Называю тебя своим полотном

— Чем мы будем заниматься сегодня, хёёён? — протянул Уён, утопая в подушках. Он вытянул ногу, цепляясь пальцами за подол рубашки застывшего с телефоном Сонхва. В лучах полуденного солнца, затапливающего комнату, в своей белой рубашке, сползшей с плеча, он казался существом неземным, волшебным. В такие моменты, как этот, Уён серьёзно раздумывал о том, что эльфы и феи действительно существуют, и один из представителей сейчас здесь, в их общей комнате. Сонхва приподнял бровь, и только этим обозначилось его внимание к действиям Уёна. А, может, нашёл что-то интересное в ленте новостей? Уён надул губы. Ему не нравилось, когда он становился лишь фоном. Пальцы отпустили ткань и резко ткнулись в бедро, вызывая недовольное шипение — теперь причиной был только Чон Уён, незаменимый и единственный, жаждущий внимания и навязчиво его требующий. — Неугомонный, чего тебе? — но в голосе Сонхва Уён уловил интерес. — Займись мной, хён, — пальцы ноги обрисовали бедро, вынуждая отложить телефон на стол. Ленивое утро, тихо-мирно пробирающееся к обеду, хотелось сделать более ярким, сочным, запечатлеть под веками картинами непристойного и разбить криками. Ну или хотя бы просто подрочить, если на возвышенно-эротическое у хёна не было сил после рабочей недели. Сонхва сел — провалился в кучу подушек, и Уён потянулся к его лицу, чтобы снять очки и надеть на себя: зрение у обоих было в порядке, просто с защитными стёклами глаза уставали меньше. А ещё Сонхва был обжигающе прекрасен в них по мнению Уёна. Хотя спроси у последнего, когда его хён не был горяч, и ответ был бы предсказуем: «Никогда». — Тебе идёт, — прошептал Сонхва и наклонился — тёплые мягкие губы коснулись его, и Уён ответил — страстно, притягивая за плечи, но почти сразу его отстранили. — Наверное, нам стоит опробовать новые верёвки? — Да! — Уён никогда не сдерживал себя в эмоциях: навалился на любимого хёна, чуть придушивая в объятиях, смачно чмокнул в щёку и потёрся счастливым котом. Они уже практиковали шибари: Уён предложил опробовать ещё прошлым летом, зависнув взглядом на верёвочках кашпо, и Сонхва согласился. Хён даже на индивидуальные занятия ходил, и спустя полгода можно было с гордостью сказать, что он приноровился оплетать тело лучше любого паука и мог тем же паукам мастер-классы преподавать. — Давай же, хён, привяжи меня к себе!

***

Сонхва наслаждался совершенством линий — гармония, созвучная мелодии, которая приглушённо играла в голове. Она помогала концентрироваться и делать всё правильно, почти идеально, но Сонхва стремился к тому, чтобы это «почти» исчезло, оставив картину абсолютной красоты и симметрии. — Твоё стоп-слово? — «Сан», — широко улыбнулся Уён, и Сонхва лишь закатил глаза, но, как и множество раз до, ничего против не сказал. У каждого свои загоны. К счастью, за последний год чужое имя в такие моменты произносилось не более десятка раз. Уён тогда на вопрос Сонхва, почему именно Сан, смеясь, ответил, что упоминание имени лучшего друга сродни намёку на инцест, тут точно никому продолжать не захочется. — Самочувствие? — спросил Сонхва, расправляя каждую из верёвок и осматривая на повреждения. Они не использовали жёстких, ведь Уён любил своё тело и не хотел, чтобы следы сходили днями, а то и неделями. Уён берёг и своё тело, и тело хёна тоже — зачем же искажать искусство? Хотя в порыве страсти и мог куснуть, но потом сам замазывал и зацеловывал ранения любви. — Превосходно, ничего не болит, не ноет, не чешется и ведёт себя максимально комфортно! Музыка в голове рождала новые картины, которые хотелось нарисовать на любимом полотне — кофейное тело в росчерках ярко-розовых линий. — Есть предпочтения? — Ты мастер, ты и твори, — ответил Уён, удобно усаживаясь на кровати, скрестив ноги. Было мало мелодии иллюзорной, и Сонхва включил её на телефоне: так было больше возможности не сбиться, ярче ощущения погружения. Ножницы как всегда лежали на столе. Лента на глаза Уёна — не плотная, просто кружева. Сейчас, в своей неподвижности, он был словно податливая кукла, согласная стать новым творением своего мастера. Прикосновение губ к виску — мимолётное, едва заметное, и Уён вздохнул — слишком громко. — Всё хорошо? — Идеально. Истоки верёвочной реки начинались с рук: завести за спину, вытягивая, оглаживая от плеч до запястий и начиная с них же. Оплести одно, второе, затянуть двойной узел — несильно, и вновь обхватить, но уже оба. Плетение вводило в транс, и Сонхва про себя проговаривал действия, чтобы не уплыть глубоко. Уён размеренно дышал — будто дополнял мелодию. Обмотка, узел, обмотка, узел — выше и выше, акцентируя внимание на симметрии линий. Розовое прекрасно сочеталось со смуглостью кожи, с темнотой волос, и казалось, что это будет лучшее, что он только создавал. — Ты в порядке? — Пока обойдёмся вдвоём, — прошептал Уён. — Всё хорошо. Поцелуи по плечу — короткие, мелкие, переходящие к задней части шеи и после — на второе плечо. Уён выдохнул, по коже рассыпались мурашки, делая её чуточку несовершенной. Мазок чувственности на гобелене жизни. Верёвка перекинулась на грудь. Сонхва касался кожи, и она отзывалась — дрожью, перекатыванием мышц, и всё это тоже было частью его творения. — Не устал? — Мне хорошо, — шёпотом удовольствия. Перекрестье верёвок и узел под ключицами, как раз под ямочкой. Губы мимолётно тронули её, заставляя дёрнуться адамово яблоко под чужой кожей. Осторожно, не затягивать туго, не причинять боли — Сонхва проговаривал про себя, словно мантру. Последний узел, натяжение чуть резче. Уён запрокинул голову, распахивая рот в немом крике. Сонхва прильнул всем телом, словно бы врастая, прижался губами, забирая себе безмолвный стон. — Ты замечательно справился, хён, — уже после шептал Уён в его губы, и всё происходящее казалось лишь сном.