PRETTY PLEASE!

      Красная неоновая вывеска искривлённо отражается цветными огнями в полупустом бокале дорогого виски, игриво мерцая между чужих пальцев. В этой пропавшей в сигаретном дыме дыре мысли перекрикивают чьи-то возгласы, а чьи-то возгласы перекрикивает сумасшедшая музыка.       Щелчки камер неприлично и откровенно слепят глаза, и он целует кулак, увешанный цепями и чернёным серебром аки развязная проститутка, чтобы потом вмазать "печаткой" в форме перевёрнутого креста прямо какому-то ублюдку в вычурном выглаженном смокинге промеж зубов.       От музыки почти тошно, пока он посреди танцпола отдаётся ярким дребезжащим линиям перед глазами, закидывается ещё чем-то, запивая вином прямо из бутылки, а затем почти разбивает эту бутылку о чью-то голову.       Вино льётся красной рекой по кафелю. И вся толпа разъезжается в пьяно-наркотическом угаре, и басовые биты бьют в виски, а сердце колотился, как бешеное, когда под звук битого стекла где-то слева люди в чёрных очках пытаются его оттащить, а он упрямо бросается вперёд, рвётся, как неудержимая волна чистого практически обнажённого чувства, движимый лишь экстазом, безумием и адреналином, в этом шуме, духоте, в этом дымном практически благоговейном облаке марева богатенького притона.       Он, сверкая дорогими, блестящими шмотками под ритм песни в промежутках между ударами сердца бьёт чужое лицо, остервенело, войдя в кураж, а затем вовсе швыряет пьяного и дрянного мужика в соседний стол, роняя эксклюзивные бутылки из цветного стекла на пол и фонтанируя шампанским вперемешку с портвейном на дорогих гостей и их дорогие перья и галстуки.       Бизнесмен лезет на него обратно, неповоротливый, едва в сознании, вспышки трещат, и толпа, разнеженная кроваво-красным светом продолжает кричать, бить стёкла и танцевать так отчаянно, будто это последняя ночь в их жизни.       Ему разбивают нос и рассекают губу, и кровь, такая же алая, тёплая, течёт по лицу. Когда он, вытерев щёку тыльной стороной ладони, бросается вперёд с бутылочной "Black Baccara", такого же красного, как всё в этом тошнотворно красном омуте, цвета, его голова идёт кругом.       Слышатся выстрелы, но толпа продолжает делать селфи на фоне окровавленной и окроплённой неоновыми отблесками “падающей” на тысячах глаз звезды.       Музыка вновь бьёт по ушам, и он отшатывается в сторону, едва держась на ногах, когда помещение накрывает облава, и все эти гости, в дорогих прокуренных шмотках, мерцающих латексным блеском, с синяками под тонкой сеткой колготок, с мехами поверх неприлично дорогих бархатных женских платьев, кидаются с криками в разные стороны. Звенят бокалы, стучат каблуки, и людей валят на землю и толкают как мешки с мусором, которые рассыпаются жемчужинами и звенящими кошельками по окровавленному полу.       И Лларар, замирая, словно сквозь мутную молочную пелену улавливает истошные сирены полицейских машин, чувствует тёплую кровь, бегущую по лицу, и так громко и тяжело дышит, словно едва пробудился после долгого и до упоения, до божественного исступления восхитительного сна.       Прежде, чем успеют повязать его красивые обвешанные побрякушками запястья, чьи-то до боли знакомые крепкие руки грубым рывком утащили его сквозь толпу.       Он, едва соображая, вновь слышит выстрелы, прежде чем тьма выхода сменяется сначала холодным воздухом ночного города, тлеющего в своих миллионах греховных огней, а затем красным кожаным сиденьем какой-то дорогой машины с рычащим двигателем и яркой подсветкой.       Сердце грозит остановиться, когда тёмный, порочный Лос-Анджелес играет его влажными волосами, когда они несутся на красный на своей красной тачке без крыши, и ему в принципе всё равно, куда — главное, подальше оттуда, где ему было плохо, где портвейном он заливал дебютный гонорар, где продюсер клялся на коленях о полном уничтожении его репутации и где его репутация — пустой звук стекольного звона, щелчок камеры со вспышкой и красные стены с фотками шлюх самого популярного и грязного притона в миллионах нестихающих музыкальных установок и фигур стеклянных небоскрёбов.       И те же руки, как-то неожиданно, но так уместно и правильно лежащие на его бёдрах пробираются куда-то глубоко под блестящий в свете огней блядский открытый наряд, куда-то глубже, где есть ещё место, не испещрённое шрамами безвкусного порока, шоу-бизнеса и больших бабок. И ему хочется жить. Впервые, кажется, настолько ощутимо и реально, настолько живо и до одурения больно. И мир вокруг кажется таким незначительным, и дикие красные разводы на губах становятся такими сладкими, когда их требовательно слизывают, прося большего, а дрожащие руки, испачканные в крови и алкоголе нагло и беззастенчиво сжимают чужие волосы, рывком оттягивая назад. Чужой парфюм такой дурманящий, отдающий вишней вперемешку с крепкими сигаретами, а сам он такой уязвимый и такой желанный, каким никогда себя не чувствовал. И всё его естество внезапно такое гиперчувствительное — такое, словно на острие ножа.