приручение волка

Солнце светит сегодня ярче обычного. Ослепительный диск в чистом голубом небе. Полыхая ярким огненным шаром, оно освещает землю, залитую кровью. Стоит тишина. Ни птиц, ни насекомых — ничего, мертвое молчание, лишь ветер иногда колышет траву и одежду; это ненадолго. Скоро сюда слетится воронье и начнет пировать на останках. Но сегодня будто бы и оно боится — не только алым выкрашена земля, на ней растут цветы — самые разные, даже белоснежные лилии, но все они забрызганы кровавыми каплями. На трупах, на земле, даже здания покрыты цветами, и этот зеленый полог тянется далеко, будто до самого горизонта. Слышатся тихие стоны; кто-то еще жив. Кто-то пытается вырвать цветы из глотки, чтобы вдохнуть. Но эти голоса скоро затихнут. Скоро здесь наступит абсолютная тишина. Лишь некоторые счастливчики бредут по этому полю, те, кому удалось выжить в аду, развернувшемся после того, как в небе расцвета чернильная бабочка. Маленькая фигура бредет вперед, не различая дороги, ее руки плотно прижаты к глазам. Сквозь пальцы пробиваются ростки цветов, а на спине они уже распускаются, совсем крохотные, но еще не прикончившие организм, на котором разрослись. Фигура продолжает брести вперед, не видя куда, и только тихо хнычет, пока умерший город отвечает ей тишиной — ведь никому нет дела. Запуск «Истинного Удара» завершается… интересно. Не Сибе об этом думать, конечно. Ему около двадцати, он молодой солдат, и все, что его интересует в данный момент — это поскорее добраться до базы, смыть с себя пыль и кровь, а потом завалиться спать на целый день. У него нет ни сил, ни желания двигаться вообще. Руководство может подождать со своим отчетом столько, сколько потребуется, либо же стрясти его с другого человека, потому что видят боги — Сиба не в том состоянии, чтобы рассказывать о тестовом использовании шестого меча. Свежак, конечно. Все мечи в их первое использование вели себя странно. Но «Истинный Удар» — это что-то с чем-то. Он часто боялся во время войны. Страх — это чувство, что оберегает тебя, помогает тебе выжить. Чем больше ты боишься, тем быстрее ты бежишь, и тем сложнее вражеским атакам тебя догнать. Но то, что он видел сегодня, превосходит все вообразимое. Сибе кажется, что он видит сошедшее с небес разгневанное божество войны. Сибе кажется, что он умер и оказался в аду. Сибе просто хочется сбежать. Но тестовый запуск проходит успешно. Враг разгромлен, с их стороны потери катастрофические, с их же — самая малость, в основном травмы. В основном вызванные катастрофой, которую начинает «Истинный Удар». Они едут в крытом грузовике, но на улице жарко, и они задирают тряпки, смотря на удаляющуюся дорогу. Солдатня внутри возбужденно обсуждает новое оружие, а Сиба думает — что же ты сделал, Рокухира, что ты сотворил собственными руками. Он не может найти подходящего слова тому, что видел сегодня. Это зрелище, как и множества ужасов войны, навечно отпечатается на его сетчатке. Иногда он завидует Самуре, что вырвал себе глаза — может, ослепни он до того, как шестой меч был использован, он чувствовал бы себя намного спокойней. Но, к сожалению, он увидел сегодняшнюю бойню своими глазами. Прошло больше половины дня, а запах крови все еще витает в воздухе. Крови — и цветов. Ужасающее сочетание. Он подпирает голову рукой, смотря, как мимо проносятся разрушенные дома. Если этот город захотят восстановить, придется перестроить тут все заново. Камня на камне не осталось. И ради этого они сражаются?.. Да, победа у них в руках. Но какой ценой… Сиба смотрит на обочины дороги. Сюда выходят множество потерявших дома людей, в основном — старики, женщины и дети. Кто-то плачет. На ком-то видны свежие окровавленные повязки. Бабульки истошно молятся богам, которые их не услышат, ведь они обратили свой взор на Рокухиру и его шестой клинок. Смогут ли они когда-нибудь искупит этот грех? Мимо них проносится разрушенный дом, рядом с которым стоит группа детей, все в крови. Один из них держит сверток и громко плачет. Сибе вдруг совершенно не хочется знать, что внутри. Он опускает взгляд вниз, но потом поднимает голову, когда рядом слышит хриплый голос: — Начальство будет петь дифирамбы о том, насколько невероятно успешным было это сражение, но поди скажи это местным. Дома разрушены, множество людей погибло. Сиба помнит этого мужчину; он из местного дивизиона, один из чародеев, что считаются «главной ударной силой» — когда твои способности могут помочь сэкономить руководству время и живую силу. Кажется, он создает марионеток из земли. Сиба не знает точно. Он и сам числится таким чародеем, главным ассетом своего отряда. Когда войска сошлись, их отправили в первые эшелоны войска. Кто, если не они? Он так и не узнал его имени. Наверное, не стоит. Много кто из тех, чьи имена Сиба узнал, потом умерли. Это не проклятье. Просто дурное совпадение. На войне судьба не решает ничего, ее пишут сильные люди. И сильнейших среди них — Рокухира Кунисигэ. Чародей глиняных марионеток смотрит вслед разрушенным домам. Взгляд его мертв. Когда Сиба предлагает ему сигарету, он не отказывается, и вдвоем они закуривают. На вкус старый добрый хай-лайт кажется дерьмовым. Надо было попросить местных самокруток. — Гражданских тоже задело. — Интересно, как начальство выкарабкается в этот раз. — Они не станут ничего делать, — чародей смотрит на него устало, после чего потирает переносицу. Он выглядит утомленным. Его отряд дрался за этот город днями и ночами до того, как Рокухира закончил шестой клинок. — Просто скажут, что это сделал враг. Использовал нашего великого героя-мечника и его дар против мирных жителей. Люди сожрут это за милую душу. Всегда сжирают. — А ты много знаешь об этом? Чародей смотрит на него беспристрастно. Дальше они едут молча. Сиба смотрит на обочины, на людей, лишенных всего. Его сердце обливается кровью. Но чем дальше они едут — чем ближе они к эпицентру битвы, где сейчас расположился временный второй лагерь, чтобы замести следы и убрать трупы, чтобы не началась эпидемия, тем меньше людей попадается по пути. Детей почти не остается, как и стариков. В основном Сиба видит лишь падальщиков, утаскивавших оружие с трупов. Не будь он настолько уставшим, он бы убил их — но Сиба не чувствует сил даже на то, чтобы встать. Он просто закрывает глаза и притворяется, что не видит. Чародей марионеток, кажется, разделяет его мнение, потому что молчит. Он едет так некоторое время. Ветер треплет волосы. Небо такое издевательски голубое, словно тут не произошло бойни. Он чувствует, как грузовик начинает тормозить, едет медленней, и когда приоткрывает один глаз, то чародей марионеток, понимая причину, кратко поясняет: — Дальше дорога заросла цветами. — Да ладно, будто тачка с таким не справится. — Настоящий бурьян. О чем думал Рокухира, когда создавал «Истинный Удар»? Несомненно, это прекрасный клинок, но насколько же страшна его сила. Неужели желание завершить войну настолько сильно, или он был создал под давлением начальства? Вопросы без ответов. Сиба лишь гадает о том, что думает сам мечник, когда смотрит на поле, усеянное трупами, что поросли цветами. Но он решает не думать о том, о чем никогда не узнает — просто докуривает сигарету и швыряет ее на землю. Они медленно ползут по дороге. Если раньше пейзаж походил на дома, заросшие цветами, то сейчас будто бы из цветов выглядывают кусочки зданий. Лишь изредка попадаются местные. На ком-то заметны свежие раны. Может, проносится шальная мысль, на них тоже выросли цветы. Только они их вырвали. Гражданских тоже задело… Он тянется за второй сигаретой, но машина подскакивает на кочке, и он роняет зажигалку — та, выскользнув из пальцев, падает на дорогу, и Сиба громко выругивается. Позади он слышит смешки, а сидящий рядом с ним чародей со вздохом смотрит зажигалке вслед. — Ты же не собираешься за ней прыгать? — Я ее у врага спер! Я нагоню, — Сиба перемахивает через бортик и выпрыгивает из грузовика. На ходу делать это опасно, но сейчас машина едет еле-еле — он просто приземляется на землю, сопровождаемый криком сослуживцев о том, что это как-то мелочно — прыгать вот так ради одной лишь зажигалки, но дело не в ней вовсе — а в том, что ему просто не хочется ехать к руководству. Высшие чины сейчас начнут свои невероятно унылые расспросы, обсуждения, все, от чего Сибу мутит. Но ему придется туда вернуться рано или поздно, потому что на временной базе сейчас Рокухира, а оставлять его одного на этих кровопийц он не может. Но он неторопливо бреде вперед. Зажигалка за углом. Всего пара шагов, и… Когда Сиба делает их, эти заветные несколько шагов, он понимает, что не только он позарился на трофейную зажигалку; потому что прямо сейчас ее в руках держит другой человек. Но Сиба не злится, не чувствует раздражения, просто удивляется, когда видит, что это ребенок. Он замирает, боясь спугнуть, а мальчик поворачивается в его сторону. Как и все сироты войны, он грязный и больше напоминает дикого зверька. Колени и локти у него разбиты, но это нормально в их время, не это больше всего поражает Сибу — не стащенная трофейная зажигалка, а то, что одну руку ребенок прижимает к глазам, и сквозь пальцы пробиваются тонкие ростки цветов. И не только тут, на плечах… Гражданских тоже задело. Идеальное быстрое оружие смерти. Эта рана будет зиять еще долго. В сердцах. На месте разрушенного города. Увидев его, Сиба делает шаг… Но мальчишка срывается с места. Он словно кошка — отбегает, но потом озирается, будто проверяя, следует ли за ним Сиба. И отчего-то он идет за ним по пятам. Может, он просто слишком сильно испугался. Может, в нем проснулась совесть. Может, он просто очень сильно хочет назад свою сраную зажигалку. Столько причин. Сиба не знает, почему, но он продолжает идти. Он бредет среди руин. Странный ребенок идет впереди него. Когда он сворачивает за угол, Сиба чувствует, как напрягается. Его заманивают? Да, он предполагает — скорее всего это местный. Но вдруг это ловушка от вражеского соперника? Вдруг его поджидают?.. Он осторожно движется вперед, готовясь телепортироваться прочь в любой удобный момент, но когда он заходит за угол, то не видит никого — только разрушенный спуск в подвал. Ребенок стоит около лестницы и смотрит на него, держа зажигалку в пальцах. В этот раз он не убегает и просто дожидается, пока Сиба подходит к нему ближе. Он протягивает руку и спрашивает: — Зачем сюда заманивал? Мальчик указывает пальцем вперед. Когда он отворачивается, Сиба старается не смотреть на ростки под глазами. Из кожи… «Истинный Удар» — вещь, которая не должна была существовать. Вот почему Рокухира так мрачен. Да, это дало им победу, но… Хотя он не уверен, что вообще что-то чувствует. Иногда ты просто забываешь о том, что можно быть человек. Особенно в бою. Там — хочется только выжить. А вся человечность… С ней можно разобраться позже. — Солдаты из местной бригады отказываются помогать. А у тебя акцент другой. — Помогать?.. Он видит, как мальчик сжимает один из стебельков и рвет его, но корень все равно остается вживленным в кожу, но ничего не говорит, не плачет уже даже — будто ему все равно, словно такое случается каждый день. Потом опасливо смотрит вниз и сглатывает. Боже. Боже-боже-боже. Он сглатывает и делает шаг вперед. Но в самом низу, перед дверью, оборачивается. — Там такие же, да? Пострадавшие. Из-за нашей вины. Потому что мы ничего не предусмотрели. Ребенок смотрит на него, и в его черных глазах Сиба не может различить ничего — и это говорит ему куда больше любых других слов. Сиба закуривает. В этот раз сигареты не его — их отдал тот самый чародей марионеток. Сейчас они сидят рядом перед медицинской палаткой. Сиба должен быть в другом месте — передавать отчет о тестовом запуске руководству, но у него нет сил, потому этим занимается кто-то другой. Какая разница? Все это видели. Все наблюдали тот кошмар. Выкосить целую армию за считанные мгновения — это не то, что вообще возможно пропустить. Надо бы навестить Рокухиру, но Сиба не может найти в себе никаких сил встать. Признаться, ему кажется, что он все еще на том самом поле рядом с подвалом. Все еще смотрит внутрь, где видит… Он вздрагивает, когда над ухом раздаются щелчки. Тот самый чародей смотрит ему в глаза, и Сиба вынимает сигарету изо рта и вздыхает. Вдвоем они смотрят вперед, где по поспешно возведенному лагерю снуют солдаты. Вдали горят погребальные костры. В какой-то момент Сиба привык к запаху крови и горящих тел. Очень специфичный аромат. Ему кажется, тот навсегда въелся в его кожу, в волосы, он не сможет отмыться от него даже после того, как война закончится — если этот кошмар когда-нибудь прекратится. Ох, он так надеется… Он смотрит на затухающую сигарету в пальцах. Потом затягивается в последний раз, сжигая ее до пепла. — Спасибо, что помог. — Не за что, — хрипло отвечает чародей. — Я удивлен, что ты решился их вытащить. Наши бы махнули рукой. — А ты бы — махнул? Чародей марионеток просто смотрит на него. Сиба криво улыбается и отворачивается. — Я не осуждаю, не пойми превратно. Сам бы прошел мимо. Но как-то… страшно стало. Не знаю. Я как это увидел… Знаешь, бывает ощущение, когда думаешь — боже, вот бы в душ, смыть с себя эту дрянь. Вот так же себя почувствовал. Я знаю, что это неправильно, и что не стоит нагружать врачей, пока у них есть возможность отдохнуть… Но… Черт возьми. — Да нет. Я понимаю. Его собеседник просто наклоняется вперед и сплетает пальцы в замок. — Когда ты видишь детей, затронутых войной… Это бьет по всем убеждениям. Там, внизу в подвале, Сиба обнаружил трех мальчишек. Их тоже затронуло цветение «Истинного Удара», но куда больше, чем того пацана, что навел его на это место. Два из них были без сознания. У двух из них цветы вросли в тело так глубоко, что они могли лишь тихонько стонать. У третьего цветок вырос прямо в горле, и он задохнулся. Сиба оставил его там, маленькое бездыханное тело. Тот мальчишка, что навел его на подвал, не сказал ничего. Может, он уже знал. Может, все человечное в нем умерло в тот момент, когда он увидел чернильную бабочку. Сиба не знает. Он теряется, что тогда делать, но его нагнал этот самый чародей марионеток, пообещав, что сможет уговорить врачей. Ему потребовалась лишь секунда на то, чтобы оценить ситуацию. Детей они притащили в медпункт. Как пострадавших. Наврали, что это приказ руководства — ради хорошей репутации, это все. О какой репутации вообще может идти речь?.. … боже, Рокухира будет в ужасе. Он ведь хороший человек, и такое бьет по его самому больному месту. Хотя… Нет. Он, наверное, прекрасно в курсе. Это просто в Сибе вдруг проснулось все человечное, что задремало в тот момент, как его призвали на фронт. Он докуривает и поднимается на ноги. Что ж, прохлаждаться — это, несомненно, хорошо, но надо и делом заняться. Потому он еще раз благодарит чародея из местной бригады и пожимает ему руку, а потом направляется к самой хорошо защищенной палатке, что сейчас является местом интереса всех здесь присутствующих — разумеется, речь идет о Рокухире Кунисигэ. Приходиться подождать до вечера, чтобы они наконец-то остались одни, но в какой-то момент собрания о результатах показательного боя наконец завершаются, и они могут позволить себе побыть наедине. Он входит в палатку без приглашения, просто вяло улыбается Рокухире — тот же стоит у стола, на котором лежит заветный меч. То самое оружие, что принесло сегодня несчастье земле. Он медленно подходит к приятелю и кладет ему руку на плечо, а тот лишь фыркает. Качает головой. Сиба не может оторвать взгляда от меча. От цубы в форме насекомого. Одна железка, а столько боли. — Что, хочешь ослабить мощность? Сделай это. Пожалуйста. Это был кошмар. Но Сиба не может заставить себя это произнести. — Если бы, — Рокухира раздраженно цокает языком. — Руководство в полном восторге от мощи клинка. — Тогда разве что-то не так? — Я действительно должен отвечать? Они смотрят друг на друга. Сиба иронично сводит брови на переносице. Туше. Вопрос, несомненно, глупый. Он просто наблюдает за тем, как Рокухира берет меч в руки, а потом манит его за собой, немо говоря, что они все обговорят по пути. По-быстрому они заходят в палатку к новоиспеченному мечнику, которому досталось самое страшное оружие фронта, возвращают его катану; Сиба не заходит внутрь и остается снаружи, но он слышит голос друга, а затем Рокухира выходит на улицу и тут же закуривает. Он очень редко курит — видимо, сейчас наступает тот самый момент, когда даже его нервы сдают. Сиба просто смотрит на зажатую у него в руках пачку сигарет. — Серьезно, «Мальборо»? Я думал, ты выберешь что-то иное. — Это не моя, — он качает головой. — Сейчас не время привередничать. — Ты уверен?.. Ну, во всем этом? — Нет, — он задумывается. — Но выбора нет. Чем дольше тянется война, тем больше трупов. И пусть лучше это будут жертвы с вражеской стороны, чем с нашей. Иногда приходится идти на компромиссы с совестью. Да, верно. Сиба тоже постоянно на них идет. Думает о том, что отмолит потом все грехи, но такой океан крови с себя не смыть. Он лишь пожимает плечами, не в силах добавить что-то умное, и потом смотрит обратно, на горизонт. Да, эту территорию они расчистили от растительности. Что-то уже начало гнить. Но черные силуэты зданий, заросших зеленью, видно даже отсюда. Если в этом мире есть боги… то это их деяние… И, значит, он дружит с таким. Потом Рокухира придирчиво осматривает Сибу с ног до головы. — А ты зачем пришел, собственно?.. И Сиба рассказывает. Это короткая история, в которой нет никакой морали, она занимает от силы минут пять, но за эти самые короткие пять минут в жизни лицо Рокухиры успевает измениться с просто усталого до мрачного. Он, все же, слишком хороший человек. Что бы он не говорил, но Сиба знает это, и если им удастся выжить в войне, то, пожалуй, он будет прославлять друга, как героя. Но он видит, как мрачнеет взгляд Рокухиры, как он прикладывает руку к лицу. Сигарета в его пальцах пеплит, и Сиба смотрит на серые хлопья, что начинают падать вниз. — Ох. Так и произносит. Короткое «ох», в котором столько горечи. — И много таких?.. Пострадавших? — Сложно сказать. Никто к нам не обращался. А те, кого мы видели, либо уже вырвали цветы, либо подумали, что это враги, — Сиба пожимает плечами и криво улыбается. — Знаю, я вечно гонец дурных вестей. Я просто подумал, что… Что? Снизить мощь меча? Но этот клинок спасет их. Он наконец завершит войну. Потому Сиба ничего не произносит и качает головой, делая страшнейший эгоистичный выбор в своей жизни. Иногда он может понять руководство. Жизни сотен ради счастья миллионов. Выбор очевиден, не так ли? И Рокухира выберет то же самое. Но у друга все равно душа не на месте, он вышвыривает сигарету и закуривает вновь, и они с Сибой просто смотрят вдаль, на столь чарующе прекрасную, но опасную красоту. Словно саму смерть во плоти. Потом Рокухира вдруг произносит: — Ну-ка отведи меня туда. — Зачем?.. Слушай… Не стоило мне говорить. Это все некстати… — Нет. Я создатель этого оружия. Мне надо увидеть последствия своими глазами, — вдруг на лице Рокухиры проступает кривая ухмылка. — Да ладно тебе, Сиба, с каких пор ты такой душка? Я и так знал, что это за меч. Не особо-то удивлен, просто надеялся, что хотя бы дети под раздачу не попадут. Но ты сам знаешь, как это обычно бывает. У нас в армии тоже много детей, не произносит он, но Сиба знает. Знает про подростков, что завышают себе возраст, чтобы пойти защищать родину. Знает про юношей и девушек, что только что окончили школы и сменили школьную форму на военную. Им и самим всего лишь около двадцати. В их возрасте в нормальном мире в это время ходят в университет и выпивают на вечеринках, не сидят в окопах. Потому он молча ведет Рокухиру в медпалатку, где сейчас оставили детей. Внутри все точно так же, как ему и доложили медики (они были недовольны внезапной работой, но, может, сделали это по совести; а может — просто в качестве эксперимента, чтобы увидеть, как именно на организм влияет магический клинок, сложно сказать): два мальчишки, те, что были в подвале, в плохом состоянии. На них взглянуть — сразу видно, что не жильцы, до утра не дотянут. Тот же, что своровал у Сибы зажигалку, выглядит живее всех, но глаза у него скрыты за плотной повязкой — слишком близко к ним расположились раны. Сиба знает, что все ростки удалось удалить, с лица и со спины, но это оставит шрамы до конца жизни. Когда они подходят ближе, ребенок поворачивает к ним голову. Сейчас он вымыт, все раны обработаны. Он хотя бы напоминает человека, а не дикого кота. Наверное, он думает, что это медики, глаза-то у него закрыты. Когда Рокухира садится на постель рядом, пацан напрягается, видно по тому, как становятся жестче плечи, хотя что там эти плечи — сплошь кожа да кости. Дергается, когда Рокухира произносит: — Привет, малыш. Могу я на тебя посмотреть? — Я твоего голоса не знаю, — произносит мальчишка, и Сиба закатывает глаза. Мелочь, а грубости через край. С врачами он так же общается? Рокухира крайне аккуратно обхватывает его лицо руками и осматривает следы на коже, которые не были скрыты бинтами — там, где проклятье шестого клинка не было слишком глубоким. Насколько Сиба знает, то ничего не осталось, но все равно это страшное зрелище. Одно дело они, добровольно согласившиеся пойти на войну. И совсем другое — дети. Дети… всего этого не заслужили. Но Сибе нечего сказать. Не он начал эту войну. Потому он просто наблюдает за тем, как Рокухира осматривает сначала лицо мальчика, потом просит его повернуться спиной. Тот довольно активный для пережитого. Наверное, он тоже уже сломан, как и все в этой бойне длиной в год. — Больно было? — Немного… — когда пальцы Рокухиры касаются плеча, мальчишка шипит. — Ладно! Очень больно! Не надо туда тыкать! — А врачам врешь? — А ты не врач? Сиба вздыхает. Ну хотя бы обошлось без слез. Признаться, он опасался, что ребенок начнет хныкать, а это выльется в то, что Рокухира будет больше корить себя. Но нет, посмотрите на этого маленького крысеныша, живой и активный. Он смотрит на их маленькие переговоры, как друг что-то шепчет ребенку на ухо, и тот отвечает, строя гримасы. На нем все еще старая одежда, потому что подходящей по размеру сменной нет, но ее, кажется, отстирали. Но когда не стало грязи, все синяки и ссадины стали куда заметней. Внезапно хочется курить. — Насмотрелся? — он делает шаг к выходу. — Идем, Рокухира. Не мучай ребенка. — Один момент, и… — Что?! Голос пацана звучит неожиданно звонко. На него шикают с соседних постелей — в медпалатке есть несколько раненных, пусть и немного, и он затыкает рот руками, но потом тише переспрашивает: — Что? — Что — что? — Как тебя назвали?! — не дожидаясь ответа, пацан начинает аккуратно стягивать повязки с глаз, и Рокухира мягко хватает его за запястье, чтобы тот не открыл рану. Но то ли благоразумия ему хватает, то ли Рокухира действительно его останавливает, но все, что мальчишка делает — проделывает щель, чтобы видеть. Стоит ему увидеть перед собой Рокухиру, как глаза у него загораются. Боже. Прямо второе пришествие Урухи. — Ой! В смысле… А! Он восхищен. Сиба такое часто видел — тех, кто слышал о Рокухире, а при виде его начинали чуть ли не слюни пускать от восхищения, и пацан — из таких. Но странно, обычно это были военные, гражданские так-то не слишком интересовались в личности кузнеца, скорее только про его мечи и слышали… С другой стороны, это город рядом с фронтом. Жители, которых не эвакуировали, часто контактировали с солдатами. С учетом, что это один из сирот… Скорее всего он побирался у местных, а там и услышал. — Это правда ты?.. Вы? Рокухира вдруг улыбается. Ему не нравится восхищение других, но тут это выглядит забавно. У детей всегда все более искренне, в том числе и обожание. Сиба понимает, почему он не уходит. — Ну да. — Ух ты!.. Прямо… настоящий? Создатель тех мечей, да? — Ага. — Ой, я про Вас столько слышал! — ребенок смотрит на него, не мигая. Кажется, у него слезится глаз. — Каждый раз, когда на радио передавали что-то про новые победы, я слушал! Так круто! А можно Вам руку пожать? Пожалуйста! Рокухира смеется. Улыбается во весь рот, когда сжимает ладонь мальчишки, и тот выглядит счастливей некуда. Нет, Сиба все верно сделал. И пусть ребенок пострадал, но вон как подбодрил его, все лучше, чем сидеть со смурной рожей в палатке и горевать о том, что сделано ради победы. Потому он просто смотрит за зрелищем со стороны, как мальчишка встряхивает руку Рокухиры, а потом восхищенно смотрит на свою ладонь. Нет, ну точно, как Уруха. Даже курить больше не хочется. Голос пацана становится громче, но в этот раз его никто не затыкает. Те, кто лежат на соседних койках, смотрят на это с ухмылками. Нет, ну зрелище и правда умилительное, понятно, почему никто не против. Одно дело — когда рядом с тобой в одной палатке лежит ребенок, пострадавший из-за некомпетентности твоей армии, который хнычет во сне, и другое, когда ты смотришь, как этому ребенку будто бы самое заветное желание исполняют. — Ты правда фанат? — Все радио-передачи слушал! — гордо отзывается мальчишка. — И когда сюда телеграммы пересылали, я тоже подслушивал. Только не говорите никому, хорошо? — Да мы и так знаем, — смеется солдат на соседней койке, и мальчишка рявкает: — Заткнись! — О, зубки показал! — доносятся еще смешки. — Ты, Рокухира-сан, особо ему не верь. Он тот еще волчонок, только дай повод цапнуть. Как прибился к бригаде, так все! — Я тебя убью! Да, думает Сиба, теперь понятно, почему у него такая грязная речь. С солдатней поведешься… — Прибился, говоришь? Рокухира вновь смотрит на мальчика, уже серьезней, и тот с готовностью кивает. — Ага. — И давно ты тут побираешься? — Давно… Очень давно. — А как же семья? Ребенок удивленно моргает. — Никого не осталось, — видя, как хмурится Рокухира, он тут же спохватывается: — Да все в порядке! Я уже почти и забыл! Мне тут больше нравится! Никто не следит! Я уже давно не плакал! Ну, скажи же, а? — он разворачивается к солдату на соседней койке, и тот закатывает глаза. — Ага. Только голову нам морочит. — Почему не переправили с остальными гражданскими? Эвакуация же должна была быть. Голос Рокухиры звучит строго. Ох, он зол… Но солдат рядом лишь вздыхает и пожимает плечами. — Почем мне знать? Это у руководства надо уточнять, они все организовывали. А так многие по своей воле остались, терять уже нечего, а тут хоть воспоминания, дома… Многие старики не уехали. А такие дети, как он, — солдат кивает в сторону ребенка, — оставлены сами на себя. Нам и самим это не нравится. — Они меня кормят, — заверяет пацан, и Рокухира хмурится сильнее. — Ясно… Ну хоть на этом спасибо. Когда он поднимается с постели, то мальчишка мгновенно перестает улыбаться. Ну оно и понятно, наверное, думал, что его идол посидит рядом подольше. Но это так забавно. Сиба много видел таких фанатов, но не настолько юных. Отчего-то это даже его веселит. Он поднимается на ноги — стоя на кровати, он все равно ниже Рокухиры. — Вы уже уходите? — Да. Мне надо разобраться кое с чем, — на мгновение Рокухира задерживается на месте, будто сомневаясь, потом подходит к мальчишке и треплет его по волосам, отчего у того вновь это нелепо счастливое выражение лица. — Я позабочусь о том, чтобы тебя переправили в безопасное место. Не дело тебе быть на фронте. Хорошо? А ты пока отдыхай и выздоравливай. Понял меня? — Да! Когда они покидают медицинскую палатку, то мальчишка машет им вслед, и Сиба с ухмылкой смотрит на него. Ладно, может, неплохо, что он выронил тогда зажигалку. Как создатель магических клинков, Рокухира знает их всю подноготную, включая не самые приятные факты, но за эти легко позабыть о том, какую надежду дали все эти мечи. Если бы не он, кто знает, какова была бы ситуация на фронте сейчас. Может, никого бы из них уже в живых не было. Он хлопает Рокухиру по плечу и на ухо едва слышно спрашивает: — И как тебе эта козявка? — Честно? — Рокухира вдруг начинает смеяться. — Очень забавный. Иногда забываешь, что ради такого и сражаешься… Сибе нечего добавить, и он просто кивает. Проходит всего несколько дней, но становится ясно, что на уже свершенном последствия использования «Истинного Удара» не утихнут. По задуманному плану цветы должны были исчезать спустя некоторое время, чтобы не наносить слишком много урона, но то ли Рокухира меняет все в последний момент, то ли происходит то, о чем он говорит ранее — мечник входит в такую синхронизацию с клинком, какую предсказать невозможно, и оттого цветение все не прекращается, но местность вокруг продолжает напоминать расцветшее кладбище, а корни цветов после первого использования прорастают не только в земле, но и в телах. Нет ничего удивительного в том, что те два подростка, которых Сиба вытаскивает из подвала, в итоге так и не доживают до следующей недели — несмотря на операцию, не все корни были удалены из организма, врачи побоялись лезть настолько глубоко, и оно дало свой результат, хотя Сиба думает — да даже так детишки бы не пережили эти несколько дней, все равно бы умерли, слишком серьезен был урон, но он понимает отчаяние, когда на твоих глазах умирает невинный ребенок. Мелкому волчонку, который выглядит живчиком до повторного цветения, тоже не слишком везет — с лица ему удалили все следы, боясь, что это может повредить зрение, но на спине, видимо, работали не так внимательно. А может, просто какие-то незаметные мелкие росточки наконец проклюнулись. Как знать? Сиба не собирается никого винить. Магические клинки — вещь за гранью предсказуемого для любого человека, даже для их создателя. Он проходит в медпалатку и кивает солдатам, что тут отдыхают. Сегодня тут необычайно тихо. Рокухиру найти легко. Он сидит уже на знакомой койке, лицо хмурое, темное. Когда Сиба протягивает ему бутылку воды, он благородно кивает и отпивает от нее; больше никто на его присутствие не реагирует. Мальчишка — Сиба так и не узнает, как его зовут — лежит на животе, без подушки, весь потный, бледный. На спине у него свежие бинты, он без своей грязной майки, по пояс, накрытый одеялом. Кажется, врачам все же удалось выковырять остатки цветов, но он знатно помучался, когда они начали расползаться в его организме вновь, как паразиты. Сиба гадает, аукнется ли это в будущем, помимо уродливых шрамов на спине. Он смотрит на то, как Рокухира гладит начавшиеся виться от влаги волосы. Как беззвучно шевелятся губы ребенка. Кошмары ли это или лихорадочный бред? Он видит его глаз, открытый, смотрящий вперед, но вместе с тем — в пустоту. Зрачок будто меняет форму на странную, словно чернильную кляксу. Тоже следствие травмы? — Ты от него ни на шаг не отходишь. Рокухира поднимает на него усталый взгляд, но ненадолго. Он берет в руки тряпку, смачивает ее в холодной воде и проводит ею по лбу, потом — по шее. — Это все же и моя вина тоже. Сибе нечего сказать. Он даже не может возразить. — Дети и так страдают во время войны… А еще этот тест… — он опускает руку с тряпкой вниз, а во второй, в ладони, прячет лицо. — Двое других умерли, когда он еще был в сознании. Прямо у него на глазах выносили, чтобы сжечь. А он даже не удивился. Тут это совершенно нормально, сказал. Много кто умер. Я создал клинки, чтобы положить конец войне, чтобы наконец наступил мир, а не чтобы такое происходило. — Скоро его отсюда заберут. Эвакуацию оставшихся жителей согласовали. — И куда? — Рокухира качает головой. — Вдруг это повторится вновь? Там ему никто не поможет. Он там никому не будет нужен, как и все сироты. Это я создал этот меч. Я лучше других знаю его способности. — И что ты предлагаешь? Но Сиба знает ответ. Так ему кажется. Он совершенно не удивляется, когда Рокухира мрачным голосом произносит: — Пока побудет со мной. Потом — посмотрим. «Пока» для Рокухиры — понятие крайне растяжимое, и Сиба не удивляется, что оно растягивается дольше положенного; сам он, надеясь на благоразумие друга, предполагает, что тот простится с ребенком после того, как тот окончательно выздоровеет и не покажет больше следов того, что в нем остались ростки «Истинного Удара», то есть, дает этому совместному проживанию не больше двух недель, но проходит больше. В последний раз перед тем, как они расстанутся (идет конец войны), он видит их вдвоем. Тогда пацан еще не до конца расстается с медицинскими обследованиями, ведь, какое чудо, на нем можно изучать влияние магического меча, но с лица повязки ему снимают, и Сиба видит уродливые розоватые пятна у него под глазами. Вид у волчонка злобный, будто вот-вот укусит. На его фоне Рокухира выглядит самим солнышком, весь из себя цветущий. Они вдвоем садятся на поезд, что поедет подальше от границы. Больше тестировать Рокухире нечего, потому его можно увезти подальше от фронта на радость руководству и его друзей. Сиба проводит его до самой посадки в вагон; несмотря на свой статус и возможность ехать вместе с руководителями в хорошо обустроенном люксовом вагоне, Рокухира все равно предпочитает путешествовать скромно вместе с остальными солдатами. Это, впрочем, поднимает их боевой дух, потому никто не возмущается. Волчонок стоит за спиной у Рокухиры и злобно пялится на Сибу, но, как тот понимает, это нормальное для него выражение лица. Он просто выглядит очень злым, пока не начинает восхищенно болтать о своей любви к своему спасителю. Поблагодарил бы он еще Сибу!.. Ну ладно, один раз пробубнил что-то похожее, и на том спасибо. В этот раз на волчонке уже нормальная одежда, напоминающая по крову одежку самого Рокухиры. Тот улыбается, глядя на Сибу. — Скоро все закончится, да? — Ну-у-у… — Сиба медленно качает головой, но не сдерживает лукавой ухмылки. — Если парни с Урухой и Самурой хорошо постараются… — Не сомневайся. Я их лично отобрал. Они справятся. Вечно он со своей безграничной верой в других. Но почему нет? Значит, Рокухира уверен в тех, кого выбрал. Во всех. Взгляд Сибы ненароком падает на волчонка, что продолжает стоять за спиной у Рокухиры, и когда их взгляды пересекаются, его странный слишком узкий зрачок сужается еще сильнее, но конфликт умирает, не родившись — потому что Рокухира кладет пацану руку на голову, и у того сразу глаза счастливые, словно у настоящего щенка. Нет, серьезно. Их надо познакомить с Урухой. Они будут просто в восторге друг от друга. Маленький кружок поклонения Рокухире. Будто бы сам Сиба в нем не состоит… — Поможешь разобрать вещи? Нам ехать еще около дня. Хочу убедиться, что мы взяли все необходимое. — Да! Конечно! Когда пацан ускользает прочь, довольный доставшимся заданием, Сиба и Рокухира смотрят ему вслед; потом же первый достает изо рта сигарету и выдыхает в воздух облако дыма, фыркая. Это все так забавно. Рокухира смотрит на него вопросительно, явно не очень понимая причин для веселья, и Сиба просто ему улыбается. — Я думал, ты сбагришь его уже куда-нибудь. — Да. Я думал, — несмотря ни на что, Рокухира откровенен. Они вдвоем смотрят на вагон, в котором скрылся маленький волчонок. — Но не знаю… Назови это сентиментальной глупостью. У меня и так сердце кровью обливается при виде сирот, а тут еще и тот, что пострадал от моего меча… И не в том смысле, в каком обычно. — Реально? Они смотрят друг на друга, и Рокухира добродушно фыркает. — Приятно иметь рядом кого-то, знаешь ли. — Меня недостаточно? Сиба смеется, когда Рокухира закатывает глаза. — Ты? Ну закончится война — посмотрим. А пока что судьба сделала мне красноречивый намек о моем последнем творении, — он вновь смотрит назад, а затем обратно на Сибу. — Ты же знаешь, как это бывает. Я не смогу бросить человека в беде, тем более настолько близкой ко мне. Кто знает, где он окажется, если я отдам его в условный приют. Да и те сейчас переполнены… — Тогда он останется с тобой? Пожалуй, Сибу эта мысль не отвращает, да и кто он такой, чтобы возмущаться? Хотя, конечно, воспитатель из Рокухиры выйдет никудышный. Он за собой-то иногда забывал следить, когда увлекался, приходилось это делать либо Сибе, либо Азами, если они были рядом, а тут — подросток в самом расцвете буйного возраста. Словно прочитав его мысли, Рокухира улыбается уже мягче, а потом громко смеется. — Я знаю, о чем ты думаешь! По роже твоей все понятно, — Сиба даже не знает, нужно ли ему ощущать смущение, с другой стороны, это самый очевидный вопрос, который задал бы любой человек. — Но я поспрашивал у Самуры, как воспитывать молодежь. — Ага, великолепного советника ты себе нашел, вы друг друга стоите. Рокухира, ты и сам молодежь, тебе даже двадцати пяти нет. Тот сразу делает трагичное лицо. — Ну что поделать!.. — Отдал бы его знающим людям, да и занялся бы своими делами. Но нет же, — Сиба вздыхает и трясет головой. — Тебе просто льстит, что он твой фанат, да? Взгляд Рокухиры становится необычайно серьезным всего за доли секунды, и Сиба понимает — нет. Не угадал. Все же, дело в вине. И если он решил спросить у Самуры, как тренировать молодое дарование, то он не отступит. Но это даже неплохо… Наверное. Сиба и Азами уже договорились с парой других людей о том, что позволят Рокухире скрыться, как только война будет завершена. Мечники согласны отдать свои катаны. Все понимают, что руководство захочет использовать такое оружие еще раз, особенно — «Истинный Удар», но никому не нужно, чтобы подобный клинок увидел свет еще раз. После победы — уж точно. Не факт, что они скоро увидятся… Так ему хотя бы не будет одиноко. — Ген-кун вроде бы заинтересован в обучении… Не пропадать же моим навыкам, передам другому. Когда еще столько интереса увидишь! Когда Рокухира слишком громко смеется, Сиба склоняет голову набок и щурит глаза. — Ген-кун? — Да. Это его имя… — они оборачиваются к дверям поезда, в которых мелькает фигура волчонка. Кому-то явно невтерпеж дождаться своего обожаемого идола. — Я скоро буду! Только не вылезай в окно, ради бога, — Рокухира разворачивается к Сибе и хлопает его по плечу. — Гэнити, да. Ну, поезд скоро отправится. Не переживай там слишком сильно, хорошо? И постарайся вырвать победу. Сибе остается лишь криво улыбнуться. Ни у кого из них выбора нет. Либо победа — либо смерть. Но он все равно кивает, будто может позволить себе такую роскошь. Позволяет Рокухире притянуть его к себе для крепких объятий, а потом прощается с ним, и, когда поезд трогается с места, он смотрит ему вслед. И лишь когда все вагоны отходят от перрона, он видит, как в открытую дверь вылезает мелкий волчонок. Гэнити, значит. Всего на секунду их взгляды пересекаются, и, поддавшись неясному желанию, Сиба вскидывает руку и машет на прощание, и волчонок, будто смутившись, делает то же самое. … может, все будет не так уж и плохо. Новый дом расположен в горной деревне подальше от цивилизации; даже от самой деревушки необходимо пройти приличное расстояние, чтобы достигнуть его убежища. Внутри есть все, что ему нужно: нормальный жилой дом в два этажа, а также кузница. Без кузницы, пожалуй, он бы не выжил. Сиба все шутил, что стоило выстроить ее первой, а об остальном сам Кунисигэ бы позабыл, и, сколько бы ему не нравилась эта шутка, это ведь чистая правда. Война закончилась уже некоторое время назад, а он все еще продолжает ковать. Впрочем, в этот раз не на благо фронта. Идет процесс обучения. И учить, признаться, оказывается очень сложно. (хотя ему кажется, что он никогда не перестанет ковать, как если бы была война) Но новое безопасное место значит и то, что теперь можно зажить в доме нормально, то есть — всей семьей, хотя, признаться, Кунисигэ все еще немного побаивается представлять двух юных обитателей дома друг друга. Один из них слишком мал, а второй — неизвестно, воспримет ли нормально. Приемные дети всегда с подозрением будут относиться к родным, родившимся после. Не бросят ли меня… Все это. Хотя, все же, Гэнити ему первостепенно подмастерье, а не кто-то другой. Он никогда и не претендовал на другой статус. Между ними разница чуть больше десяти лет, слишком мало, чтобы думать иначе. Плюс он неглупый парень, пусть иногда и слишком эмоциональный. Пустой дом выглядит пока необжитым, пусть они и расставили всю мебель. Тут все еще не пахнет как в жилом доме, все еще витает запах краски и свежего дерева, пусто — нет никаких украшений, следов того, что тут живут. Скоро они это исправят. Кунисигэ следует вперед по полупустому дому, неся в руках драгоценный сверток, который они с Сибой переправили сюда самым последним, и, пока приятель занимается установкой защитного барьера вокруг дома, Кунисигэ волен делать все, что ему захочется. Некоторое время он просто ходит туда-сюда, не зная, чего ищет, но потом выходит на веранду, с которой открывается прекрасный вид на лес рядом и Сибу, что ковыряется с барьером. Где-то там недалеко стоит Азами… Но взгляд его падает вниз, потому что на полу веранды, свесив ноги вниз, в изумрудную траву, лежит Гэнити. Глаза у него закрыты, и под ярким полуденным солнцем видно, как на и не без того нездоровой бледной коже виднеются аляповатые пятна под глазами. Точно такие же скрывает тонкая юката. Кунисигэ видел эти следы на плечах и спине. Все его деяние… Он садится рядом, и Гэнити лениво приоткрывает один глаз. Он подозрительно смотрит на сверток в руках у Кунисигэ и резко садится, после чего смотрит на цель своего интереса с вызовом, которого та, очевидно, пока недостойна. Куцый хвостик у него замялся от лежания и теперь смешно топорщится. Приходится причесывать его, чтобы не ходил с волосами, лезущими в лицо. — Это и есть тот секрет? — Ага. Познакомься. Его зовут Тихиро. Сверток в руках Кунисигэ будто откликается на собственное имя и начинает шевелиться, поднимая маленькие пухлые ручки. Он пока совсем крохотный, и в руках Кунисигэ он кажется еще меньше, чем есть на самом деле. Тихиро — крайне спокойный ребенок, сначала он боялся, что с ним что-то не так, раз он так мало плачет, но нет, просто у него такой характер. Но он осторожен; смотрит за каждым движением Гэнити, когда тот подвигается к нему ближе и склоняется над свертком. Ясное дело, что он ему не навредит, видно по расслабленной позе, но Кунисигэ знает, какими жестокими бывают дети, и особенно те, кто видел войну. Он и Тихиро смотрят друг на друга. Младенчик моргает своими алыми глазками и тянет руки уже к нему. — Он похож на тебя, — немного подумав, делает самый очевидный вывод Гэнити. Кунисигэ фыркает. — Ну конечно. Это же мой сын. — Нет, в смысле… Не знаю! — когда он говорит это громко, младенец в руках у Кунисигэ морщится, и Гэнити тут же снижает голос до панического шепота: — Он же сейчас не начнет плакать, нет? Я не умею успокаивать младенцев. У нас всегда этим занимались другие люди! — Занимались? Я думал, ты и твои… — он хочет сказать «приятели», но вспоминает, что никого не осталось, потому заминается. — … ровесники были самыми младшими в том месте. — Не. Мы даже не были местными. Пришли из соседнего города. Ну, лично я, — это весьма откровенное признание, потому что до этого они немо соглашаются не обсуждать прошлое вообще, словно у Гэнити его и нет. — А так там были дети. Тоже беженцы. Кто-то еще младше, чем я. За ними смотрели другие. — А ты?.. Не нравилось? Кунисигэ улыбается, когда Гэнити мгновенно морщится, будто съел целый лимон. — Дети? Фу, нет! — он опять снижает голос, когда Тихиро начинает аукать. Несмотря на слова, его взгляд плотно прикован к младенчику, ни на секунду не уходит прочь. — У меня с ними плохие отношения. В смысле, те, кто с ними сидел, говорили, что я слишком грубый. Но я и рад был. Мне больше нравилось бегать по округе. И драться. — И ты хорошо дрался? Лицо у Гэнити мгновенно жутко довольное. — А то! — Придется переучиваться, — Кунисигэ смеется, когда вся радость сменяется на раздражение. Злится Гэнити выразительно, мимика у него крайне богатая. — Я, конечно, научу тебя азам, чтобы тестировать мечи, но у нас тут все же кузница. Хорошо? — Только потому что ты так сказал… Этот ответ и то, как мальчишка наконец отворачивается в сторону — на его бледном лице смущенный румянец видно сильнее — вызывает у Кунисигэ еще больший смешок. Он смотрит на сверток у себя в руках, на то, как Тихиро обхватывает его палец своими маленькими ручками, пытаясь попробовать на зуб, а потом — обратно на Гэнити, который смотрит уже в сторону горизонта и леса, позволяя ярким солнечным лучам осветить свое лицо. Мыслями, кажется, он очень далеко. Когда Тихиро начинает аукать громче, Кунисигэ пытается убаюкать его в руках, но выходит не очень. Наблюдая за его попытками, Гэнити вдруг делает крайне страдальческое лицо — получается у него мастерски — и тянет руки вперед. Отдавать младенца ребенку очень страшно, но Гэнити выглядит уверенным, настолько, что Кунисигэ решает ему довериться. Но все еще следит; за тем, как тот осторожно перенимает младенчика, как мягко качает в руках. Тихиро затихает. Вид у Гэнити же тоже немного потерянный. Будто бы пытаясь это объяснить, он нелепо мямлит: — Иногда даже мне приходилось сидеть с детьми. — У тебя хорошо получается, — Кунисигэ улыбается уголком рта, смотря за тем, как Тихиро прикрывает глаза и, кажется, начинает дремать. Младенчик выглядит так, будто чувствует себя комфортно — о Гэнити такого сказать нельзя. Да, он знает, как держать ребенка, но ему явно неуютно, видно по скованным движениям. В его руках младенчик смотрится нелепо — слишком еще мелкий Гэнити для такого. Он продолжает смотреть на Тихиро слегка растерянным взглядом, а потом, не отрывая от него взгляда, вдруг произносит: — Я не знал, что у тебя есть сын. В голосе слышно потаенный страх. Кунисигэ пожимает плечами и смотрит вдаль, на лес. — Да. Не мог познакомить вас раньше. Ну, знаешь, из-за войны. — Ох, — они немного молчат. Потом Гэнити поднимает на него опасливый взгляд. — Это нормально? — Что именно? — Ну… Что я здесь? Если у тебя есть ребенок. Ага, он этого ждал. Кунисигэ растягивает губы в улыбке. — И как это связано? — Ну… Не знаю. В смысле, я же буду мешать. Если у тебя есть сын. А я просто фанат. — Я о таком не думал, — честно признается он и начинает смеяться чуть громче, чем, видимо, будит Тихиро. Когда тот начинает ворочаться, Гэнити вновь баюкает его в руках, и в это мгновение в его облике злого голодного волчонка, как называет его Сиба, проступает нечто иное, что Кунисигэ не видел до этого. Нечто очень чарующее. — Вы для меня люди совершенно не связанные. Ты все равно не будешь назвать меня «папой»… Не будешь же? Вопрос его звучит настороженно, и Гэнити смеряет его взглядом. — Я, конечно, уважаю тебя до глубины души, но это уже как-то слишком. — Вот видишь! Ты — мой ученик, а Тихиро — сын. А эти понятия друг дружке ну никак не противоречат. — Правда? Гэнити пристально смотрит ему в глаза. Сложно сказать, о чем он думает. Кунисигэ так и не научился различать в непроглядной ночи его взгляда хоть что-то, кроме самых ярких эмоций. Но он старается придать своей улыбке побольше искренности, потому что все, что он сказал сейчас — абсолютная правда. Если уж судьба доверила ему ребенка, что пострадал от его творения, продемонстрировала лишний раз, насколько оно опасно, то он не может просто взять и отвернуться от него, даже ради собственного сына. А Тихиро… В будущем это даже поможет. С учетом всего произошедшего Кунисигэ не планирует покидать убежище слишком часто, а ребенку потребуется социализация. Десять лет — большая разница, но не настолько критичная. Потому он улыбается шире и треплет Гэнити по волосам, отчего тот мгновенно насупливается. — Не беспокойся. Ты тут до тех пор, пока тебе не надоест ковка. — Никогда такого не будет! Когда он склоняется над младенчиком, протягивая к нему пальцы, Кунисигэ продолжает наблюдать. За тем, как осторожно Тихиро касается пальцев, как смотрит большими красными глазищами на Гэнити, и как тот смотрит в ответ. Затем он отворачивается в сторону леса, гадая, что принесет им будущее, надеясь, что хотя бы сейчас настанут тихие и спокойные времена. Война несет хаос не только в то время, когда длится, но и после своего завершения. Города медленно восстанавливаются, но порой родственники все еще не могут найти друг друга, даже если по факту живы. Разлученные семьи, потерянные дети, утраченные документы. В такое время проще всего затеряться, что Кунисигэ и делает. Конечно, нельзя так просто скрыться. Дело даже не в налогах, как бы смешно это не звучало — бумаги могут пригодится позже. Но его лицо знает вся страна, а его сына и его юного ассистента — нет, потому приходится с помощью Сибы и Азами сделать фальшивые документы и им. С Тихиро это сложно; Гэнити же проходит простую процедуру восстановления документов. Когда они этим занимаются, Кунисигэ наконец узнает его фамилию — Содзе, что не говорит ему ровным счетом ничего (живых родственников не находится тоже), а еще то, что у них разница в днях рождениях всего на один день. Тот, когда этот слышит, выглядит самым счастливым человеком на свете, что Кунисигэ жутко веселит. Порой для счастья нужно так мало. Тихиро растет. Ему исполняется два года, и из милого карапуза он превращается в такого же очаровательного ребенка, который для своего возраста выглядит слишком серьезно. Он очень стеснительный, и первые встречи с Сибой и Азами он прячется за ногами отца и лишь испуганно на них смотрит своими большими красными глазенками. Но Тихиро очень умный ребенок — он уже знает много слов и легко произносит короткие предложения. И, конечно же, сам бегает по дому. Кунисигэ понимает, насколько же ему повезло, что он в этом доме не один, потому что уследить за сыном становится проблематично. Вряд ли, конечно, Гэнити нравится роль няньки, он из тех детей, которые тянутся к другим активностям — ковка становится одним из таковых, но он позволяет тому ездить у себя на горбу и даже вытворять с волосами всякое. Фазы буйного подросткового периода у него, к счастью, не случается, хотя энергии порой бывает так много, что приходится уломать Сибу потренировать пацана, лишь бы куда-то всю эту прыть направить. Но такая жизнь не кажется плохой. Размеренные и спокойные два года — малый срок, но кажется, будто с войны прошла целая жизнь. Лишь запертые в подвале мечи напоминают о том, было, лишь старые шрамы. Не было смысла скрывать клинки от Гэнити, и порой, как Кунисигэ знает, тот спускается в подвал и подолгу смотрит на шесть запертых коробов, особенно — на оплетенный симэнавой, будто вспоминая тот далекий летний день. Ему не хочется знать, что тот думает. Размеренность успокаивает. Каждый день с утра пораньше они идут заниматься ковкой. Кунисигэ чувствует себя слишком строгим учителем, но он видит, как потихоньку появляются результаты. Для двух лет обучения человека, который вообще дела к такому не имел, это очень хороший знак. Он наблюдает день за днем за тем, как постепенно меняется Гэнити, из тощего ребенка превращается в нескладного подростка, как растет ввысь. Он строго следует всему, что говорит Кунисигэ, но в быту между ними иногда случаются споры — ничего серьезного, впрочем. В основном из-за глупостей: о том, кто потратил всю горячую воду, или что настоящему кузнецу не стоит отращивать длинные волосы. Но это так, пустяки. Они вносят разнообразие в мирную жизнь. Сегодня в кузне Кунисигэ работает один. Он чувствует, как пот течет ручьем по лбу, когда он заносит руку с молотом. Почти закончено. Почти… — О! Рокухира! Он отвлекается, слыша позади голос, и, оборачиваясь, видит Сибу. Тот стоит с пакетом в руках и широко улыбается, а когда они обмениваются рукопожатиями с Кунисигэ, то внезапный гость вдруг заглядывает ему за плечо и озирается по сторонам. — А где волчонок? — Достал уже, — смеется Кунисигэ, стягивая с головы повязку. — У него имя есть. — Не могу привыкнуть. Для меня он вечно будет волчонком. Ну так где? — Сегодня он следит за Тихиро. Не могу же я только с ним заниматься, а? Впрочем, если бы был кто-то еще, кто следил бы за Тихиро, то, может, и можно было бы. Тогда бы он натренировал Гэнити быстрее. Но Тихиро пока слишком маленький, чтобы оставлять его одного. Он, конечно, из тех детей, которые, даже если оставить без присмотра, никуда не двинутся и продолжат играть с игрушками, но Кунисигэ все равно опасается. Ничего, еще пара лет… Думается, как только Тихиро исполнится хотя бы лет шесть, то можно будет полностью погрузиться в обучение. Хотя к тому времени Гэнити уже будет восемнадцать, кто знает, что у него в голове будет тогда — может, пожалеет о том, что согласился на все это. Они в юности теми еще дураками были, а тут дурак под присмотром другого дурака. Вместе они выходят из мастерской, и Кунисигэ смотрит в сторону дома. Сначала ничего не происходит, но потом слышатся торопливые шаги. В следующую же секунду из-за угла выбегает Тихиро с чем-то в руке, а следом за ним, скользя на половицах — Гэнити. Взгляд у него взбешенный. Если бы Кунисигэ не знал, что это все не всерьез, он бы даже напугался, но сейчас он просто закатывает глаза. Тихиро резко оборачивается, когда тень старшего мальчика настигает его, тот хватает его, и, игнорируя визг, спрыгивает с ним с веранды на траву. Явно не желая проигрывать, Тихиро тут же засовывает себе это нечто в рот, и держит рот закрытым, словно лягушка, пока Гэнити шутливо его трясет. — Я кому сказал не жрать сладкое перед обедом?! — Язык у него, смотрю, все еще с мылом надо бы промыть, — хмурится Сиба, и Кунисигэ беспечно фыркает. — Это еще нормально. Я его постепенно отучаю, а ты сам представляешь, как лексикон у ребенка, который вырос среди солдатни. — Надеюсь, мне не придется ностальгировать по временам в армии! Вдвоем они подходят к детям, которые продолжают шуточно переругиваться; Тихиро продолжает крепко держать рот закрытым, и, когда видит отца, то сразу перестает играться; впрочем, все равно глотает неизвестное, что бы он не съел. Наверное, одну из сладостей, что лежат на столе. Странно. Тихиро не очень любит сладкое. Может, назло? У них с Гэнити это одна из странных игр… Ему не понять, у него не было братьев или сестер, с которыми можно было бы таким заняться, а с Сибой он познакомился уже позже. Увидев Сибу, Тихиро лепечет его имя: — Сиба-сан! — Здрасьте. — Привет, малышня! — Сиба треплет подбежавшего к нему Тихиро по волосам и поднимает на руки, а потом всовывает пакет в руки Гэнити. — Там сувенирчики. Ты как-то изменился что ли, подрос? Гэнити закатывает глаза. — Мы виделись в прошлом месяце. — Эй, ну мне же надо учиться быть крутым дядей, а? Со всякими такими фразочками. — До тридцати лет можешь побыть старшим братцем, — огрызается он, и Сиба пораженно трясет головой. Тянет руку к Тихиро, призывая его идти за собой. Мальчик в последний раз смотрит на гостя, дергает его за штанину, тем самым намекая, что пора идти в дом, а потом спешит за Гэнити и хватает его за руку. На мгновение в глазах старшего мальчика появляется раздражение, но потом он хватает Тихиро в ответ, и вдвоем они идут обратно в дом Кунисигэ наблюдает за этим с улыбкой; за тем, как Гэнити помогает Тихиро забраться обратно на веранду, и как они скрываются в доме. Сиба рядом издает тяжелый вздох, отвлекая его. — Нет, и правда — мелкий волчонок. — Зато старается. Ладно, идем, — он кивает в сторону дома. — Я пока приму душ. — Хорошо. Я проверю барьеры. После всех приготовлений, короткого обеда и болтовни после него наступает вечер; к счастью, в этот раз Сиба не убегает прочь и остается рядом, пожаловавшись, что в «Камунаби» сейчас сплошная головная боль, и сюда он приехал еще и за тем, чтобы немного отдохнуть. Они переговаривают за ситуацию в остальном мире; за опасности и врагов, что могут дремать еще со времен войны. В целом, вечер проходит спокойно, и под конец они просто смотрят телевизор, изредка переговариваясь. Приятный день. Детям, очевидно, рядом с ними немного скучно, ведь новости — не самое веселое развлечение; Тихиро, неожиданно, все еще бодрствует, в отличие от Гэнити, который засыпает, уткнувшись лицом в подушку на полу. Наверное, надо бы разбудить его и сказать идти в постель. Но Кунисигэ просто наблюдает за тем, как двухлетний Тихиро неумело расчесывает его волосы. Гэнити даже не просыпается. Сиба смотрит на старшего мальчика пристально, так, будто хочет что-то сказать, и Кунисигэ опасается, что это может быть что-то не самое приятное — у Сибы самого язык как помело — но тот вдруг бормочет: — Удивительно, — он говорит это тихо, чтобы услышал только Кунисигэ. — Когда ты сказал, что возьмешь его себе в ученики, я думал, из затеи ничего не выйдет. Но вот уже два года прошло. Тебя реально все устраивает? — Почему не должно? Сиба не находится с ответом и пожимает плечами. Он открывает банку пива и глотает из нее. — Не знаю. Предчувствие было. Но предчувствия на то и предчувствия, чтобы не быть всегда правдивыми. — Я рад, что они не оправдались. Главное, что с детьми все в полном порядке. Он улыбается, смотря, с какой серьезностью Тихиро продолжает свое дело, а потом поднимает глаза на экран. Ради такого они все и старались в войну, чтобы дети были счастливы, чтобы мир был в сто раз проще и светлее. Когда Сиба приходит одним днем — на дворе стоит весна, земля медленно пробуждается после зимней спячки — его выходит встречать Тихиро. Ему уже шесть лет, и этот шестилетний ребенок держит на себе командование чуть ли не всем хозяйством в доме, что совершенно поражает, потому что живет он с двумя здоровыми лбами. И ладно там Гэнити, у кого в восемнадцать (почти восемнадцать) ветер в голове, та самая пора, когда и сам Сиба страдал херней и прогуливал школу, предпочитая свободу скучным экзаменам (ему, наверное, повезло, что началась война, иначе бы будущего у него не было (это шутка)). Но Рокухира!.. Казалось бы, кто отец в семействе? Но нет, ему скоро тридцатник, а он до сих пор носки по дому разбрасывает и совершенно не умеет нормально готовить. Тихиро смотрит на него предельно серьезно, насколько может шестилетка, но, когда Сиба треплет его по голове, то взгляд у мальчика немного теплеет. Он хороший ребенок, пусть и немного закрытый, но Сиба знает, как к нему подступить. Он протягивает ему пакет с гостинцами и садится перед ним на корточки, а потом мягко улыбается. — Как ты, малыш? — Хорошо, — Тихиро смущенно смотрит на пакет, а потом на Сибу. — Папа в кузне, если что. — И Гэнити? — Да, и он тоже… Он не успевает договорить, потому что со стороны дворика, где и расположена мастерская, доносится истошный вопль. Сиба мгновенно вскакивает на ноги, а потом жестом отгоняет Тихиро прочь, прося его не идти за собой — но бесполезно, ребенок все равно следует за ним по пятам, когда он осторожно ступает по направлению к мастерской. Когда Сиба осторожно выглядывает из-за угла, боясь, что случилось что-то, что его барьер не почувствовал, он видит картину, которая вгоняет его в легкий шок — не из-за ужаса, но скорее удивления. Из маленького здания кузни стрелой вылетает тень и мчится к железной бочке с водой, что стоит прямо рядом с Сибой, следом выходит Рокухира, выглядящий необычайно серьезно для своего обычно легкомысленного поведения. Гэнити — очевидно, что это он — бесцеремонно опускает голову в бочку с водой, и Сиба вытаращивает глаза; удивляется еще больше, когда Рокухира кричит ему: — Я говорил, что это когда-нибудь случится! — Отвали! Да, что-то из него выбить так и не удалось, например, его грязный язык. И характер… Характер — та еще проблема, но они уже привыкают, в самом деле, это больше фарс, чем настоящая проблема, потому что Гэнити из тех людей, что просто притворяются глупыми, а на самом деле они намного расчетливей и умней. Сиба замечает это в мелких деталях и в разговорах; он прагматичен и умело выбирает слова, если оно того требует, но, то ли копируя дурацкую манеру поведения Рокухиры, то ли еще что-то, вне серьезных разговоров он довольно невыносим. И чувство юмора, да… Очень плохое. Может, потому он и понравился Рокухире. Когда Гэнити поднимает голову из бочонка с водой и убитым взглядом смотрит на Сибу, тот лишь хмыкает. Сейчас он напоминает мокрую облезлую кошку. Тихиро нагоняет их сзади и осторожно выглядывает из-за угла, а потом, видя, что ничего серьезного не случилось, облегченно выдыхает; Сиба же чувствует, что что-то не так. Он подходит ближе к бочонку с водой, где продолжает стоять Гэнити с таким бешеным выражением лица, будто он убил кого-то, затем выразительно смотрит на Рокухиру. Объяснение следует незамедлительно: — Волосы подпалили. Сиба не сдерживает смешка. — Реально? И из-за этого весь ор? — Заткнись! — рявкает Гэнити. Он в бешенстве. Теперь Сиба видит, что один клок у него короче другого. Ну и комедия. — Дерьмо! Ты знаешь, как тяжело было их растить? — Ага, тебя никто не просил. — Отвали! — Не ругайся, — хмурится Тихиро, оплот порядочности в этом доме, и Гэнити мгновенно замолкает, хотя ему явно есть что сказать. Ну и ну. Шестилетка командует в доме. Кто бы услышал — не поверил бы. Рокухира же подходит сзади, берет мокрые пряди в одну руку, осматривая повреждения, и ему позволяют это сделать, потому что, как ни крути, несмотря на то, что рот у Гэнити грязный, Рокухиру он все равно уважает. Это забавный парадокс. Что-то вроде благодарности? Сиба не может сказать, лишь фыркает. — Н-да… Потому я и говорил, что надо подстричься. Это же первое правило работы с огнем. В ответ уже не слышится ничего внятного, Гэнити просто ворчит, как ворчит любой юноша, которого убедили в собственной глупости, и Сибе только вздыхать приходиться. Хотя он не может осуждать семнадцатилетку. Почти-восемнадцатилетку. Да, так верно. Потому то просто отмахивается от Рокухиры, отгоняя его подальше, а потом произносит: — Я постригу, — и для пущей убедительности указывает на себя. — Свои волосы сам постригаю. Гэнити мгновенно смотрит на него с таким видом, будто осуждает всеми силами… Это ему что, обидеться что ли?! Но в итоге он либо смиряется, либо не возражает, и Сибу подпускают к самому святому, сегодня пострадавшему. Сидят они на кухне, Гэнити лишают еще и рубашки, отчего тот выглядит недовольней, но у него вечно эта кислая мина в последнее время, потерпит. Тихиро, как прекрасный ассистент, подает все инструменты, а Рокухира просто сидит рядом, наблюдая за процедурой со скучающим лицом. Наконец-то Сибе открывается видок на то, как Рокухира заботится о своем юном подопечном — но тот выглядит хорошо, особенно если сравнивать с тем, каким Сиба видел его в первый раз, это уже не тощий сиротка, а вполне себе солидный молодой человек с хорошей спортивной фигурой. Да, тощеват на фоне Рокухиры, но кто из них нет? Сиба вычесывает мокрые волосы, смотря на длину обожженных кончиков. Ну, под корень стричь не придется, но коротко надо будет. Он объявляет о своем приговоре, и Гэнити громко стонет — опять глаза закатывает. — Да режь уже, чего ходить вокруг да около? — Ты не ссы. Все быстро отрастет, еще лучше будет. Волосы полезно постригать. Сиба берет в руки ножницы и режет черную прядь. Чик-чик-чик. На пол летят черные волосы. Но Гэнити послушен, насколько может быть прирученный волчонок, позволяет даже положить руку себе на затылок и наклонить голову вперед. Тихиро наблюдает за процедурой внимательно, будто запоминает на будущее (тоже что ли решил помогать своему названному старшему братцу со стрижкой в будущем?), но потом что-то в его взгляде меняется. Сиба ухватывает лишь самую малость этого, потому что слышит вдруг тихий вопрос: — А что это за пятна на коже?.. И повисает мгновенная тишина. Сиба знает, о каких пятнах идет речь. Он поднимает руку, смотря на побелевшие уже следы на коже. Если на лице они пусть и заметны, но не так крупны, то вот тут шесть лет назад были самые страшные раны, и рубцы после этого остались навсегда — уродливые полосы и пятна тут и там. Сиба чувствует, как напрягаются под его рукой плечи Гэнити, потом быстро обменивается взглядами с Рокухирой. Тот пытается взять ситуацию под контроль и неловко улыбается. — Да так!.. После болезни. Тихиро озадаченно сводит брови на переносице и подходит к Гэнити спереди. — Ты болел? — Ага. А знаешь, чем? — Чем? — Это проклятье, которое падает на детей, которые суют нос в чужой вопрос! — Гэнити делает страшные глаза и разводит пальцы на руках, и Тихиро тут же широко распахивает глаза, напуганный. Ему пока слишком мало лет, и потому он верит во всякие глупости. — Ага! Смотри, а то проснешься, и у тебя будут такие же пятна! Он гавкает, и Тихиро почти стрелой выметается из кухни. Слышится смех Рокухиры; глупость, но смешная, еще бы она ему не понравилась. Он оповещает их, что пойдет искать Тихиро, чтобы успокоить его, и на кухне Сиба остается с Гэнити наедине. Пока ребенка рядом нет, Сиба касается старых шрамов, вспоминая кошмар, увиденный им после первого использования «Истинного Удара». Страшные воспоминания… — Шрамы можно скрыть, — вдруг произносит он, и Гэнити фыркает, смотря в сторону. Ножницы продолжают щелкать. Пряди летят на пол. — Ага, и как? Кожу пересадить? А вдруг оно опять прорастет? — Если не проросло за эти шесть лет — уже вряд ли. Повернись ко мне. Неожиданно, возражений не следует. Сиба обхватывает лицо Гэнити — пусть уже и потерявшее детскую округлость, но еще юное, без морщинок. Лишь две вещи в нем неправильны: шрамы под глазами и взгляд, дикий. Но у него самого такой же. У каждого, кто видел войну, он такой. Большим пальцем он ведет по белесым следам под глазами, напоминающим точки. — Ты же чародей? Духовную силу контролировать умеешь? — Ну да. — У многих от этого происходят мутации, — Сиба вертит его лицо. — Шрамы можно закрыть татуировками. Никто и не подумает, что это рубцы. Гэнити отводит взгляд в сторону и кривит рот. — Тату?.. Не будет ли это странно? Да и согласится ли Рокухира-сан? — Я его уломаю. Будем считать, — хмыкает Сиба, — что это твой подарок на совершеннолетие. Поверь, большая татуировка будет дорого стоить. Вот тебе будет время до июня подумать, какой дизайн ты себе хочешь. Если не придумаешь — ничего страшного, попросим мастера создать. Зато пятен больше не будет. Как и хода в общественные купальни, про себя добавляет он. Но, неожиданно, Гэнити произносит: — Да не. Нет нужды думать. Поднимает голову и смотрит Сибе в глаза. — У меня есть идея. Иногда Кунисигэ начинает жалеть, что согласился на затею Сибы с татуировкой. Да, как идея, чтобы скрыть шрамы, она была хорошей — теперь ни единого следа не видно, но вместо этого перед глазами Кунисигэ расправляет крылья хорошо знакомая чернильная бабочка, которую он видел во время тестового запуска «Истинного Удара». Естественно, с первого взгляда так и не понять, что это такое; только видевшие ее сумеют опознать этот символ. Для Тихиро, например, татуировка вообще выглядит непонятным пятном. Но Кунисигэ помнит слишком хорошо. И всякий раз, когда он видит края чернильных пятен из-под рукавов, то помнит про то, что было создано его руками. Татуировку наносят где-то в апреле. Нет смысла долго ждать. На нее уходит порядочное количество денег, чернил, а закрашивают нанесенный контур несколько дней. В те недели Кунисигэ делает перерыв в завершении обучения Гэнити и переходит к Тихиро, которому объясняет азы, доступные шестилетнему мальчику. Все равно обучения толком не выйдет, его верный ученик даже руку поднять пока не может — спина болит от каждого движения. Шестого июня на улице идет дождь. Свои дни рождения они справляют вместе, ведь разница между ними всего один день. В основном это просто праздник для Тихиро; он еще маленький, ему интересно, а вокруг только взрослые. И пусть он очень серьезный для ребенка, ем все равно свойственны черты простого мальчика. Именно поэтому днем они никогда не пьют (ну еще и потому, что не только Тихиро тут не совершеннолетний), а только когда дети отправляются спать, то выпивают с Сибой и Азами. В этот раз все немного меняется. Несмотря на то, что официально Гэнити алкоголь нельзя, он уже не ребенок, потому Сиба предлагает немного похулиганить. Они и так живут, скрытые от взгляда правительства, небольшая шалость никому не навредит. Ночью луна восходит над лесом, и ее видно даже несмотря на зажженный на веранде свет, где они и сидят. Кунисигэ с кивком принимает от Азами бутылку алкоголя, которую они прятали до этого в холодильнике, а потом смотрит на Гэнити, что поднимается и берет Тихиро на руки. Волосы у него пока не так сильно отрастают, потому выглядит он немного младше обычного. А может, это просто из-за следов под глазами. Свежий новый образ. — Гэн-тян, — окликает он его, и тот оборачивается. Некоторые вещи, несмотря на шесть лет жизни вместе, так и не меняются, и одна из них — это совершенно нечитаемый взгляд. Как будто он так и не пускает Кунисигэ к себе в душу. — Потом приходи к нам. — Че? — тот возмущается, но тихо. — Нахрена? Вы тут пить будете. — Вот именно, — бурчит Сиба. — Тебе тоже уже пора. — Я не могу поверить. Мне это говорит кто, человек из «Камунаби»? Охренеть можно. Это незаконно. — Мы прикроем глаза на один вечер, — с улыбкой замечает Азами, и Гэнити закатывает глаза. Цокает языком. — Ну и ну… Когда он уходит, Азами некоторое время смотрит ему вслед, а потом переводит взгляд на Кунисигэ. Улыбка не спадает с его лица, но он серьезен; неудивительно, что его вопрос звучит всего в полголоса, чтобы никто лишний не услышал. Хотя не то, что Гэнити из тех людей, что будут подслушивать. Он наглый. Очень наглый. Порой это огромный плюс, как и его настырность, но порой — беда. — Вы нормально уживаетесь? — Да. А что? Азами просто ведет плечом. Сиба наклоняется ближе и шепчет: — Потому что он волчонок. Только он уже не ребенок. Сомневаюсь, что он тебя везде слушает. — Сомневайся дальше, — Кунисигэ закатывает глаза. Чего у Гэнити не отнять, так это то, что он смотрит ему в рот, следует каждому слову. Упертый — да, но в делах, где это не играет роли. Но споры из-за ужина это все несерьезно. — Все в порядке. Пока Сиба фыркает, Азами осторожно открывает бутылку. Он разливает алкоголь по чаркам. — Я просто беспокоюсь, что в какой-то момент ему станет скучно жить подобно тебе в уединении. Он из тех людей, кому явно нравится что-то делать. Допустим, мы отпустим его, но что дальше? С имеющейся у него информацией о твоем местоположении он станет лакомым кусочком для «Камунаби». Это действительно хороший повод для опасения… Кунисигэ скорее ждал такого от Тихиро — не потому что настолько свободолюбивый, скорее, что ему будет интересно. С Гэнити проще. Он уже познал мир вокруг себя, и этот мир оказался достаточно жесток, чтобы он не слишком сильно им интересовался. Но Азами прав в том смысле, что характер у него явно не для жизни взаперти. Кунисигэ просто надеялся, что плохие воспоминания с войны окажутся сильнее тяги выбраться наружу и покинуть этот дом окончательно. Пока что он не думал об этом. Он смотрит назад. Пока что Гэнити не высказывал интереса в том, чтобы покинуть дом окончательно, редкие вылазки с Сибой его явно устраивали. Он вспоминает мальчика, которого Сиба притащил с поля боя в первый день, мелкого тощего волчонка, и это зрелище никак не сравнится с тем, что он видит сейчас. Совершенно разные люди. Ему сложно провести параллель между больным ребенком, которого они с врачами выхаживали после губительного влияния «Истинного Удара», и юношей, который ассистирует ему сейчас. Кунисигэ хмурится, но потом пожимает плечами. — Раз уж мы сегодня соберемся без Тихиро, давайте спросим. — Вот так в лоб?.. Н-да, не умеешь ты с детьми разговаривать. — Он же уже не ребенок, — передразнивает Сибу Кунисигэ. Когда Гэнити возвращается обратно, он мгновенно настораживается, видя, что на него устремлены все взгляды. Осторожно он садится на пустующее место, и, когда к нему близко подсаживается Сиба, тут же хмурится. — Вы тут че-то подозрительное мутите, да? — Радость моя, — голос Сибы полон фальшивого энтузиазма. — У нас к тебе важный вопрос. Но сначала на, выпей рюмочку за душевное спокойствие. Кажется, Сиба и Азами оба ждут, что Гэнити откажется, потому что это было бы логично, шесть последних лет он рос не в той среде, что поощряла подобное поведение, но вместо возражений тот просто фыркает и залпом осушает рюмку. Азами восхищенно смеется. Сиба присвистывает. — Говорят, сразу видно человека, который рожден, чтобы пить. Я думал, это херня. Но теперь вижу, что правда. — Сиба-сан, ты херню говоришь, ок? — Как обычно, — фыркает Азами, и Сиба грозит тому пальцем. — А ну закрой хлебало! — потом поворачивается к Гэнити. — И как тебе на вкус? — Ну так… — Гэнити пожимает плечами. Он не выглядит особо впечатленным. — Сойдет. — Сойдет!.. Если бы я так в молодости ответил, меня бы убили. Ему алкашку тут предлагают раньше срока, а он нос воротит! — Это потому что херня твоя алкашка. — Азами, скажи ему! — Нет, она и правда так себе. Лучшую бутылку я оставил на потом, но эта подарочная, — названный солнечно улыбается, и Кунисигэ не сдерживает смешка, когда Сиба стонет. — Не расстраивайся, Сиба, просто у кого-то тут есть вкус. — Я не могу поверить!.. Они все сговорились! Гэнити, скажи им! — Меня не подговаривай. — Да черт возьми! Кунисигэ смеется, а потом и сам выпивает. Алкоголь приятно обжигает горло, и он смотрит на зависшую в небе луну, яркую, ослепительную. Хорошая летняя ночь. Он мечтал о таком спокойствии шесть лет назад, и до сих пор не может принять, что больше не нужно с ужасом ждать следующего дня. К плохому быстро привыкаешь, а вот отвыкнут уже сложно. Взгляд его падает обратно на собравшуюся рядом компанию. Азами качает головой и смеется, а Сиба что-то горячим шепотом тихо говорит Гэнити на ухо, отчего у того с каждой секундой все выше и выше поднимается бровь. Он опускает чарку вниз и потирает затылок. — Гэнити. В Кунисигэ мгновенно впивается взгляд. — Тебе тут нравится жить? Повисает тишина. Гэнити странно на него смотрит. Потом он переводит взгляд на Сибу. — Это вы че, типа, меня выгнать хотите? — Прямо мечтаем и плачем, — смеется Сиба, а потом облокачивается на юношу сильнее. — Да не, угораем, дружище. Просто любопытно. — Такие вопросы просто так не задают. — Мы просто беспокоимся, что в какой-то момент тебе тут надоест, а когда ты выйдешь наружу, то начнутся проблемы. Решили узнать заранее, чтобы если что предложить безопасные варианты. У Гэнити от удивления его тонкие брови поднимаются еще выше. — С чего бы мне хотеть свалить? — Тебе восемнадцать. Кто знает, что у тебя в голове будет. Ветерок, пошлости, ну я не знаю, желание выпить еще больше. — В отличие от некоторых, я свое либидо держу под контролем. — В отличие от кого, эй?! Пока они с Сибой шуточно переругиваются, Кунисигэ продолжает за ними наблюдать. Некоторое время он молчит, размышляя, что бы добавить, пока Азами и Сиба наперебой что-то выясняют. Было бы что тут добавлять, на самом-то деле. Опасение здравое, но Гэнити пока и правда не выглядит тем, кто запросто сбежит прочь. Ему здесь явно нравится. Захотел бы — давно бы ушел. Но так просто оставаться до самого конца тоже может быть тяжело, он — не родной сын, а приемные дети имеют тенденцию ревновать к родным. И пусть пока Тихиро слишком маленький, пусть они с Гэнити никогда не пытались выстроить подобные отношения, тяжело не проецировать образы. Кто знает, что он обо всем этом думает. Он в этом не признается. — Если ты захочешь уйти, скажи мне — вдруг произносит он. Взгляд у Гэнити становится совсем растерянным. — Да с чего вы вообще все взяли, что я хочу уйти?.. Реально от меня избавиться хотите? — Ты все же уже не ребенок. Мир не ограничивается этим домом. — Да мне… насрать!.. Вот честное слово, — юноша окончательно теряется, а потом вдруг резко хмурится. Он всегда злится очень впечатляюще. — Нет, слушайте, если вы меня гоните — ладно, окей, но можно как-то конкретно? Да ладно, Рокухира-сан, — за все шесть лет он ни разу не назвал его иначе. Ни «учитель», ни «Кунисигэ», ни «папа». Исключительно это обожествляемое «Рокухира-сан». — Ты меня из такой дыры вытащил. Ты мне не веришь? … в одном Сиба точно прав — взгляд у Гэнити словно у волчонка, злой. Но сейчас даже он выглядит растерянным. Ну еще бы, столько вопросов, и все ведут к логичной мысли, что от него хотят сейчас избавиться. Надо бы устранить это недоразумение. Потому он подзывает Гэнити к себе, тот осторожно садится рядом. Сейчас он уже напоминает не волчонка, а кошку, которая боится, но все же идет ближе. Когда он опускается рядом с Кунисигэ, тот кладет ему руку на голову. Он слишком молод, чтобы говорить «ах, как быстро растут дети», но дети, черт возьми, и правда быстро растут. Они смотрят друг другу в глаза. Кунисигэ видит, как по виску у Гэнити катится капелька пота. Он неловко потирает затылок. — Звиняй. Неверно мы начали. Я просто к тому спрашиваю, что не знаю, не скучно ли тебе тут жить. — Мне не скучно, — мгновенно отзывается Гэнити, и Кунисигэ фыркает. — Я рад! Но я вот беспокоился. Понимаешь, наш дом находится в месте, о котором никто не знает… И если тебе вдруг захочется покинуть его, то возникнет куча проблем. — Мне не захочется. — Гэн-тян. Тот захлопывает рот. — Это ты пока юный и так далее, но потом тебе стукнет лет тридцать, и ты поймешь… — … что девок тут нет, — заканчивает за него Сиба, за что тут же получает по шее от Азами. Шлепок такой громкий, что Кунисигэ всерьез начинает беспокоиться, что Тихиро проснется. — Да даже если б были, вы тут блин как одна грибница, все друг другу родственники! Да отвали ты от меня со своими кулаками, я шучу! Гэнити странно смотрит на Сибу, а потом щурит глаза. — Все. Я понял, о чем вы. Ну мне-то не о чем беспокоиться. Захочу потискать кого-то — выйду в люди. — Зацени фразы какие знает, эх, тоже мне, молодежь! При Тихиро ты так не выражаешься? — Нет, — с вызовом отвечает Гэнити, но потом вновь смотрит на Кунисигэ. — Но мне все это не нужно… Не думаю, что только «пока». Да и куда я пойду? Обратно в родной город я не поеду. По многим причинам. Никто из не назовет, но это воспоминание витает в воздухе ощутимым душным ароматом цветов; а также на татуировке у Гэнити на спине. Обстановку решает разрядить Азами, мягко замечая: — Всегда можно устроиться в «Камунаби». — Ноги моей не будет у мусоров! — рявкает он. Потом, чуть подумав, осторожно добавляет. — Эм, без обид. — Да не, все верно, — фыркает Сиба, сверля взглядом Азами, и тот качает головой. — Контора ублюдков. — Ты и сам там состоишь, не? — Состою. А ты мне не перечь!.. Я старше, умнее и красивей, — Сиба смеется, улыбается. — Да ладно, я в юности таким же был, а потом началась война, и мне пришлось поменять мнение. Я, конечно, не надеюсь, что что-то такое опять случится, но мысль ты мою понял. Явно не найдясь с ответом, Гэнити только скептически фыркает в ответ, но потом вновь смотрит на Кунисигэ, в этот раз заискивающе. Это уже не взгляд дикого волчонка, а другой, более знакомый ему, потому что с таким взглядом на него всегда смотрели, когда нахваливали достижения, только тут лишь искренность — и ничего больше. — Мне тут нравится. — Я рад, — улыбается Кунисигэ. — Я иногда боюсь, что я такой себе учитель. — Ну-у-у… Ты, конечно, такой себе кулинар. И так себе за домом следишь. И иногда Тихиро приходится что-то показывать мне, хотя я школу бросил как только война началась, и… — Ну все, хватит! Понял уже. Вот чего Кунисигэ не ожидал, так это того, что его будут попрекать! Он слышит позади тихие смешки Азами и Сибы, но Гэнити добавляет: — Но с обучением ковке у тебя все в порядке. Как я бы и вообразил, если бы совершенно тебя не знал, — он задумывается. — Но разница поразительная. Если бы… Нет. В той вселенной, где наши пути бы не пересеклись, и где я бы точно все еще был твоим фанатом, я бы ни за что не поверил, что за кузней ты совершенно другой человек. Но уроки это хуже не делает. Мне же не надо уходить обязательно, да?.. Ах, он боится. Шесть лет они прожили под одной крышей, и ребенок, лишенный всего из-за войны, даже обратившись в юношу не сможет лишиться подсознательного страха лишиться всего вновь. Кунисигэ пристально вглядывается ему в лицо; Гэнити будто напрягается, но потом закрывает глаза, когда пальцем Кунисигэ проводит по черным пятнам под глазами. Выглядит намного приятней шрамов. Он улыбается. Ну в самом деле, как он может поступить жестоко? — Совсем не обязательно. Кунисигэ начинает подозревать, что Сиба не просто так стал чаще заявляться к ним домой, когда выходит на задний двор; там он видит умилительную сцену издевательства над юным протеже, которого через прогиб швыряют на землю. Несколько секунд он смотрит на это крайне задумчиво, пытаясь понять смысл этой короткой драки. Очевидно, что это не ссора. Гэнити из тех людей, кому нравится ругаться словами, а не бросаться в драку, хотя, может, это ошибочный вывод, потому что тут он кулаки не распускает, а что было до их знакомства — загадка величайшая. Но он не орет, что значит, что это драка по договоренности. Несколько минут Кунисигэ наблюдает за тем, как Гэнити вскакивает на ноги раз за разом, пытаясь наброситься на Сибу, и как легко тот уклоняется, прежде чем интерес съедает его окончательно. Он, значит, с Тихиро был занят, а они тут развлекаются? — Ты чего творишь? — окликает он приятеля. Сиба мгновенно переводит взгляд на него. В это мгновение Гэнити вновь атакует, но в момент, когда он пытается врезать кулаком, мужчина хватает его за запястье и сворачивает руку, отчего тот вскрикивает, а потом заваливает на землю. В этот раз победная пауза длится чуть дольше обычного; Гэнити просто лежит лицом в землю, а Сиба садится рядом на колено, стуча пальцем ему по макушке. — Хорошая попытка. Но опять слишком торопишься, — он солнечно улыбается Кунисигэ. — А мы тут обучаемся. — Чему ты обучаешь его, чучело? — Как грубо! Между прочим, это простая самооборона. Нет, думает Кунисигэ, черта-с два это простая самооборона. Кто-то тут что-то не договаривает. Он подозрительно смотрит на Гэнити, пока тот продолжает лежать лицом в землю, потом подходит ближе. Совершеннолетие еще не значит, что над его ассистентом можно издеваться. Потому он подходит ближе и хмуро смотрит на Сибу, который сразу делает вид, будто он тут не при делах, а потом склоняется над Гэнити. К счастью, самые страшные опасения не сбываются. Тот в сознании, но настолько зол, что может только немо бормотать себе что-то под нос. Когда Кунисигэ кладет руку ему на плечо, в него тут же впивается взгляд. К такому тяжело привыкнуть даже спустя шесть лет жизни рядом. — Все в порядке? Зачем Сиба тебя мучает? — Я его не мучаю! Конечно же он игнорирует это. Гэнити перестает рычать себе под нос и несколько мгновений молчит, будто раздумывая, потом отворачивается обратно в землю. — Неважно! — ох, он взбешен. — Я просто тут полежу, окей? Твою мать!.. Как я зол. — Я же говорил, что навыки притупились, — фыркает рядом Сиба, и Гэнити начинает царапать землю. — Я не могу поверить! Раньше я бы лучшим на улице. — Раньше — это до того, как начал жить в нормальных условиях? Это сколько лет назад было. — Неважно! Это не такой навык, что ты просто так его утратишь! Тем более я тут не херней страдаю! — Навыки боя не так работают, — смеется Сиба, а потом смотрит на Кунисигэ, у которого бровь поднимается выше с каждой секундой. — Это не моя идея. Точнее не совсем моя. Не смотри на меня так, честное слово, я тут не совсем при делах. — Мы просто подумали, что будет безопасней, если и тут будет кто-то, кто может помочь… — доносится сдавленный голос с земли. — Я все равно драться умею. Или умел. Но знаешь, что бы мне охрененно помогло? Магический клинок!.. Словами не описать, как бы это облегчило задачу, и… Сиба начинает смеяться в голос. — Серьезно? Гэн-тян. Тебе уже не двенадцать. Оставь эти глупости. — Никогда!.. — короткая пауза. — Я вот даже на тебя не смотрю, а все равно чувствую, что ты меня взглядом сверлишь. — Ничего подобного, — смеется Сиба, который именно это и делает. Он выпрямляется и кивает Кунисигэ в сторону веранды. — Можем обсудить. Эй! Ты вставать собираешься или нет?.. Но то ли лежать на земле после поражения и осознания, что навыки все же притупились, Гэнити очень нравится, то ли его посещают еще какие-то тяжелые думы, но с земли он не поднимается и продолжает лежать красивым украшением на траве. Страдает он иногда эффектно, этого у него не отнять. Впрочем, легкая тяга к драматизму еще никому не мешала. Кунисигэ только смеется; они с Сибой садятся на веранде и смотрят вперед, на растущий рядом лес, на горы. Светит солнце. Краем глаза он наблюдает за тем, как Гэнити наконец надоедает лежать лицом вниз, и он переворачивается; в поле зрения появляется Тихиро и видит своего названного старшого, а потом ложится рядом, пытаясь его скопировать. Умиротворяющее зрелище. Сиба рядом закуривает, и Кунисигэ едва удерживается от того, чтобы попросить его поделиться. Нельзя. Он бросил курить, когда родился сын. — И что это было? — То, что волчонок тебе и сказал, — Сиба красивым жестом защелкивает зажигалку. — Я боюсь, что в какой-то момент меня не будет рядом. Но я не могу просто так оставить тебя, понимаешь? Всегда нужна страховка. — И ты решил поступить как наше доблестное руководство и завербовать юнца? Сиба тут же хмурится, а потом отводит взгляд в сторону. Сигарета в его пальцах тлеет. — Я знаю, что это не самая лучшая идея. И точно не самая благородная. Но он все равно тут останется, так что… Почему не убить двух зайцев одним выстрелом? Взгляни на него, — они вдвоем смотрят на Гэнити. Тот продолжает лежать на траве, пока Тихиро ощупывает его лицо. — Я знаю таких людей. Если бы не ты, держу пари, он закончил бы в какой-нибудь банде. Единственное, что сдерживает его потаенную агрессию — это твое присутствие. Может, еще и Тихиро. Но так я просто дам повод ему выпустить пар. Поверь, — Сиба вздыхает. — Я сам не хочу, чтобы это все пригодилось. Но никогда нельзя быть уверенным наверняка. — И он согласился? Так просто? — Я решил быть честным. Он уже не ребенок. И он понял меня с первого взгляда. И сам согласился… Порой Кунисигэ задумывается о том, что столько его друзей добровольно рискуют собой, покрывая его, помогая скрыться. Да, все из-за дурной славы, все из-за желания «Камунаби» использовать мечи. Сиба прав в том смысле, что всегда нужно иметь план про запас. Но Кунисигэ смотрит вперед еще раз, туда, где на траве лежат дети, ради которых он и сковал шесть оружий конца света. Дети, что видели войну и сломались. Дети, что родились в эпоху мира. Тихиро шепчет что-то на ухо Гэнити, и тот улыбается уголком рта. Улыбки у него совсем недобрые, но Кунисигэ знает, что в этом нет его вины. Просто так оно получилось. И он хочет рисковать этими жизнями? С другой стороны — Сиба прав. Это может дать выход ненужным эмоциям и энергии. Не одними же тренировками по ковке обходиться. Но мысль, что тот самый человек, который уже один раз пострадал от его оружия, попытается рискнуть ради него вновь… Это не то, чего он хочет. Нет разницы между этим юношей и тем ребенком, которого Кунисигэ впервые увидел на больничной койке. Это будет сделка с совестью. Треть осознанной жизни Гэнити живет тут. Согласился ли он потому что захотел? Или потому что иного выбора он не видит из-за узкости своего мира? Магический меч… Сковать еще один… Кунисигэ не знает, что ответить. Он просто смотрит за тем, как Тихиро пытается поймать пальцами порхающую рядом бабочку. — Тебе стоит иногда выбираться, чтобы понимать, как работает внешний мир. Сиба идет по улице не очень быстро. Токио как обычно не спит — мимо снуют работники, возвращающиеся после усердного дня в офисе, и, провожая их взглядом, он удивляется тому, как быстро люди забыли про войну, словно ее тут никогда и не было, словно эта рутина царила тут всегда. Он и сам начинает забывать. Встает с утра, чистит зубы и заваривает кофе. И лишь иногда, касаясь горячей чашки, вспоминает и вздрагивает. Но нет никаких драматичных галлюцинаций, запаха крови в носу. Просто небольшая дрожь в пальцах и испорченное с утра настроение. Он оглядывается назад; усердный, но теперь уже не единственный ученик Рокухиры следует за ним по пятам. Гэнити — из тех людей, что в любой толпе выделяются. Все же он был прав — взгляд у него волчий. Льет мелкий дождик. Тут и там мелькают зонтики. Сам Сиба предпочитает мокнуть, ему не хочется раскрывать зонт, а Гэнити его с собой и не взял. Мокрые волосы у него липнут ко лбу, выглядит он как облезлая кошка. Нет, с длинными волосами ему все же лучше. Но с короткими тоже ничего. Это было забавно, пусть и не так долго. Он нагоняет Сибу и равняется с ним, К счастью, по росту не превосходит. И не превзойдет. Хоть что-то хорошее! — Ты говоришь это так, будто я понятия не имею, что тут есть. Я — не Тихиро. — Дружище, — Сиба смотрит на него снисходительно. — Тебе двадцать четыре. Рокухира забрал тебя, когда тебе было двенадцать. Может ты и прожил половину жизни как нормальный человек, но это было детство. У тебя из такого очень далекого от Тихиро разве что хамская манера речи. — Что имеем, то имеем. На улицах многолюдно. Рокухира позволяет Сибе частенько брать Тихиро с собой, чтобы он не боялся толпы, но мальчик ощутимо нервничает; с Гэнити, к счастью, ничего такого не происходит, вот уж кто был рожден, чтобы трепаться языком. Ну точно, Сиба был прав в своем прогнозе. Окажись он один, наверняка бы оказался в какой-нибудь банде, которую бы потом под себя бы и прогнул. Они идут вдвоем, огибают стайку школьниц, и Сиба видит, как Гэнити за ними пристально наблюдает, но потом вновь смотрит на него, уже устало. — Знаешь, я вдруг понял, что ненавижу сраных людей. — Почему? — Сиба спонтанно начинает улыбаться. Это забавно. — Ты же трепло. — Ага, а они все… Ладно, я не буду выражаться. — Но рядом нет Тихиро. Гэнити передразнивает его тон: — Нет, но надо не забывать про манеры, иначе я скажу что-нибудь эдакое при нем, и потом головы не сношу. — Не думаю, что Рокухира тебя убьет. — Рокухира-сан? Нет. Тихиро? Еще как. Разница в двенадцать лет, а все равно его боится, как огня. Но Тихиро — он такой, верно, очень серьезный и правильный, строит в доме всех. Это хорошо даже, потому что кроме него ответственных людей у Рокухиры не водится, один — балбес, который кроме ковки ничего не умеет, а второй, ну… Как бы так выразиться про Гэнити, чтобы его не оскорбить? Хотя, зная его, он найдет на что обидеться. Они сворачивают в переулок. Где-то это тут было… Сиба лишь пару раз работал с этой милой девочкой, но она показалась ему достаточно надежной. Если ему не отшибло память, то она унаследовала бизнес от своей бабки; эту бабку Сиба знает, отношения у них натянутые, но вот девочка уже сама в бизнесе, хотя юная и так далее. Сколько ей, восемнадцать? Ей были нужны наемники на постоянку, а Сибе — человек, которому можно было доверить определенный секрет. Не про Рокухиру, конечно, но вот вручить ей его ассистента, чтобы не убился — ага, именно оно. Но дело не только в девочке и ее бизнесе. Дело в тренировке. Навыки усвоить легко, а вот переступить свой моральный горизонт событий — нет. Надо научить убивать. Хотя Сибе не кажется, что возникнут проблемы. Они останавливаются перед вывеской кафе «Хару-Хару», и Сиба серьезно смотрит на Гэнити. Под крышей дождь на них больше не течет, и тот начинает отжимать волосы, а потом, чувствуя на себе взгляд, удивленно смотрит на Сибу, вопрошая, что не так. Нет смысла молчать, и потому Сиба серьезно произносит: — Это тоже часть подготовки. Медленно Гэнити кивает. Он не выглядит особо удивленным. — Ну да, я так и подумал. — Чтобы завершить обучение, ты должен понимать, что тебе возможно придется убить человека. Это намного сложнее, чем кажется. Я тоже думал, что если ты ненавидишь врага, то это проще пареной репы, но… — Слушай. Они оба замолкают, смотрят друг дружке в глаза. Гэнити кривит рот немного, а потом нервно хмыкает. Сиба знает этот взгляд. Он видел его у себя в зеркале сразу после войны. — Нет смысла об этом беспокоится… Омерзение приходит не только из-за процесса, но и последствий. О мысли об этом. Я, типа, знаю. Вид трупов, крови, все это дерьмо. Мы в этом жили целый год, пока не случилось… Ну, то что случилось. Но я все слишком хорошо помню, так что… Лишь с самим умерщвлением могут возникнуть проблемы. Но я не думаю. На самом деле, мне все равно. Мне всегда было все равно. Цветущее поле. Труп в подвале. Два сгоревших тела. Погребальные костры, тянущиеся серыми столбами в безобразно голубое небо. Война обезобразила не только тела, но и души. Сиба смотрит на него мгновения, а потом отворачивается к двери и дергает ее на себя. Раздается мелочный звон колокольчиков. — Девочку зовут Хинао. Постарайся ей не хамить, окей? Мы будем иногда брать у нее задания. Этим утром вновь прибыл Сиба-сан; он привез с собой сувениры из города, в основном еду. Тихиро достался набор специй, потому что Сиба-сан знает, как ему нравится готовить, а второму обитателю этого дома, который не является отцом (папе никогда ничего не достается) — набор неплохих сигарет и набор сладких моти. Сам Тихиро такое не ест, потому на странное сочетание, врученное ему, смотрит скорее со скепсисом. Кто вообще будет курить и есть сладкое одновременно?.. Некоторые привычки Гэнити ему никогда не понять, хотя они живут под одной крышей уже вот пятнадцать лет. Очевидно, что Сиба-сан приехал сюда не просто так. Иногда он просто проверяет барьеры, но сегодня он говорит, что здесь за тем, чтобы забрать с собой Гэнити, и, значит, их ждет очередная работа. Саму суть таких «подработок» он не слишком хорошо понимает, но знает несколько вещей: папе они не очень нравятся из-за их «содержания» (это что-то незаконное? никто не признается), но он позволяет этому продолжаться, потому что, в отличие от Тихиро, Гэнити не может сидеть на одном месте. Он уже совсем взрослый, и тоже приносит свой доход в дом, хотя, наверное, он единственный, кто это делает. Папа живет на деньги, полученные еще со времен войны, плюс ему помогают Сиба и Азами… Но, вроде бы, все в порядке? Во всяком случае Гэнити всегда возвращается. Когда у него есть время — даже привозит что-то. … папа говорит, что он начал курить из-за Сибы. Возможно, хорошо, что, когда они встретились с Самурой-саном Гэнити рядом не было. Он все еще лелеет мечту получить в руки магический меч, и, хотя папа об этом не знает, об этом знает сам Тихиро, потому что ему сказали по секрету. Он не уверен, что хочет осудить это желание… В смысле, он слишком хорошо понимает, почему Гэнити этого хочет. Потому что кто только не слышал про магические мечи, а иметь таковой… наверное, это очень круто, если ты мечник. Сам он не хочет стать фехтовальщиком, а вот у Гэнити получается неплохо. Но он и видел один из этих мечей вживую, наверное, эффект совсем другой, чем просто со слов. Он стучится в ванную, и, когда не слышит ответа, заходит внутрь. Есть у Гэнити одна ужасная привычка — он любит сидеть в воде, папа считает это забавным, а Тихиро же это злит. После него нельзя ходить в душ, он тратит всю горячую воду! Изнутри не слышно плеска воды, потому Тихиро уверен, что ни на что странное не наткнется. Так и есть. Гэнити стоит у зеркала, вытирая воду с волос полотенцем. Вода стекает по его обнаженной спине. Тихиро почти не помнит его без этой татуировки. Она как-то появилась, и все. Когда же на Тихиро обращают внимание, тот внезапно смущается. Они знают друг друга так долго. Для него это стало привычным. Но они даже не родственники… Наверное, это наоборот должно быть не нормальным. Ни в одной книжке, которую Тихиро читал, такого не было, только если такой человек не был частью семью, но Гэнити — прежде всего ученик отца. Да, он часто помогает Тихиро… Даже с математикой. Но… Он сглатывает и опускает голову вниз, смущенный собственными глупыми мыслями. Нашел же время о таком думать. Папа же говорил, что помог Гэнити, когда тот был ребенком. Наверное, все дело в этом. — Сиба-сан приехал за тобой. — На час раньше?.. Ну пусть теперь ждет. Пока я волосы не высушу, то никуда не пойду. Тихиро наблюдает за тем, как рукой он шарится по стойке, а потом вдруг произносит: — Я могу помочь! Это не первый раз, когда он это делает. Тихиро редко сушил свои собственные волосы, только зимой, но Гэнити делает это всегда, и Тихиро невольно научился. Иногда ему просто нравилось ему помогать. Иногда ему нравится смотреть на длинные волосы, как они выглядят (это очень красиво), но Тихиро не может вообразить себя с такими. Наверное, потому что он прилежный ученик. Папа говорит держать волосы короткими, а еще Тихиро хорошо помнит, как Гэнити подпалил свою шевелюру. Было смешно — как и его вид с короткими волосами, на память об этом осталось пара фото — но как урок о технике безопасности сработало отменно. Он кладет Гэнити руку на затылок и просит его наклонить голову, а потом дует на волосы горячим феном. Вблизи рисунок на татуировке кажется отчетливей, но Тихиро все еще не может понять, что именно тут изображено. Почему-то никто ему так и не отвечает. Кожа, скрытая под чернилами, отличается на ощупь. Тихиро поджимает губы. Он берет в руки расческу и начинает вычесывать пряди, но потом все же не выдерживает: — Вы опять будете заниматься с Сибой чем-то опасным? Гэнити закидывает голову назад и лукаво на него смотрит. — Почему ты так думаешь? — Не знаю. Мне так кажется. — Ну-у-у, иногда мы правда что-то такое делаем. Но иногда нет. Я думаю, ему просто скучно одному, вот он сюда и приходит. — А Азами-сан? — удивляется Тихиро. Гэнити тут же кривит рот в безобразной ухмылке. — У Азами куча дел, в отличие от кое-кого. — Ни за что не поверю, что Сиба-сан — бездельник. — Ага, как на меня всю работу скидывать, это он может… Не беспокойся, — он улыбается уже добродушней. — Чаще всего это довольно простые задания. Вроде сопроводить кого-то куда-то и так далее. Не переживай. Ты ведь не переживаешь? — Ну… Тихиро выключает фен и опускает руку. Гэнити разворачивается к нему. Кончики волос у него все еще влажные. Когда он подманивает Тихиро ближе, тот сначала не решается, но потом все же подступает ближе и упирается лбом в плечо. За всю свою жизнь он слишком привязался ко всем, кто здесь живет, и мысль о том, что что-то может измениться, его пугает. Гэнити — такая же важная часть его жизни, как папа или Сиба-сан. Даже несмотря на то, что он грубый и постоянно ругается. Он закрывает глаза, когда широкая ладонь ложится ему на волосы. — Ну-ну, развел тут нюни. Я часто ухожу, чего сейчас-то разволновался? — Мне сегодня приснился дурной сон, — неохотно признается Тихиро. Он не может вспомнить этот кошмар толком, но ему кажется, там пахло кровью, а еще он горько плакал. Это странное видение. Может, он просто слишком переволновался, потому что один раз было, что Сиба-сан привел Гэнити обратно, а у того была рука на перевязи. И пусть они утверждали, что ничего серьезного не было, но… Гэнити фыркает, наклоняясь к нему вровень. Они смотрят друг другу в глаза. Вблизи Тихиро может рассмотреть его зрачок, хотя издали не увидеть. — И ты из-за сна сюда прибежал? — Нет… Потому что Сиба-сан приехал. Но… Не знаю, — Тихиро качает головой. — Это так глупо. Но мне вдруг стало страшно. — Ага. Глупо. — Не так глупо, как твоя привычка курить. — Я сделаю вид, что я этого не слышал, — он коротко смеется. — Но мне льстит, что ты обо мне беспокоишься, — вздыхая, Гэнити выпрямляется и хлопает его по плечу. — Не ссы. Что вообще плохого может случиться? В смысле, мы здесь уже пятнадцать лет, и единственный раз, когда барьер заорал о тревоге, был в момент, когда лисица попыталась погрызть защитный фонарь. — А вдруг… — Мысль, мой юный друг, вообще-то материальна. Лучше думай о том, как… — он задумывается. — Как по возвращению сделаешь мне пудинг. — Опять сладкое? Гэнити медленно вскидывает бровь. — Я люблю сладкое, ок? Тихиро закрывает глаза вновь, кивая. Пудинг так пудинг. Наверное, Гэнити прав. Ничего плохого не случится. В конце концов, это просто плохой сон. Потому он просто обнимает того за шею, думая, что, наверное, это нормально для братьев (они ведь могут считаться такими? названными?), чувствует, как его вновь хлопают по плечу. Хорошо, что они все есть друг у друга. Без кого-то одного было бы скучнее. Он отходит в сторону. Гэнити продолжает на него смотреть, и Тихиро кивает. — Ладно. Будет пудинг. — Отлично, — глаза у того загораются, словно у голодной кошки. — Могу делать их каждую неделю, но… — Так, мне уже не нравится твое предложение. — … ты бросишь курить. — Я против! — Гэнити драматично вскидывает руки. Он опять делает вид, что ему плохо. Опять переигрывает. Ему стоило идти в театр, а не учиться у папы. — Я очень против! Я так и знал, что ты опять это начнешь! Ты не можешь помыкать мною и говорить, что я делать не должен! — Тогда никакого пудинга. — Тихиро-о-о-о! Но Тихиро просто улыбается. Он не уверен, что думать в данный момент… правильно ли это, и стоит ли идти на такой шантаж, но это кажется веселым, а Гэнити явно не воспринимает все это всерьез. Он никогда на него не обижается. Потому он сдержанно улыбается, когда его опять треплют по волосам, а потом Гэнити забирает фен себе и продолжает сушить волосы, бормоча себе под нос что-то про невозможность поверить в то, что ему приходится идти на подобные жертвы, и все — ради какого-то пудинга, якобы больно хорошо Тихиро его делает. За таким забывается и дурной сон, и Тихиро уходит из ванной прочь, думая о том, что сегодняшний день довольно хорош, и дальше, наверное, будет только лучше. Он слышит далекий окрик папы и идет туда, гадая, что будет делать вечером, потому что день обещает быть размеренным и спокойным.