Исключение

В эту игру, в которой не существует никаких правил, они играют только вдвоем. Первое, что приходит на ум Ямамото, когда он слышит о Хибари — холод. Тонкая сухая, всегда холодная на ощупь кожа ладоней. Жалящее касание тонфа, обжигающее болью и холодом. Сталь наручников, предназначенная для нарушителей правопорядка, и иногда, в особенных случаях, для него самого. Такеши любит их игру до учащенного пульса, словно выход на поле против невероятно сильного соперника. Шаг не туда, слишком дерзкий взгляд, слишком громкий вздох, и уже есть риск покинуть Кёю, обзаведясь новыми синяками и ссадинами. Опасно, будоражуще, остро. Все, как Ямамото и любит. Он спешно пересекает школьные коридоры, отдающие чистящим средством и тишиной. Гулкой, всеобъемлющей. Потому что приближается время выпускных экзаменов, та самая грань, что разделит их жизнь на до и после. Большинство учеников сейчас заняты подготовкой и тестами, мечтами и надеждами на поступление в университеты. Такеши тоже. Но в его планах на поступление присутствует один изъян, мешающий сосредоточиться и заставляющий мысли возвращаться к нему раз за разом. Позолоченная вывеска кабинета дисциплинарного комитета маячит перед глазами. Толкнуть дверь перед собой — одна секунда — но сердце у Ямамото переходит на бег. Одно дело видеться с Хибари в окружении друзей или других учащихся, но совсем другое — наедине. Их странные встречи — редки и спонтанны, и, несмотря на то, что длятся уже больше года, Такеши так и не смог до конца к ним привыкнуть. — Кто здесь? Этим голосом можно человека пополам разрезать. Кожа на спине непроизвольно покрывается мурашками, но одновременно с этим горло сдавливает от волнения. Ямамото может шутя сойтись с Кёей в спарринге — и неизвестно, кто выйдет победителем. А при звуках голоса все равно теряется. До сих пор. — Привет-привет, — слова находятся с трудом, потому Ямамото знает, то сейчас он — нарушитель. — Заглянул на минутку увидеться. С другого конца кабинета доносится раздраженное хмыканье. Его узнали, что не может не радовать, значит, не придется проверять свои рефлексы сразу же, уклоняясь от тонфа. С другой — обладатель спокойного холодного голоса сейчас раздражен. И уже одно это обстоятельство может свести на нет все его усилия. — Ямамото Такеши. Хибари сидит на диване, прямо и собранно, закинув ногу на ногу. На коленях — сборник японской поэзии в ярко-красной, под цвет форменного галстука, обложке. В кабине царит чистота и порядок, и Кёя здесь, словно продолжение одного целого, неотделимого от школы. Порой Такеши кажется, что с выпуском ничего не закончится. И никуда Хибари не уедет — какой может быть Токио, если школа Намимори остается на своем месте. — Слушаю? — он шутливо встряхивает головой, будто большой добрый пес, уличенный в шалости. Впрочем, именно таким Ямамото сейчас и предстает перед главой дисциплинарного комитета, заявившись к нему прямо посередине урока. — Почему ты не на занятии? Радости в глазах Кёи — ноль, но это совершенно не пугает Такеши. Холод никогда не станет теплым. Эмоции и глубокая привязанность не для них. Все, что им остается — это плыть по течению, позволяя редким встречам наедине врываться в их жизни, будто острая тонфа вгрызается в чью-то плоть, рассекая надвое. — Соскучился. А еще принес тебе вот это, — из недр карманов Ямамото извлекает баночку зеленого чая и играючи подкинув на ладони, отправляет в полет. Приходится сдерживаться изо всех сил, потому как платить за разбитое школьное окно желания нет. Хибари ловит на лету, ставит банку на столик перед диваном. В это время года он пьет только воду, да холодный зеленый чай. Несколько месяцев назад, когда воздух наполнялся прохладой, а резные листья кленов приобрели багряный оттенок, Такеши принес ему теплый фасолевый суп в такой же жестяной банке. Тогда его даже не выгнали взашей из кабинета, только фыркнули скептически, прямо как сейчас. Хороший знак. — Возможно, я должен поблагодарить тебя, но все это меркнет по сравнению с тем, что ты снова нарушил дисциплину в моей школе. Ямамото и безрассудность идут рука об руку. И именно поэтому он неспеша идет к дивану, игнорируя опасно сузившиеся глаза своего… Кого? По правую руку от дивана широкое окно, за которым хорошо видно бейсбольное поле. Такеши так же безрассуден, играя в бейсбол, а оттого не боится совершенно. Остается он таким же, когда вместо бейсбольной биты ладонь сжимает катана. Бейсбол, меч, мафия, Хибари — все представляет собой всплески адреналина или опасность, и отказаться от всего этого Такеши слишком сложно. — Обещаю, я останусь на дополнительные по математике, — неловко шутит он, запуская пятерню в непослушные волосы и ероша их сильнее. У Кёи они, как и всегда, аккуратно зачесаны и уложены. Ямамото чувствует нестерпимый зуд в кончиках пальцев — так хочется растрепать их, даже взамен на сломанное запястье. Прямая спина, напряженные плечи, выглаженная рубашка и идеально ровные стрелки на брюках — в этом весь Хибари Кёя. Губы, сжатые в тонкую линию, побелевшие костяшки пальцев и холод в глазах. И спокойствие в данной ситуации — это уже только для Ямамото. Любого другого на его месте уже давно вышвырнули бы вон, прямиком в травмпункт. — Я загрызу тебя до смерти, Ямамото Такеши, если ты сейчас же не развернешься и не вернешься в свой класс. Такеши слишком давно его знает, чтобы понимать — это ворчание не для вида. Но все равно складывает руки в молитвенном жесте и подмигивает, а улыбается задорно и счастливо. Будто ребенок, устроившись самую великую шалость в своей жизни, которая к тому же удачно завершилась. И успевает в последнюю секунду — перехватить чужое запястье, а шею уже холодит сталь тонфа. Кёя слишком быстро переходит от слов к делу. — Не трогай, — однако руку сам не убирает. Завуалированное и молчаливое «можно», но они друг другу в этом ни за что не признаются. Эта игра предназначена только для двоих. И глава дисциплинарного комитета школы Намимори, который всю свою жизнь неукоснительно следует правилам, закрывает глаза на то, что в этой игре правил нет вообще. Кожа у него тонкая, белая, оттого вздувшиеся от напряжения вены видны отчетливо. Такеши сглатывает, плотнее обхватывая пальцами. — Позволишь побыть с тобой пару минут? Я правда скучал, — произносит смущенно, сам не понимая отчего. Одно дело — делать, а совсем другое, пытаться объяснить им обоим, что же стоит за всеми этими действиями. — Тем более, скоро выпуск и… — И что? — И кто его знает, что будет дальше. Может быть, я вообще уеду вслед за ребятами в Италию. Так что у нас каждая минута на счету. — Говоришь абсолютную ерунду, — раздраженно выплевывает Кёя, но тонфа, тем не менее, откладывает. И непонятно, что его разозлило в этот раз — навязчивое внимание Такеши или перспектива его отъезда. Впрочем, не имеет никакого значения. Они оба знают — это всего лишь игра. Игра, в которой у Ямамото перехватывает дыхание, стоит длинным холодным пальцам провести по его шее. Игра, в которой Хибари выдыхает громче положенного, когда его бесцеремонно вжимают в спинку дивана. В кабинете дисциплинарного комитета они обиты дорогой блестящей кожей, которая характерно скрипит от любого неловкого движения. Такеши думает, что сейчас не помешал бы гомон голосов за дверью или трель школьного звонка. Им обоим — слишком громко. Они предпочли бы не слышать того, что временами игра заходит слишком далеко. Хибари, вытянувшийся за последний год, все равно уступает Ямамото в росте. А от того действует неловко и нескладно. Он в целом далек от людей — выше их, от взаимодействия с ними — слишком много чести. Нетактильный и нелюдимый. Такеши разбивает все условности — слишком энергичный, слишком теплый, слишком яркий, слишком прямолинейный, когда дело касается их встреч. — Можно?.. — и смотрит большими карими глазами, в которых плещется щенячий восторг. — За то время, что ты здесь находишься, ты проигнорировал все мои приказы, воспротивился своему наказанию, а сейчас решил спросить разрешения? — Все-таки, это что-то посерьезнее, чем просто нахождение здесь… — Хмпф, — раздражение стремится затопить с головой. И на нерадивого учащегося, и на себя самого, из-за того, что в глубине души хочется потакать этому безрассудству. — Что будет, если я скажу нельзя? — Попрошу еще раз… — Какой же идиот. Зачем вообще позоришь себя подобными вопросами, если не собираешься слушать, что тебе скажут? И звук металлического щелчка совпадает с мгновением, когда сердце Ямамото ухает вниз. Тогда, осенью, все было так же. Только поцелуи со вкусом зеленого чая оказались куда приятнее, чем после фасолевого супа. Значит, он опоздал со своим подношением. Украдкой скосив глаза на циферблат настенных часов, Ямамото с усмешкой думает — действительно, опоздал. В полдень Хибари всегда пьет зеленый чай. А сейчас стрелка часов указывает на час после полудня… — Врываешься в мой кабинет, отвлекаешь от дел, а теперь смеешь отвлекаться. Чужая рука крепко фиксирует подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Хибари терпеть не может, когда в такие моменты Такеши отвлекается на что-то еще. Его тянут на себя, прямо за скованные наручниками запястья, и сталь больно врезается в кожу, оставляя на ней вмятины. Если бы его сейчас пообещали загрызть — никаких сомнений, Хибари обязательно бы исполнил это. — Прости-прости, просто хотелось кое-что провер… ай! Он не может сдержать возгласа, когда Кёя невозмутимо прикусывает кожу в вороте рубашки. Ямамото не нужно видеть, он знает — теперь там останется лиловый и ровный отпечаток зубов. Его заставляют переменить позу — больно врезавшись коленями в край дивана, он все-таки усаживается на чужие бедра, сминая идеально отглаженные брюки. Хибари словно и не замечает этого. Он играюче тянет за цепь от наручников, заставляя двигаться словно по его указанию. Руки вверх, чуть согнуть, еще вверх… Заканчивается все тем, что Такеши обнимает его, обхватывая скованными запястьями за шею, и целует. Всего лишь новый виток игры. И Кёя подстраивается, нехотя отвечая на поцелуй. Потому что нарушителей в его кабинете не привечают. А Ямамото Такеши представляет собой одно сплошное нарушение всех его принципов. — До конца урока десять минут. — Мы успеем… — Успеем что? — он выразительно выгибает бровь, не без удовольствия отмечая стеснение Ямамото. — Получить удовольствие от общения друг с другом, — беззастенчиво выдает он, заставляя Хибари вздрогнуть. Только ему кажется, что все идет так, как должно, Такеши вновь все рушит. Только он, единственный из всей школы, способен заявиться к нему во время урока со своими нелепыми подарками и улыбкой до ушей. Только он, играя, может противостоять ему. Хибари не нравится это. Хибари нравится Ямамото. И спустя год он так и не решил, что же ему следует делать со всем этим. Он отрешенно целует в ответ, сопровождая действие ударом под ребра, так что Ямамото, охнув, складывается пополам. Приятной тяжестью оседая на его бедра, дыша часто и загнанно — он являет собой тот вид, который Кёя не прочь видеть перед собой. Влажно проведя языком по чужим губам, он отстраняется, оценивающе оглядывая парня перед собой. Не заправленная рубашка, сбившийся галстук, растрепанные волосы — одно сплошное нарушение правил. Исключение. — Больно, вообще-то… — смеется Такеши, пытаясь извернуться и повернуться здоровым боком. — Пятая фраза, после того, как ты вторгся в мой кабинет — обещание загрызть тебя до смерти. Радуйся хотя бы тому, что я это осуществляю постепенно, а не одним махом, — хмыкнув, Хибари тянет за чужой галстук, буквально впечатывая Ямамото в себя. Они больно сталкиваются носами, едва не прикусывая друг другу губы. У Кёи есть дурная привычка, от которой тот не торопится избавляться — если поцелуй хотя бы без капли крови, то это не поцелуй. А Такеши, который вынужден потом придумывать отговорки перед внимательным Тсуной, совсем не торопится его от нее избавлять. Когда холодная ладонь, задрав рубашку, по-хозяйски ложится на его спину, Ямамото закрывает глаза. Ему одновременно и больно, и хорошо. Он беспорядочно целует Кею, распаляясь все больше, и школьный звонок лишь эхом отдается в замутненном желанием сознании. И он окончательно отпускает себя, когда Хибари, несмотря на окончание урока лишь крепче вжимается в него. Это игра, в которую они играют вдвоем. Ямамото хочет, чтобы эта игра продолжалась бесконечно.