенцов на упряжи… что-то в этом есть.       Да и перспектива по дороге зачерпнуть рукой снег совсем рядом с полозьями, когда сани разгонятся, и кинуть всю пригоршню в лицо обескураженному такой выходкой Мише очень даже весело. И такую же получить в ответ, чуть не падая от смеха в снег.       Друг друга потом самим же приглаживать приходится, растрепавшиеся волосы в порядок приводить и сбивать налипшие на мех снежинки.       Двери открывают Камалия с Костей и, отвесив по шутовскому поклону — потому что кто еще кланяется с такими довольными ухмылками? — запускают внутрь.       В доме натоплено и почти жарко, так что от шуб избавляются мгновенно; а еще очень громко — поприветствовать их, супругов, считают своим святым долгом все без исключения.       Каравай же с солью, на правах старших, выносят Алексей и Святогор — «раз вы и так большую часть традиций проигнорировали, то уж извольте!»       Каравай — Саша точно знает — пекла Василиса Ярославовна сама. И она же подначивает:       — Вы вместе от него по кусочку оторвать должны, а уж кому больший кусок достанется, тот и главным в семье будет!       И когда они, в двух разных концов взявшись, тянут тёплое податливое тесто в стороны, то ажурный край отходит легко и быстро. Когда самая длинная его часть остаётся у Саши в руках, то смеются уже все разом.       Кусок каравая старательно в соль обмакивает — чтоб потом горя не знать — и веселящемуся Мише скармливает; себе же поданный скусывает прямо с рук.       Камалия подаёт им шампанское, чтоб запить, а, когда они бокалы свои об пол с размаху бьют — на счастье, конечно — от своего, едва попробовав, вдруг морщится:       — Горько! — кричит, впервые, кстати, за день.       — Горько! Горько! — подхватывают все гости и выбора не остаётся.       Только на губах — пузырящиеся остатки шампанского и теплое дыхание после поцелуя.       А вокруг звучат тосты — первые из тысячи за сегодня — за счастье молодых.                            После свадьба идет своим чередом.       Со своими речами выступают Святогор с Василисой и Алексей с Николаем, по очереди заставляя их с Мишей мысленно краснеть. В лице старшего братца Камалия и Костя, назначенные главными заводилами на все мероприятие, и вовсе находят себе страшного союзника в деле их с Мишей смущения.       Николай же, кажется, протаскивает совершенно убийственную по крепости настойку и подгоняет Костю тоже присоединиться с речью, пока все гости еще в сознании.       Костя, когда первый раз услышал, в роли кого Саша его приглашает на свадьбу, даже пытался отказаться. Потом, правда, смирился под железным аргументом, что если не он, то никто.       А оставлять друга без поддержки, в такой уж, тем более, день, ему не хотелось.       Саша, правда, не ожидает, что ему за это вспомнят позорнейшую историю трехсотлетней аж давности — когда-то по секрету рассказанную! Костя, чтоб тебя! — про то, как сорванные гадания вдруг сбываются.       Мол, с кем Новый год встретишь… Под самый Новый год тогда появился Миша, потрепал тогда еще маленького Сашу по голове и посоветовал не расстраиваться, что не вышло.              Слушать про это сидя на собственной свадьбе с Мишей, честно говоря, довольно иронично.       Благодарные слушатели, в общем-то, не менее благодарно ржут.       Торт они по всем правилам с Мишей режут вместе, а стоит им и гостям только его доесть, как тут же их утаскивают танцевать, пока все не устанут.       Танцуют они друг с другом и наблюдают, как точно так же разбиваются на парочки присутствующие: Камалия со Святославом, Соня с Петей, Святогор с Василисой… Даже Кирюша, строя из себя галантного кавалера, приглашает на танец Катю Татищеву.       Потом кто-то вытаскивает гитару. Мол, колонки колонками, а так оно всяко веселее.       Предлагали было сыграть Саше самому, как главному музыканту среди присутствующих. Он честно отказался — иначе это затянется.       Играет на ней в итоге Паша, когда-то насмотревшийся и самим Сашей наученный, чуть не подравшись за это право с Денисом. Ребенок, впрочем, в итоге все равно дерётся — с Магнитогорском, когда тот попытался гитару стащить и втихаря поиграть что-то, в лучшем случае из Сектора Газа.       Спеть «Александру» кто-то все равно додумывается.       А дальше начинается концерт по заявкам: в и без того шумном доме становится слишком уж громко и душно. И решает так Саша не один — выскочив, как ему кажется, незаметно на крыльцо подышать свежим воздухом, натыкается там на своего точно так же сбежавшего мужа.       — Тоже жарко стало? — к себе ближе Сашу притягивает, чтоб рядом встать.       — Ага, — выдыхает, кольцо на пальце прокручивает. И в уже потемневшем высоком небе медленно тает маленькое облачко теплого дыхания.       На улице после гудящего теплого дома просто восхитительно свежо и морозно, в лишь небрежно накинутой сверху шубе быстро становится прохладно.       — Давай сбежим? — со собственной свадьбы, ага. И улыбается еще так искушающее. — Они все равно не заметят уже. А даже если и заметят, мы будем уже далеко.       — А как? — Саша-то только за. Конечно, попробуй ему такому откажи! — Машины-то все уехали.       — Но ведь не только они остались, м? — куда-то за угол дома сворачивает.       И под тихий перезвон бубенцов выводит оттуда упряжь с лошадьми.       — Возницу я предупредил, он за ними явится сам… — Миша, как всегда, предусмотрительный. Неужто заранее этот план выдумал? — Да и мой дом сейчас стоит пустой, а главное — недалеко отсюда. Где живность оставить там тоже есть…       Саша сначала на него смотрит пораженно и слова сказать не может — в шоке настолько. Точно сразу, как услышал, так это и придумал, черт такой. И подготовился ведь!       — Ну что, Ваша Светлость, муж мой, — с явным удовольствием его зовет. — Окажете мне честь?       А от такого не отказываются. Уж не Саша точно.       — Тогда держись крепче! — командует, стоит только ему в сани забраться, а сам вскакивает на место возницы.       — Ты и тройкой править умеешь? — ну правда, переставать пора удивляться.       — Конечно, — и глазом не моргнув. — Столько лет при царях жить… Чем я только править не научился.       Саша иногда, в частности из-за Мишиного таланта казаться моложе, чем он есть, забывает про эту их разницу и про его многовековую память. Поражается все равно каждый раз, когда на него с любимого лица смотрят, можно сказать, века, что он сам застать не успел.       Любить больше невозможно, наверное, но Саша как-то все равно ухитряется.       А после сани срываются в стремительный галоп и держаться приходится в самом деле крепче.       Это сюда их везли спокойно и размерено. Миша же правит тройкой так, что она, в самом деле, как будто летит над землей, и только выбивающиеся из-под копыт лошадей и полозьев снежные комья, прямо Саше в лицо летящие, напоминают от том, что нет, она все еще едет.       До того самого дома — личного — доезжают в считанные минуты. Выбирали ведь чтоб было рядом специально.              А дом загородный у Миши правда был — надо же было где-то жить после пожара двенадцатого… После революции тот под национализацию ушел и, кажется, стал библиотекой, а позже, где-то в восьмидесятых, когда им обоим осточертело ругаться с начальством, был выкуплен обратно. Тоже, чтоб было, куда сбегать.       Лошадей выпрягают вместе и отводят в загон — раньше, еще до революции свои собственные тут тоже были. Да и имение не такое уж и маленькое впридачу. А пригодилось теперь.       И остаются — наконец-то, сами с собой.       Остаются — и согреваются после мороза стащенным с праздничного стола шампанским, стягивая красивые, но уже надоевшие костюмы, пальцами сплетаясь, и их обручальные кольца тихо стучат друг об друга.       Остаются — и валятся вместе на кровать, не разжимая рук, не отнимая губ, не отводя взгляд.       Остаются — друг у друга, теперь уже, абсолютно точно, навсегда.