Радиошторм

      Я знаю твою слабость к отшлепанному Чимину, наслаждайся.

      В темноте изредка вспыхивают пурпурные и синие всполохи диодов светомузыки, запахи людей, пролитого алкоголя и сигарет смешиваются между собой и создают какофонию составляющих, но сознание слишком сильно затуманено тем, что он уже успел влить в себя на первой в этом году тусовке. Обычно он на такие сборища не приходит, в этот же раз случилось так, что оказался в числе студентов, подверженных опьянению, возможно, ему подсунули необычный «кекс» с травкой, и от этого в голове настолько мутно и хорошо вместе с тем. Нет ни единой посторонней мысли, его не раздражают толчки локтями или те, кто наступает ему на ногу.        И всё потому, что его разодранное в клочья сознание сконцентрировано только на человеке, тепло чьей руки он ощущает в своих пальцах. Красивый до предобморочного состояния, этому созданию идут всполохи приглушённого, но изредка вспышками бьющего по сознанию, то пропадающего, улизнув в другой конец большой гостиной, то появляющегося снова света. Пальцы мягкие, Чонгуку хочется их постоянно мять и гладить, обводить лунки ногтей, дотрагиваться до ногтевых валиков и очерчивать складки в местах сгиба. Он бы прикасался к ним едва ощутимо губами, обводил бы горячим, ненормально горячим дыханием чуть сухие костяшки и спускался бы к внутренней стороне ладони, лишь бы дрожаще провести по линиям кончиком языка. Это трава в нём говорит, да? Прежде не замечал за собой подобных порывов.        Парень смеётся над ним так же пьяно, как Чонгук себя ощущает, он хохочет, сощуривает глаза, делая их похожими на полумесяцы, и растягивает неприлично полные и мокрые от скользнувшего по ним языка губы. Тянет дальше, протискиваясь через толпу, увлекает за собой, распихивая наглым образом танцующих ушатанных непонятно чем молодых парней и девушек, и Чонгук ловит себя на мысли, что хотел бы последовать за ним куда угодно. Этот прекрасный ангел в джинсовой куртке называл Чону своё имя? Потому что если это так и Чонгук его забыл, то никогда себе подобной оплошности не простит. А тот всё продолжает тянуть, джинсовка сползает, показывая лямку белой полупрозрачной майки и острую косточку крепкого плеча.        На лестнице значительно тише, даже рассудок, кажется, отчасти трезвеет, однако Чонгук бы не хотел сейчас выныривать из дурмана. Обычно довольно сдержанный в общении с другими людьми, малоэмоциональный и скованный, сейчас он обхватывает ангельское создание за тонкую талию, тихо смеётся в такт его заливистому хохоту, позволяет себе прижиматься щекой к щеке и вести дальше, уже в наглую переплетая их пальцы — свои узловатые с чётко выступающими костяшками и его — небольшие, кажущиеся пухлыми и всё ещё невероятно мягкими.        — Эй, Гук-и, ты ещё в состоянии воспринимать реальность? — шепчет ангел чуть ли не в губы, отчего обжигающая дрожь пересекает позвоночник, проходит прямо сквозь грудь, чтобы скопиться в солнечном сплетении и начать опускаться в низ живота.        — Я вижу тебя чётко. Стою на ногах, значит, я в норме, — выдыхает Чонгук, а тот, сверкнув озорным взглядом и лукаво улыбнувшись, толкает створку какой-то комнаты.       Чон не помнит, в чьём доме они тусят, не хочет даже вспоминать. Чонгук не из тех, кто приветствует перепихи по пьяни в какой-то спальне с парнем, которого он встретил сегодня. Он вообще прежде и не спал-то с парнями. Но ангельски красивое создание дьявольским образом искушает его, шагая в тёмный проём спиной и протягивая к Чонгуку руки, словно бы взывает и молится, упрашивает шагнуть следом за ним.        Импульсы пересекают и напитывают током абсолютно каждую мышцу, Чонгук, словно зачарованный, шагает следом за ним, вцепляется в пальцы, будто бы боится, что тот — мираж, грозящий вот-вот исчезнуть. Ангел обнимает его, но лишь за тем, чтобы захлопнуть за спиной Чонгука дверь и повернуть защёлку, отрезая их от мира кумара вечеринки и пьяных малознакомых людей.        — Ты хоть помнишь, как меня зовут, пьяный пройдоха? — сощуривается он, не отодвигаясь от Чонгука, а уже смело устраивая на его плечах руки и поглаживая край лёгкой клетчатой рубашки, наброшенной поверх чёрной футболки.        — Чимин, — язык успевает первее сообразить, и заторможенный разум прокручивает в голове картинки их знакомства, первых бокалов пива, после — виски и сигареты между глотками. Шутки Чимина воспринимались самыми смешными на свете, его кожа и одежда, кажется, пахла ментолом и жвачкой баббл-гам, сладко-свежо, самое то.        Чимин игриво растягивает полные губы, очертания коих трудно разглядеть в темноте комнаты, разрушаемой лишь светом голубого ночника, тянется к Чонгуку, прикасаясь едва ощутимым, трепетным поцелуем к скуле.        — Ты поможешь мне, Чонгук-а? Ты ведь Дом, правда? — шёпотом в самое ухо, игриво-заискивающе спрашивает Чимин, и горячая волна, прошедшая ранее через Чонгука, становится концентрированным пламенем, образуется в комок, давящий почти на все внутренние органы волнами нетерпеливого тока.        — Да… — только и может выдавить из себя потерянный Чонгук. — Да, я Дом.        Чимин облегчённо выдыхает, зажмуривается ненадолго и почти трезво глядит на него чуть снизу, отчего глаза кажутся больше, а выступающие скулы — острее.        — Тогда сделай это, Гук-а, — хрипит Чимин и вдруг хватается за края джинсовой куртки, чтобы поскорее её стянуть с плеч и бросить куда-то в неизвестном направлении.        — Опустишься на колени? — сглатывает он, моргая. Нет опыта, он ни разу не встречался с Сабом один на один, ни разу, чёрт возьми, не восполнял динамику, потому что не было необходимости. Но ради Чимина может попробовать, мало этого — хочет попробовать.        — Малыш, — хохочет тот, поглаживая его плечи. — Ты должен не просить, а приказывать.        — А стоп-слово? — моргает Чонгук, вспоминая азы полового воспитания, пройденного ещё в школе.        — У меня его нет. Ты можешь делать, что хочешь, — хрипит тот, уже бешено глядя на Чонгука. Бешено от желания, видно, как подрагивают челюсти Чимина от ожидания, словно он оголодавший дикий зверь, и Чонгук сглатывает, ощущая его ауру и напор. Сглатывает, но всё же размыкает губы:        — На колени.        Слова словно громом раскатываются между ними, Чонгук не знал, что может быть так. Настолько оглушительно, что жар заполняет вены вместо крови, и голова начинает кружиться неистово. Чимин поскуливает и буквально падает на колени перед Чонгуком, он дрожит, кончики волос его подскакивают, касаясь шейных позвонков, а голова низко опущена. Чонгука пронзает просто нечеловеческим желанием подавить его, подчинить себе, лишь бы Чимин трясся, как тряпичная куколка, и желал, чтобы Дом на него смотрел с волей, которую не сломить и не преодолеть.        — Глаза, — командует хриплым и низким до неузнаваемости голосом Чонгук, и Саб вздёргивает подбородок, глядя на него.        Губа закушена почти до проступающих бусинок крови, взгляд осоловевший и едва не стеклянный, похлеще, чем то курево, которое предлагает эта тусовка. Плечи Чимина ссутуливаются, он часто и прерывисто дышит, но взгляда не отводит.        — Покажи, — вспоминает Чонгук команды, хотя, это скорее нечто внутри него уже подсознательно их знает.        И Чимин подчиняется. Внутри Чонгука — чистый огонь от этой дрожащей покорности, его внутренности трясутся в такт телу Саба, но уже лишь от предвкушения. Чимин же стягивает с себя майку, торопливо расстёгивает узкие джинсы и судорожно старается дышать через нос, хотя у него не получается — выдохи всё равно влажно и шумно выскальзывают между полных припухших губ.        — Господь, как ты красив, — почти стонет Чонгук, ощущая, как сильно становится тесно в брюках, как каменеет член и наливаются яйца в тот момент, когда Чимин стаскивает джинсы прямо с бельём, тут же принимая открытую позицию на коленях, опершись на руки позади себя и выгибаясь в пояснице.        Он великолепен. Как скульптура, выточенная водой и волшебными руками творца. Великолепен от острых точек ключиц до тонкой дорожки волосков на лобке и жмущегося к нему головкой члена. Изнывающего, твёрдого и подёргивающегося от жадных взглядов Чонгука.        Чонгук хочет прикоснуться, однако по голодному взгляду Чимина понимает — они ещё не наигрались, нужно ещё немного, чтобы Саб получил желаемое.        — Ласкай себя, — хрипит Чонгук, хватаясь за стул и двигая ближе к себе. Он никогда прежде не встречался с командами, с Сабом, не думал, что это так крышесносно, или же дело в наркотиках и алкоголе? Вот только сейчас откровенно на это насрать, потому что вид Чимина, который, закусывая до побеления нижнюю губу, прикасается к своему члену небольшими пальцами и начинает торопливо водить кулаком от основания до головки, всё время мыча и подкидывая бёдра вверх, вынуждает Чонгука наплевать на всё, кроме этой картинки, намертво остающейся выжженной на подкорке.        — Нельзя кончать, пока я не позволю, — широко расставив для удобства ноги, ведь собственный каменный стояк уже не просто давит на ширинку, но и на рассудок, проговаривает Дом, а сам чуть сдавливает пах рукой, не в силах удержаться. — Замри. Не двигайся. Двинешься — наказание.        Чимин, опасно граничащий с оргазмом, краснеет почти всем телом, но приказ исполняет. Его кулак, сжавший головку, застывает, его бёдра крупно дрожат от неудобной позы, кожа на коленках стремительно начинает жечь. Чонгук и сам едва дышит, глядит в дикие глаза Чимина, похоть в которых не просто плещется — она уже заполнила всё пространство в комнате вместо кислорода.        Чонгук никогда не был таким развратным, как сейчас. Глядя на то, как Саб трясётся, сдерживает бисеринки блестящих слёз от того, что не может кончить, как он наблюдает за каждым вдохом и выдохом Чонгука, тот приподнимает край чёрной футболки. Закусывает кусочек ткани, чтобы оставить свой рельефный живот обнажённым, в ту же секунду стягивает с себя рубашку, из-за которой здесь кажется, что жарко, словно в аду. И после, не церемонясь почти, расстёгивает ширинку. Чимин с жадностью и голодом наблюдает, как, подцепив пояс джинсов за шлёвки, Чон их приспускает. Чимину двигаться нельзя, дрочить нельзя, нельзя стонать — лишь дышать и смотреть, как крупный венистый орган шлёпается о низ живота Чонгука звучно, с влажным откликом проступившего предэякулята.        Чимин словно голодный волк, он с обожанием осматривает тело Чонгука, будто любит его, а не познакомились они всего пару часов назад, будучи уже не то чтобы слишком трезвыми. Он взглядом умудряется показать Чонгуку, что молится. Молится своему сегодняшнему господину о пощаде, поблажке и награде за то, как хорошо исполняет приказы, но Чонгук ныне вошёл во вкус и пока не намерен заканчивать игру сексом.        — Смотри не отрываясь, — командует Дом шёпотом, широко распахивает глаза и обхватывает собственный член пальцами. Стискивает его в кольцо, вынуждая Чимина чаще дышать, головка его органа почти багровеет от напряжения и невозможности кончить, пока Чонгук ласкает себя и испытывает выдержку и послушание сказочного Чимина, такого, о каких, Чонгук прежде и не ведал, что будет мечтать.        Чимин даже дышать старается тихо, глядя, как Чонгук проводит по всей длине члена, с особенной трепетностью оглаживая головку, как натягивается уздечка и выглядит мокрым, вкусным самый кончик. Чимин почти едет крышей, но не двигается, потому что Дом отдал приказ.        Чонгук дрочит со вкусом, с жаркой нетерпеливостью и едва слышно постанывая сквозь стиснутые зубы. И при этом ястребом за Сабом наблюдает. Чимин не шевелится, исполняет команду на ура, но взгляд его твердит — Сабмиссив на грани. И тогда Чонгук, едва ли узнавая собственный голос, твёрдо проговаривает:        — Оближи.        Чимин срывается в ту же секунду, игнорирует то, как сдирает колени, и ползёт к Доминанту, чтобы оказаться меж широко расставленных коленей. Он хватается за крупные, натруженные тренировками бёдра, впивается в кожу пальцами, ощутимо даже через ткань штанов, а сам заглатывает плоть так быстро, что Чон не успевает даже кулак с основания убрать. Рот Чимина принимает всё и без остатка, он мягко разжимает пальцы Чонгука и берёт так глубоко, что аккуратный прямой нос с тонким кончиком утыкается в гладко выбритый лобок Дома. Чонгук уже откровенно и низко — с хрипами — стонет от ощущения тесноты, свойственной границе глотки. Выгибается в пояснице, стоит Сабу запустить руку пониже и сжать мошонку, стимулируя Чонгука ещё больше.        Чимин принимает член, будто в последний раз, позволяет слюне течь по распухшим ещё больше губам к подбородку и пачкать кайму трусов Чонгука, когда насаживается ртом на плоть до предела. Чонгук готов умереть, воскреснуть и снова умереть, если Чимин продолжит такой темп минета. Его пальцы в кроссовках подгибаются, Дом ощущает, что вот-вот спустит в чужое горло, но не хочет, чтобы всё кончалось так рано.        — Чимин, — хрипит он, запрокидывая голову назад.        — Хочешь меня? — отрывается тот и совершенно по-блядски слизывает слюну с губ, поблёскивающих в тусклом свете ночника. — Хочешь вставить? Я готов, только прикажи…        Чонгук глядит дико, словно вот-вот Чимина сожрёт живьём, с этими вот ухмылочками и предложениями вставить в него поскорее. Саб дрожит и кажется тоньше в голубом полумраке чужой спальни. И не успевает Чонгук ответить, как их прерывает стук в дверь и невнятное бормотание из-за неё же.        — Пошёл нахуй отсюда! — рявкает Чимин, на мгновение показавшись Чонгуку демоном из преисподней. Насколько он богохульник, если готов продать этому бесу душу? — Так что, Гук-а? Вставишь? Я уже не могу, я весь сжимаюсь и дрожу только от одной мысли, как твой член будет ощущаться во мне.        Чонгук с присвистом втягивает воздух и встаёт со стула. Подхватывает Чимина подмышку, чтобы толкнуть в сторону чужой кровати, вынуждая упасть на тёплое мягкое покрывало. Чимин кивает на свои же джинсы с намёком на смазку и контрацепцию, а сознание Чонгука на прощание машет ему ручкой.        — На четвереньки, — хрипит Дом и ощущает, как приказ почти импульсами, схожими с радио-волнами, проносится между ними, соединяя.        Чимин стискивает зубы, но не от боли, кажется, нет, а от иного чувства, и разворачивается, оказываясь в позе раком. Ложится грудью на покрывало, беспорядочно вздрагивает и настолько же беспорядочно дышит, а после, заведя руку за спину, хватается за округлую соблазнительную ягодицу, чтобы отвести её в сторону и показать сморщенный вход. Чонгук снова вот-вот готов приравнять себя к дикому зверю, ей богу. Он торопливо ищёт в карманах джинсов Чимина нечто крайне необходимое, натыкается на два фольгированных квадратика — лубрикант и презерватив.        Чимин откровенен и искушен: он, извернувшись, бесцеремонно тянет штаны Чона вниз, обнажает его по пояс, но слишком нетерпелив, чтобы снять ещё и верх. Он выхватывает из пальцев Чонгука презерватив и отточенными движениями раскрывает его, чтобы следом раскатать по всей длине, пока тот возится со смазкой. Чон длинными пальцами проходится по ложбинке между ягодиц, распределяя разогретый в руках лубрикант, вталкивает сразу два, удостоверяясь — Чимин не врёт, говоря о подготовке. Пальцы входят легко, Саб изгибается в спине, позволяя Чонгуку сразу же размашисто трахать его анус двумя, и Чонгук уже готовится вставить третий, не в силах оторвать взгляда от того, как Чимин их буквально поглощает собой, забирая этим и душу, внимание его самого без остатка. Член — каменный, он прижимается к животу, объятый плотным латексом защиты, и жаждет того мига, когда его сожмёт тугими стенками, обильно смазанными вязкой жидкостью.        — Я послушный Саб, — почти хнычет Чимин, сосредотачиваясь на уже трёх пальцах, орудующих в нём. — Дом вознаградит меня за послушание, правда?        — Мой хороший, — рокочуще тянет Чонгук и сам себя не узнаёт. — Ты хороший Саб, послушный, ты заслужил награду.        Чимин льнёт к протянутой ладони Чона, пока вторая занята растяжкой, подкидывает бёдра в нетерпении, и Чонгуку сносит крышу окончательно. Он подхватывает Чимина под коленками, чтобы притянуть поближе к себе, так, что шлёпается пахом о его испачканные в смазке ягодицы, и тот сам, просунув между ними ладонь, приставляет головку к себе. Пятками давит на пояс Чонгука, изгибается весь и пронзительно стонет, так что звук этот эхом отдаётся прямо в черепе Чона. Стонет так, словно в первый и последний раз наслаждается сексом, берёт от него всё, что вообще возможно, высасывает энергетику и удовольствие до самого дна.        Чонгук ощущает, как эта самая энергия заполняет его от головы до самых пят, словно между ними, как меж двумя приёмниками, раскинулось эхо-полотно, создающее уникальный радио-сигнал, принадлежащий им двоим. Чонгук прежде не ощущал ничего подобного, он, объятый доселе неизведанным ощущением удовлетворения и наполнения, выбирает из Чимина всё, чем тот может поделиться. И толкается, заполняя его в ответ.        Член входит гладко, с шлепком о ягодицы, отчего Саб скулит, поджимая пальцы на ногах. Стенки обвивают плоть объятиями, смазка хлюпает от каждого движения, а ощущение наполнения захлёстывает их с головой, вынуждая стонать вразнобой, перекликиваясь удовольствием друг с другом. Чонгук не может удержаться, чтобы не схватить Чимина за подбородок, довольно грубо сжать его мягкую кожу, и впиться в распухшие, покрасневшие губы поцелуем. Терзает их, и без того пострадавших после отчаянного, почти грубого минета, кусает и тянет на себя, чтобы посильнее втянуть в рот, а сам резкими толчками-рывками с пошлым звуком проникает в Чимина, который принимает абсолютно всё безропотно, послушно. Лишь прикасается похолодевшими почему-то подушечками пальцев ко вздувшимся из-за напряжения венкам на тыльной стороне ладоней Чонгука.        — Хочу кончить, — сбивчиво шепчет Чимин, вцепляясь в Чонгука ногтями и пальцами, притискиваясь всем обнажённым до самых костей телом, изогнувшись. — Прошу, господин, хочу кончить. Дай мне это. Молю.        И Чонгук отчаянно и окончательно теряет с ним рядом рассудок. Здравый и не очень — опрометчиво весь, который находился в его черепной коробке, он ускользает, будто бы песок между пальцев, покидает их обоих, превращаясь в дикий танец тел, сталкивающийся между собой и соединяющихся там, где плоть Чона таранит Саба безжалостно и до сумасшествия жадно. Воздух между ними сгорает, стоит искрам почти посыпаться от поцелуя, Чимин царапает костяшки Чонгука, позволяя ему согнуть себя до почти неестественной позы — коленки Саба притиснуты к его груди, бёдра поджаты, а ступни мелькают почти у его же лица. Чонгук разгоняется, толчки становятся отрывистыми и глубокими, хотя он почти не выходит из Чимина, и бешеная гонка сердец оглушает их обоих в момент, когда Чон шёпотом отдаёт приказ:        — Кончай.        Чимин с всхлипами закатывает глаза, трясётся всем телом, словно в агонии, и закусывает внутреннюю сторону щеки, прежде чем с пульсацией выпустить из себя разряд удовольствия. Чонгук спускает сперму в презерватив внутри него, дышит загнанно, словно бежал от дьявола, но настоящий дьявол, соблазнивший прежде не нуждающегося в Динамике Чона, — лежит прямо под ним и дрожит, кончая, кажется, по второму кругу сразу после первого, причём насухую. Чимин застывает с широко распахнутым ртом и зажмуренными до талого глазами, мокрая тёмная чёлка липнет ко лбу и вискам, над полной верхней губой скопилась испарина, и Чонгук склоняется, чтобы шкодливо, запоминая это мгновение, слизнуть её.        Чимин мычит, обвивает его руками и шумно дышит в шею, пока не позволяя отстраняться. Опьянение возвращается резко, обухом бьёт по голове, догоняет ненадолго освободившееся из клешней сознание, и скашивает Чонгука моментально. Ориентация в пространстве плюёт на несчастного Чонгука, потому что тот путается в паутине радио-волн, искрящих между ним и Сабом, кажется, покорившим его. Эти волны поют ему, восполняют энергию так сильно, но вот физических сил почти нет — они оставили Чона вместе с рассудком, потому он, ощущая тёплые руки на взмокшей спине и в волосах, ощущая, как под ним ещё часто вздыхает Чимин, просто отрубается, стискивая его так крепко, что, наверное, может сломать рёбра.

* * *

       Он чувствует себя то ли неизменно и похмельно мёртвым, то ли неизведанно доселе предельно живым, когда со стоном раскрывает глаза. Комната залита светом, что тут же бьёт по воспалённым глазам и не менее воспалённому сознанию. Чонгук стонет снова от боли в голове, однако тело его настолько переполненно энергией, прежде незнакомой организму, что у того все локаторы и датчики внутренние идут бесовством и перебоями. Закрывает глаза, положив на веки тыльную сторону ладони, пытается не дышать лишний раз и выжидает момент. Ждёт не зря — несколько минут в таком состоянии, и боль утихомиривается, становится смиреннее, бурля где-то на фоне в районе затылка.        Теперь Чонгук может различить мерное постукивание клавиш рядом, щёлчки компьютерной мыши и тихое шуршание, словно бы от неторопливых, методичных движений. Едва ли пробует раскрыть глаза и делает это полностью, только убедившись, что свет не уничтожит его сетчатку, воспалённую алкогольной интоксикацией. Осматривается, замечая, что при свете дня комната выглядит несколько иначе — стены не искажаются, здесь нормальное количество кислорода из-за приоткрытого окна, синеватый свет ночника исчез.       Чонгук присаживается на кровати и болезненно хватается за голову, переживая приступ пульсации в правом виске, стонет, ощущая, как непрошенная тошнота подкатывает к горлу. Слышит едва различимый за больным стуком собственного пульса в ушах шорох. А когда раскрывает слабо веки, замечает, как за компьютерным столом почти напротив кровати сидит в кресле красивый кудрявый пятикурсник, зажав в зубах зубочистку и оглядывая Чонгука. Кажется… как же его зовут, боже…        Чонгук виновато глядит на, получается, хозяина дома, а после видит свои джинсы. На полу. Прямо возле колёсиков его компьютерного кресла. Джинсы с чёртовыми трусами, которые с него вчера в попыхах стянули. Кудрявый прослеживает взгляд Чонгука, который бледнеет с каждой секундной все стремительнее, а после, склонившись, подцепляет пальцами чужие шмотки и швыряет прямиком в Чонгука.        — Доброе утро, красавица. Знаешь ли, прийти после пьянки и обнаружить в своей кровати голозадого третьекурсника, конечно, заманчиво, но не в твоём случае, — хмыкает кудрявый, пока Чонгук смущённо покашливает и изворачивается, чтобы сесть боком и не спровоцировать очередной приступ головной боли. — Зовут как?        — Чон Чонгук, — тихо произносит он, возвращаясь из безбашенного прошлой ночью образа в прежнее флегматично-тихое амплуа, более привычную шкуру, если не вливать в него литрами алкоголь.        — Я Тэхён, — хмыкает тот, оглядывая, как Чонгук старается не запутаться в штанине от неловкости, тщательно одевается, хотя его расстрёпанный вид ничем уже не спасёшь. — Кофе будешь? Заодно расскажешь мне, как ты очутился в компании использованного презика в моей койке и без меня.        Чонгук уже не может сдержаться, его кончики ушей краснеют, его нос щиплет от ужасного стыда, что он напился до такого состояния, что натворил нечто наверняка непотребное. Тэхён гогочет и отворачивается к компьютеру, чтобы выключить игру, пока Чонгук осознаёт тленность бытия, натянув лишь одну штанину.        В себя начинает более или менее приходить лишь после того, как на кухне — довольно разгромленной после масштабной тусовки — Тэхён ставит перед ним здоровую кружку кофе с молоком.        — Так, значит, тебя в мою комнату привели. И потом вы потрахались. Это был красивый парень, — кивает, подводя итоги скомканного рассказа Чона он. — А потом ты вырубился, когда вы закончили. Знаешь, я не удивлён, что он сбежал утром. Если бы я уснул на девушке, она бы точно не оценила.        Чонгук понуро буравит нового знакомого взглядом, пока Тэхён, продолжая жевать зубочистку, кивает ему на кофе.        — Ты теперь мне должен за блядский презик, который я за вами убирал, фу, — сморщивает красивый нос старшекурсник, опираясь локтями о стол. — Дожился, блин, я за собой-то их сам не убираю…        — Прости, — вздыхает Чонгук и закрывает лицо руками, чтобы ожесточённо его потереть. — Я угощу тебя обедом. И… надо бы найти его.        — Того парня? — изгибает Тэхён бровь. — Я вообще тебя первый раз вижу, ты не тусовочный человек, как я понимаю, потому что всех таких я знаю наизусть.        — Нет, я впервые на вечеринку пришёл, — разоряется Чонгук, а его лохматая чёлка покачивается от возмущения. — Меня Юнги позвал.        — И сразу страйк по всем фронтам, — гогочет Тэхён, вынув зубочистку изо рта, — трахнул кого-то, испортил о себе впечатление и попал в какую-то комичную ситуацию.        Чонгук сильнее нахмуривается, не сводит виновато-агрессивного взгляда с Тэхёна.        — Ладно, не парься, бывало в моей жизни и похуже, чем видеть голозадого мужика в своей кровати и вытирать чью-то сперму с паркета, — машет рукой Тэхён, возвращая зубочистку на место. — Купишь мне выпить и забыли. А со своей золушкой ты как собираешься быть? Золушка правда странная, не после полуночи слиняла, а до рассвета, но хуй с ним.        — Я не знаю, — жмёт плечами Чонгук и шумно следом сёрбает кофе. — Хорошо, что помню, как зовут, он вроде со мной на одном потоке учится, просто мы из разных кругов, потому никогда не пересекались. Чимин… фамилию не помню.        Лицо Тэхёна удивлённо-поражённо вытягивается, а брови его взлетают почти до кромки волос.        — Пак Чимин, — глухо и тихо произносит старшекурсник, вынуждая Чонгука напряжённо выпрямиться. — Я даже сейчас рад, что нашёл твой презик, без него для тебя было бы печальнее. И лучше тебе не соваться к нему, мелкий.        — Чего?        Тэхён отворачивается, позволяя смотреть на свой профиль, и задумчиво, опасливо стреляет в младшего взглядом.        — Не ищи с ним связи. Просто забудь о нём. Ничего хорошего не принесут эти попытки.        — Что ты такое говоришь? Ты его знаешь? — напрягается всем телом Чонгук, ловя ставший жёстче взгляд Тэхёна.        — Его знают все, кому не лень. Удивительно, что ты — нет, — чеканит он, выплюнув зубочистку прямо на грязный, закиданный мусором после вечеринки пол. — Не трогай его больше. Тебе же лучше будет.        — Да в чём проблема? — уже взвинчивается Чонгук, стискивая керамическую чашку в руках.        — Потому что он тебе принесёт только проблемы, понимаешь? — давит Тэхён, оставаясь расслабленным и не повышая голоса. — Просто поверь. Судя по всему, ты пай-мальчишка, впервые набухавшийся. Он этим воспользовался, потому что любит смазливые мордашки и хорошие члены, сечёшь? Не ищи Пака и не тешь себя надеждами, потому что таких — пол университета.        Чонгук непонимающе хлопает глазами. Ему казалось… опрометчиво казалось, что между ним и Чимином проскочило нечто нереальное, нечто схожее с блядским чудом. И хотелось бы выяснить, что именно, ибо Чонгук чувствует себя как-то иначе, как-то странно.        — Поверь мне, Чонгук, не стоит искать встречи с ним. Неудивительно, что он свалил после секса с тобой. Я наслышан о том, как он прощается с любовниками.        Чонгук досадливо поджимает губы, ощущая, как кончики пальцев начинают вибрировать от негодования. Что за херь?..

* * *

       Если хорошенько потрясти головой и вспомнить школьную программу по половому воспитанию, то можно припомнить и без того высеченные в голове истины: их вторичную половую принадлежность. Никакой человек не может существовать без вторичных признаков — будь то мужчина или женщина, они у них присутствуют. Население подразделяется на две категории: Сабы и Домы. Доминантом может быть как женщина, так и мужчина, то же относится к Сабу. Помимо основной составляющей гормонального фона человека, немаловажным фактором в жизни и здоровье является Динамика. Это определённое ответвление гормонов, выделяемых щитовидной железой, которые и отвечают за появление и функциональность вторичных признаков. Динамика проявляется в возрасте тринадцати-четырнадцати лет, как только уже входит в свой пик половое созревание у подростков, однако до определённого возраста дети не могут восполнять динамику путём сессий с партнёром, и потому подвергаются медикаментозной стабилизации. Чонгук помнит это очень хорошо, как и то, что его пубертат протекал иначе, нежели у других.        Ему неизвестно понятие дефицита — состояние, близкое к дропу. Он никогда, в отличие от сверстников, не задумывался об этом. Видел, как друзья в средней школе глотали пилюли буквально по часам, потому что назначает доктор, потому что без них определённо можно загреметь в дроп, а это — плачевно и пагубно для организма. Чонгук не проявлял интереса к сексу как к таковому. Ну… просто не было никакой необходимости и потребности. И естественно, это заставило забеспокоится его родителей.        Именно в этом возрасте Чонгук узнал, что он отличается от остальных. Проявление вторичных признаков присутствовало, его проявили по анализам, как доминанта, однако, по словам доктора теонатолога, динамика Чонгука словно была полной. И он не нуждался ни в препаратах для стабилизации, ни в сессиях для удволетворения естественных позывов организма и его нормальных функций. Чонгука это как-то не чесало, даже проще было, ведь когда он задумался о том, что ему, как сверстникам, не нужно сидеть на таблетках или искать партнёра — уже будучи взрослым — для удовлетворения динамики, то выдохнул с облегчением. Да и тяги к доминированию у него не было, как и подавляющей ауры, присущей представителям его вторичного. Чонгуку было ровно. До этого момента.        Он прогуглил всю ночь после того, как отошёл от бурной пьянки в обнимку с минеральной водой, вернувшись от Тэхёна, который убедил его — ничего страшного, ничего возмещать не нужно. Искал информацию о том, как ощущается прилив динамики, что это такое, лишь бы выяснить, что прежде не присутствующее в его организме возникло ношвество. И по всем описаниям — как медицинским, так и простым языком описанным обычными людьми — Чонгук осознал, что впервые в жизни его динамика зашевелилась. И мало того, она восполнилась, пусть Чон и никогда не ощущал себя пустым.        Он откидывается на стенку возле кровати, на которой сидит, и судорожно думает, пощёлкивая суставами в пальцах. Сосед по общежитию и по совместительству его друг — Мин Юнги — мирно похрапывает рядом, а Чонгук тревожится, думает. Если… если Чимин в нём что-то надломил? Прежде не нуждаясь в сессиях и пилюлях, Чон горя не знал, но что будет теперь, когда динамика проснулась? Ведь, зная по общедоступным статьям, с каким Чонгук знаком лишь в теории, ежели он не будет удовлетворять потребности, то загремит в домдроп, сперва словив дефицит. А если он не сможет восполнять динамику без Чимина? Что, если сам Пак — особенный для него? Ведь неспроста Чонгук ощущал эти волны энергии, которые почти можно было пощупать руками между ними, словно радио-сигнал их тел, сообщающихся друг с другом. Это беспокоит и тревожит. Чонгук не знает, что такое домдроп, и ему не нравится характеристика и описания этого явления, прочитанные в доступных источниках.        Принимает он закономерное и правильное решение — должен найти Чимина и с ним поговорить для начала о том, что произошло ночью на тусовке. И хотелось бы списать всё на простую нужду в объяснении и решении проблемы, однако вспоминая то, как Чонгук ощущал себя во время, получается, сессии с Чимином… его душа не может найти себе место. Это было потрясающе. Никогда прежде Чон не испытывал ничего, с чем мог бы сравнить ощущение, родившееся между ними. Он был на седьмом небе, был в седьмом пекле, почти ушёл из собственного тела в астрал. Это он упускал столько лет? Этого был лишён? Хочется выяснить всё и сразу, но он вряд ли сумеет получить от Чимина абсолютно все ответы, потому, снова открыв крышку ноутбука, Чонгук вбивает сайт медицинской клиники, чтобы на всякий случай записаться к теонатологу.

* * *

       Чимин стоит за зданием университета и беспомощно щёлкает зажигалкой, а та, сука, не поддаётся. Его самочувствие снова ухудшается, в этот раз стремительнее, чем прежде, оттого каждая неурядица кажется ему концом света. Чимин уже правда не знает, что ему делать. Очередные таблетки, прописанные врачом, оказываются бесполезными, динамика так и маячит в опасном уровне дефицита, сколько бы Пак не искал способов её выровнять. И если ещё пару лет назад всё было более или менее, то сейчас… до ебанутого хреново. После той ночи с красивым мальчишкой, который учится с ним на одном курсе, стало только херовее. Тремор вернулся, бессонница нападает. И чёртова зажигалка неимоверно бесит, вынуждая выругаться неприлично громко и бросить засранку прямо себе под ноги. Сигарета из пальцев выпадает на землю, вынуждая Чимина злиться ещё сильнее, и злость застилает разум, оттого Чимин не сразу замечает появление незванного соседа по курилке.        Это он. С ним Чимин пытался попробовать удачу на зубок снова, да не вышло. Состояние ухудшается, дефицит в его организме ощущается всей кожей, а та совсем теряет здоровый цвет. Чонгук, с коим переспал Чимин несколько дней назад, нависает над ним и протягивает новенькую, какую-то дурацко-цветную зажигалку-пьезо.        — Спасибо, — бурчит Чимин себе под нос, совершенно не желая даже думать, зачем к нему пришёл парень, с которым они недавно трахались.        — Да не за что, — сумбурно отвечает тот, засунув руки в карманы джинсов.        Чимин ему протягивает зажигалку обратно, но Чонгук мотает головой.        — Я не курю. Она для тебя.        — На тусовке у Тэ ты курил ещё как, — хмыкает Чимин и, зажав сигарету зубами, втягивает прямо так дым в горло, ощущая, что становится малость не так дерьмово, как минуту назад.        — Я напился и курил за компанию. Обычно не балуюсь, — немного взволнованно говорит Чонгук, и Чимин начинает понимать, к чему тот катит и передвигает их разговор. — Чимин…        — Да, я тебя помню, — перебивает Пак, вытаскивая сигарету из губ и стряхивая графитовый пепел им под ноги. — Да, я в курсе, что мы переспали. Если ты пришёл, чтобы сказать, что это было ошибкой или попытаться доебаться до меня с тем, что я твоя судьба и вообще это была лучшая ночь в твоей жизни, то лучше не начинай.        Чонгук выглядит немного по-щенячьи растерянным, моргает, а глаза у него довольно красивые и круглые. Чимину нравятся смазливые, но чтобы крупные и хорошо сложенные. Чимину нравятся наивные преданные мальчики, но ровно до того момента, пока они не пытаются приблизиться после секса. Чимину вообще много что нравится, но в данную секунду он ненавидит весь мир. Потому что откровенно плохо, потому что конечности ощущаются всё более холодными, тремор усиливается, а в сознании красным мигает размером с Марс баннер, верещит о приближении сабдропа. Об этом предупреждал врач — что ситуации могут усугубляться. И никто с этим ничего не может сделать вот уже ссаные девять лет.        — Ты не понимаешь…        — Я всё понимаю, — повышает тон Чимин, поднимая на Чонгука глаза и в последний раз прикладывая фильтр к губам. Затягивается, почти обжигая пальцы в перчатках по костяшки, выбрасывает окурок и топчет его мыском кроссовок. — Для тебя это могло быть чем-то особенным. Для меня — нет.        — Чимин…        — Слушай, Чонгук, — уже начинает злиться из-за плохого самочувствия тот, обращает гневный взгляд на Чона, который тоже сводит нетерпимо брови к переносице. — Я не сплю ни с кем дважды. И ты — не особенный. Ты такой же, как и остальные. Довольствуйся тем, что имеешь, вспоминай наш перепих по вечерам в обнимку с кремом и салфетками, а ко мне не подходи. Усёк? — давит последним словом на сознание Пак, обходя Чонгука, шокированно застывшего на месте.        Да, по первой Пак Чимин может показаться созданием небесным с внешностью ангела, на деле же характера дерьмовее во всём Сеуле не сыщешь. Сука редкостная, мудак, шлюха, ублюдок бессердечный — всё то, чем Чимина награждали несостоявшиеся (давайте будем честными, даже не входившие в планы) партнёры. И плевать Пак хотел на их слова. Когда ты хрен знает сколько лет живёшь в таком дерьме с динамикой, становишься толстокожим. Первые годы было обидно до зубовного скрежета — не шлюха он. Просто здоровье вторичного признака у Чимина крайне слабое с самого пубертата, а из этого вытекает, что подрывается основное здоровье. У него с пятнадцати проблемы с сердцем, в восемнадцать его посадили на обезболивающие из-за постоянных судорог и пожизненные спазмолитики. И ничто не помогает избавиться от сиптомов дефицита. Он с Чимином с полового созревания и, по словам врача, не оставит никогда.        Родители перепробовали кучу таблеток, которые не помогали или повышали уровень динамики на мизерные проценты и на слишком краткий срок. А после вылезали побочки, и от них радостнее не становилось. В семнадцать Чимин ушёл в загул. Он решил, будто смена партнёров поможет отыскать того самого — единственного, неповторимого или неповторимую, которые бы сумели справиться с недугом непутёвого Саба. Но того так и не нашлось.        Сейчас Чимину двадцать два, и беспардонные, безразборные половые связи стали уже чем-то приевшимся. Идеального партнёра он не отыскал, а сделал только хуже. Изредка Паку ненадолго становилось чуть лучше, и даже тест-динамика показывал — результаты довольно удовлетворительные. В такие моменты Чимину хотелось жить, а после состояние резко ухудшалось. И теперь ему кажется, что скоро накроет сабдропом и настанет закономерный конец. Конец его жизни и его страданиям. Давя одышку, Чимин оборачивается через плечо и замечает всё ещё стоящего у стены Чонгука.        Быть может, лет эдак пять назад, Чимин бы ещё наивно понадёялся на то, что этот милый парнишка окажется кем-то особенным и спасительным для него, но не теперь. Сердце бьётся до боли быстро, но Чимин, привыкший с ней справляться, давит в глотке ком и уходит прочь.

* * *

       — Это удивительно, — снова повторяет теонатолог, просматривая полученные анализы Чонгука. — Словно она спала очень много лет до определённого момента, а теперь проснулась…        Чонгук же нервно ёрзает на стуле, сложив руки на колени. Попытка приблизиться к Чимину не увенчалась успехом, и теперь остаётся только начинать разбираться в проблеме с медицинской стороны.        — Что вы имеете под этим в виду? — спрашивает он, вынуждая доктора оторваться от любования неизвестных Чонгуку комбинаций цифр и значений.        — В вашей медкарте записано, что динамика всегда стабильна. Она похожа на спящую, словно в подростковом возрасте вы созрели, но вторичность ваша находилась в состоянии сна. И что-то спровоцировало её пробуждение, сделав вас нормальным взрослым Домом.        — И что могло спровоцировать это? — неуверенно спрашивает Чонгук.        Доктор в возрасте почёсывает коротко остриженную бороду с седыми волосками, глядя то на Чонгука, то на листок с результатами.        — Есть у меня одна мысль.        Он прямо в кресле отъезжает от рабочего стола и роется в одном из низких стеллажей, словно ищет что-то. Выудив тонкий томик с надписью «Патологии вторичного проявления и исключения, сравнимые с мутационными», теонатолог возвращается к начавшему беспокоиться Чонгуку.        — Обычно мы можем восполнять динамику с помощью сессий с любым партнёром. Кто-то более чувствителен и переборчив, кто-то слишком силён для многих партнёров и приходится искать равного себе, — начинает издлека врач, листая тонкую книжицу. — А есть совсем кажущиеся абсурдом явления. Таковыми кажутся только потому, что встречаются крайне и крайне редко.        Взгляд теонатолога вспыхивает, когда он замирает на определённой странице и бегает по строчкам взглядом.        — Скажите, Чонгук, — начинает он, не отрываясь от текста, — у вас недавно была сессия? Половой акт?        Чонгук взволнованно сглатывает, но ведь это врач, от которого Чон пытается услышать ответы, значит, должен быть честен.        — Да, — хрипло отвечает он и садится на самый край стула от волнения. — Да, была сессия, кажется, был секс, но я был… пьян.        Взгляд доктора снова загорается, как яркая свечка, вынуждая Чона насторожиться. Мужчина вцепляется пальцами в книжицу и торжествующе выдыхает.        — Я нашёл, если не ответ, то возможный вариант объяснения.        Чонгук навостряет уши, уже готовый слушать. В глотке ужасающе пересыхает, но Чонгук терпит, желая в триста раз больше узнать хотя бы предположения, выдвинутые врачом.        — Есть в нашем теле некоторая патогенная мутация. Она не опасна в большинстве случаев, однако имеет свои побочные эффекты. В ком-то проявляется сильнее, у других её и вовсе нет, третьи сильно страдают от проявлений. «Синдром лебедя», — поясняет врач, — это состояние, когда динамику возможно удовлетворить только с одним единственным партнёром. Так сказать, предназначенным лишь для вас. И, учитывая результаты анализов, смею предположить, что у вас, Чонгук, присутствует слабое проявление «Синдрома лебедя». И ваша динамика пробудилась только из-за того, что идеальный и единственный для вас партнёр появился рядом и контактировал с вами.        Чонгук теряет дар речи, моргает медленно, будто идёт загрузка информации, выданной врачом, осознаёт и перемалывает как следует.        — Можно удостовериться на сто процентов, если вы сдадите анализ на мутацию гена, — предлагает доктор, пока ждёт момента, когда Чонгук перестанет смотреть в пустоту.        — А как ещё проявляется этот «Синдром лебедя»? — опасливо спрашивает он.        — Ну… в случаях, как у вас, это никак не проявляется до появления партнёра, — постукивает теонатолог пальцами по столу. — Просто динамика дремлет или не требует частого удовлетворения. В редких и самых опасных случаях синдром может доводить до серьёзных проблем с организмом. Я могу… дать вам книгу, если хотите ознакомиться поближе, — указывает на томик доктор, смотря на Чонгука из-под густых седых бровей.        — Да, я был бы благодарен, — моргает и кивает Чон, а после, протянув руки, принимает учебник из морщинистых пальцев.        А вдруг… У Чонгука есть стойкое ощущение, что Чимин с ним тесно связан. Связан настолько, что это может быть крайне важно.

* * *

       — Ты снова на него пялишься, — бубнит Юнги, когда они сидят на открытой веранде университетской столовой. Мин перебирает кимчи в контейнере, кладёт сверху на рис, чтобы с удовольствием слопать, а вот Чонгук, как и сказал Юнги, пялится.        Беспрестанно пялится на Пак Чимина, который не даёт ему покоя. Получается, что Чимин — его лебедь. Созданный только для него, идеально подходящий, пробудивший внутри всё то, что долго дремало и не было в строю. И так же Чимин тот, кто не желает его видеть. Чонгук буравит глазами его, сидящего через два круглых пластиковых столика от них с другом, в окружении приятелей. Четверокурсник с машистроительного, кажется, его зовут Намджун, с плетёным коричневым ошейником на шее — признак того, что это Саб состоящий в стабильных и устоявшихся отношениях — справа. Он улыбается и что-то рассказывает Чимину, а белая футболка с ярким принтом натягивается на его могучих плечах. Слева — их сверстник Чон Хосок с потока, изучающий химико-физический анализ пищевой продукции, он громогласно гогочет над рассказом Намджуна. Чимин на это лишь улыбается.        Чон прежде не замечал и не знал его, оттого сравнить не с чем.        — Он всегда такой бледный? — спрашивает вслух, вынуждая Юнги поднять голову и, отбросив чёлку, взглянуть на Пака.        — Без понятия, у меня нет привычки пялитья на людей, — растягивая гласные, отвечает Мин, чтобы после вернуться к своему рису и кимчи.        Чонгук же нахмуривается. «Нездоровый вид, неактивность, порой подавленная или открыто проявляющаяся агрессия — признак дефицица, вызванного синдромом лебедя», — припоминает предложения из данного врачом учебника Чонгук. Он ждёт результатов анализа, сложного, делающегося несколько дней или, при случае, даже несколько недель. Чимин бледен. Он выглядит бледнее, чем при их первой встрече, или же это Чону трудно припомнить, потому что он был в усмерть пьян, и свет был, мать его, сине-фиолетовый. Чимин не кажется неактивным, но Чонгук не может подобраться ближе, чтобы его как следует рассмотреть. Да и агрессии никакой нет. Но поговорить стоит, ведь с вероятностью в много процентов — Пак его идеальный партнёр. И он должен об этом знать. Потому что в учебном пособии сказано — если динамика уже пробудилась, её не засунешь обратно. Рано или поздно Чонгуку понадобится сессия. И он не сможет (да и не захочет уже) провести её с кем-то, кроме Пака.        Но как подойти к парню, который велел тебе не приближаться? Мало ли, вдруг Чимин обвинит его в преследовании, обратится в полицию, напишет заявление, чтобы у Чонгука были проблемы.        — Зачем он тебе сдался? — выдёргивает Чона из мыслей голос Юнги. — Тебе ведь уже сказали о его репутации.        Да, сказали. Чонгук нахмуривается, переводя взгляд на друга. Ему рассказал частично и туманно Тэхён, ему поведал обо всех слухах сосед по общажной комнате. Но… не то чтобы Чон не верит. Поведение Чимина говорит само за себя. Однако факт того, что Чимин ведёт такой образ жизни, о чём-то говорит. О чём-то, в чём у Чона не хватает знаний и квалификации. Юнги подробно поведал о том, что в университете Пак общается только с маленькой группой людей. Что, несмотря на свою привлекательность и приятную внешность, характер у Чимина наиотвратнейший, грубый, бестактный и агрессивный. Что Чимина частенько называют шлюхой за не совсем тщательную избирательность и частую смену партнёров.        Чонгуку же плевать. Ну, правда, плевать. Сперва он хочет поговорить с Чимином, добиться от него хоть чего-то, а потом уже делать выводы. Не может быть так, что Пак просто наслаждается постоянным сексом с разными людьми — по словам Юнги, даже пол не имеет для него значения. Не может быть так, чтобы тот красивый и улыбчивый Чимин из его пьяного вечера в доме Тэхёна, тот великолепный и соблазнительный, донельзя покорный и правильный Саб был… тем, кем Чимина описывают. Чонгук попросту отказывается верить в подобное, он ощущает всем нутром какой-то подвох и собирается отыскать его, разгадав загадку по имени Пак Чимин.        Тот вдруг встаёт из-за столика, взгляд Чона цепляется за фигуру Чимина: украшенный пайетками пиджак, чёрные скини и массивные остроносые ботинки. Чимин словно сошёл с картинки глянцевого журнала с этими своими тонированными в оттенки синего тёмными волосами, отливающими на солнце приятными бликами. Намджун, почесав над ошейником, следует за другом, который, натянув лямку рюкзака на плечо, делает первые шаги в сторону корпуса из столовой. И вдруг… пошатывается. Чонгук внимательно следит за ним, за тем, как Чимина швыряет из стороны в сторону, как студенты поблизости от него отшатываются. А после Пак падает навзничь, сильно ударяясь о ближайший стул спиной.

* * *

       Чимину так тепло, словно его закутали в махровый плед, обложили грелками и мягкими движениями поглаживают по голове. Ещё никогда не было так спокойно и приятно, будто погружается в нечто мягкое, обволакивающее с головы до ног. Ещё никогда его тело не переставало болеть, огораживая сознание тишиной. Он прижимается к чему-то щекой, жмётся сильнее, прося не исчезать, но холодная, промозглая реальность захватывает его всё сильнее. И возвращаются слух, осязание, только глаза пока зажмурены, становятся различимыми интонации и слова, знакомые уже давно.        — Я тебе сказал, отойти от него, блять! — взрывается голос Хоби уже на грани крика, но сверху давит такой аурой, что Чимин поёживается и старается спрятаться в эфемерно ускользающем тепле и вязкости дремоты.        — Я ему нужен, — голос кажется смутно узнаваемым, глубоким, но мелодичным, он приятен слуху, в нём тоже хочется закутаться.        — Отпусти Чимина, — грохочет Намджун, и тому приходится начать слабо раскрывать глаза.        Помещение медпункта, белая кровать и белоснежная ширма, огораживающая их от посторонних глаз. Чимин лежит на койке ногами к изголовью, а его голова покоится на… чужих коленях. И это к ним прижимался Пак, отчаянно желая приятного, притягательного тепла. Он ощущает тяжесть чужой ладони на своих волосах, то, как эта самая ладонь поглаживает его едва заметно, будто бы успокаивая и уравновешивая. Но голоса друзей злые, и Чимин начинает неровно, шатко подниматься, присаживаясь.        Большие круглые карие глаза уставляются на него, тут же вызывая поток злости, перемешивающейся с чем-то, что сравнимо с токовыми импульсами и магнетизмом. Чимину почему-то глупо хочется прилечь обратно на его колени и позволить до конца веков гладить себя по волосам, однако агрессия бурчит, просыпается, принимаясь бурлить, он ведь приказал ему не приближаться больше. Но Чонгук здесь, участливо, обеспокоенно смотрит на Чимина, старающегося прийти в себя.        — Чим, — выдыхает Хоби, приближаясь. Рядом с ним — Намджун и какой-то незнакомый парень с каменным выражением лица и лисьим изгибом ресниц. — Ты как? Давай, я помогу тебе встать, этот придурок отказывается отпускать тебя.        — Сам ты придурок, — понижает голос сидящий на койке Чонгук. Он вдруг кладёт на плечо Чимина руку, не позволяя сдвинуться.        — Ты какого хрена в него вцепился? — хрипит Джун, громадой горной породы нависая над всеми. Этот грозный большой медведь, пусть и смотрится устрашающе, такой же Саб, как и сам Чимин, о чём говорит ошейник, подаренный Сокджином — его Доминантом — на первую их годовщину. — Грабли убери.        Чонгук не уступает, глядит не моргая на Намджуна, и Чимин замечает, как вдруг волосы на его руках встают дыбом. Джун подпитывается агрессией, общая атмосфера невыносимо давит и бьёт молоточками по вискам, отчего Пак чуть пошатывается. Но Чон услужливо его подхватывает и вдруг прижимает к груди спиной, а это вызывает всполохи раздражения.        — Гук, пойдём отсюда, а, — тянет незнакомец, тоже выглядя донельзя напряжённым.        — Вот именно, вали по-хорошему, — разоряется Хоби, являясь единственным из них Домом в компашке Чимина.        — Нет, — громом разносится голос Чонгука, и Даже Намджун вздрагивает.        Чимин не может разглядеть того, что происходит за ним и его пределом видимости, но Намджун вдруг опускает глаза. Вздрагивает даже друг, как он понимает, Чонгука. Все трое застывают, Джун дышит чаще и впивается в ошейник пальцами, незнакомец пошатывается и хватается за ширму, даже Хосок задерживает дыхание. Нечто горячее и тяжёлое повисает в пределах этой ширмы, по телу Чимина струятся мурашки — колючие, опасные. Джун вдруг, всхрипнув, опускается на колени, дружок Чона фактически на них падает, тяжело дыша и покрываясь испариной, а кровь Чимина буквально вскипает в венах от ауры, исходящей от Дома за спиной. Дышать нечем, Хосок с округлившимися глазами пятится от более сильного Доминанта, задерживает дыхание. Чимин же, оборачиваясь, замечает пристальный, немигающий взгляд Чонгука, кажется, неконтролирующего этот порыв. Гляделки — особенная, принуждающая сила Дома. Такой почти никто не пользуется, ведь это, по сути, принуждение, и в их гуманном сообществе умом не обделённых людей порицается. Но Чонгук выходит из себя, пусть и не показывает этого, он играет в гляделки с остальными, и он настолько силён, что даже Хоби не выдерживает его влияния.        — Чонгук, — тянет друг того, едва стоя уже на коленях и грозясь рухнуть на пол грудью, Намджун же крепко стискивает челюсти от неприятного постороннего давления Дома, которому он не принадлежит. Но Чонгук не откликается.        Чимин это давление тоже чувствует, колени дрожат.        — Эй, — дёргает слабо он Чона за рукав бомбера, но Дом не откликается. — Эй, Чонгук, перестань! — и снова никакой реакции.        Внутренности почти изворачиваются внутри, скручиваются в бараний рог от желания и нужды подчиниться. Чимин — Саб, который не в силах противостоять такой мощной динамике, вырвавшейся из Чона. Потому, не найдя никакого другого выхода, он сползает с койки. Раз Чонгук вышел в оборону из-за него, то, по идее, успокоить его может тоже Чимин. При этом, конечно, навредить себе, однако… Чонгука надо успокоить, пока он сразу трёх Сабов не довёл до дропа. Пак опускается на колени перед ним, дотрагивается до утянутой в джинсы ноги, лишь бы обратить внимание. Взгляд Чона — зверский, которому нет возможности не подчиниться — обращается на Чимина, придавливая его к полу. Тело Пака почти вибрирует и болит из-за насильственного воздействия, он, подползая ближе и устраиваясь между ног Чонгука, покорно склоняет голову, принимая положение, нужное для частичного удовлетворения динамики.        Кровь кажется нестерпимо горячей в теле, Чимин почти ощущает, как спадает волна агрессии из-за гляделок, слышит облегчённые выдохи позади, пока сам сидит на коленях перед Доминантом. Ему то ли противно из-за поведения Чонгука, то ли горячо от положения необходимого и нужного организму. И вдруг Чимин ощущает волны приливов, вынуждающие его стиснуть зубы и зажмуриться. Чонгук нежданно кладёт ему на голову ладонь, и тело начинает непроизвольно расслабляться. Чимин почти лужицей растекается перед ним, часто и прерывисто дышит. Позволяет себе привалиться щекой к сильному бедру, пока Дом наслаждается его подчинением наравне с Сабом. Дышит, дышит, ощущая небывалое, приятное и трепетное, чего никогда не было прежде — его охватывает жаром, Чимин ёрзает и выдыхает, складывается чувство, словно заново рождается.        — Что здесь происходит? — доносится визгливый голос медсестры, которая внезапно оказывается за ширмой. Вид действительно провокационный — трое Сабов на коленях, Дом в панике из-за чужого влияния, и Чонгук, поглаживающий дрожащего Чимина на коленях меж своих ног по голове. — Я сейчас ректора позову, засранцы!        И удовольствие, опрометчиво разливающееся в крови, прерывается с диким, противным треском, от которого становится больно в груди.

* * *

       — Да остановись ты! — просит Чонгук, пытаясь догнать улепётывающего Чимина, который шагает так, словно не он недавно грохнулся в обморок.        Пак тормозит так, что Чон едва не врезается в его спину, резко разворачивается на каблуках и с вызовом смотрит на Дома.        — Что тебе надо? — грубо гаркает он, тут же шагая назад, словно боясь, что Чонгук снова выйдет из-под контроля и использует на нём гляделки.        — Чимин, нам надо поговорить, — выдыхает он, хочет было дотронуться до него, но одёргивает себя. — Я… у меня «Синдром лебедя».        — Мне до этого какое дело? И что вообще за хрень? — сморщиваетя Пак, скрещивая руки на груди.        — Я до недавнего времени не нуждался в том, чтобы восполнять динамику. Так было с самого подросткового периода. Но случилось кое-что, что вынудило моего Дома проснуться.        Чимин вздёргивает бровь, ожидая продолжения.        — До того, как встретил тебя. Ты — мой лебедь. Когда мы с тобой были в сессии, я чувствовал, как между нами искрит контакт. Моя динамика проснулась, она восполнилась из-за тебя, чего никогда не случалось.        — Я тебя с этим поздравляю.        — Ты не понимаешь. Люди с этим синдромом могут восстанавливать силы только с одним партнёром, — выдыхает в надежде на понимание Чонгук. — Рядом с тобой я ощущаю, что мы связаны. Я могу играть лишь с тобой, слышишь?        — И что я должен сделать? — вздёргивает Чимин бровь снова. — Я тебе уже сказал, что не сплю ни с кем по второму разу.        — Я…        — Послушай, Чонгук. Я знаю, какая слава обо мне ходит, и ты, скорее всего, тоже. Это первая причина, по которой тебе стоит держаться от меня подальше. Я трахаюсь и устраиваю сессии направо и налево, мне плевать на партнёров, на их привязанность, на их блядские синдромы, уясни уже! — повышает голос он. — Я не собираюсь таскать за собой наивного щенка, который зависит от меня. Пей таблетки, мать твою, чтобы восстанавливать динамику, меня не трогай.        — Чимин, — хрипит Чон.        — Нет, слушай меня, — хватает его за грудки Саб, дрожа всем телом по непонятным причинам. — Я делаю это не просто так. Я не могу восполнять динамику, пойми уже. Я не могу! Я трахаюсь, чтобы, блять, прожить лишний месяц в мучениях и на лекарствах, для меня не существует решения проблемы, я всё время граничу с сабдропом. И мне нет дела до тебя и твоих проблем, поэтому отвали от меня, Чон Чонгук, не приближайся ко мне, ясно?        — Но ты сейчас чувствуешь себя лучше? — тихо и наивно спрашивает Чон, отчего Чимин хлопает глазами. — Сейчас стало проще дышать?..        — Не приближайся, — рычит почти Пак, отпихивая от себя Чонгука и сразу же разворачиваясь, чтобы уйти.        Чонгук же отчаянно смотрит ему вслед, прикусывая губу. Не может быть так, чтобы ему показалось — Чимин очнулся и восстановился после того, как контактировал с ним, его щёки зарделись румянцем, а глаза заблестели. Отчасти от злости, но в большей степени из-за игры, случившейся между ними, из-за срыва Дома. А вдруг у Чимина тоже есть этот проклятый «Синдром лебедя»? Вдруг он мучается так только потому, что прежде был без него — без Чона? И что будет, если он всё же примет его?..

* * *

       Чонгук, глядя на подтверждение того, что он относится к редкой категории людей, нуждающихся в удовлетворении динамики только со стороны одного партнёра, мнёт уголок бумаги в руках, не зная, стоит ли спрашивать у теонатолога — господина Хваина — о Чимине. Ведь это, наверное, неправильно, лезть в чужую жизнь, но как Чон может поступить иначе, теперь зная о том, что тот ему поведал?        — Скажите, Хваин-щи, — тихо начинает Чонгук, кладя результаты анализа на мутацию гена перед собой на стол врача, — если человек не способен пополнять динамику ни с кем, это может быть «Синдромом лебедя»?        Доктор удивлённо приподнимает седые густые брови и осматривает Чонгука.        — Подробнее, Чонгук-а?        Чон сглатывает мизерное количество слюны и опускает взгляд.        — Тот Саб, с которым пробудилась моя сущность Дома, он… он ведёт достаточно беспорядочный образ жизни. На днях, когда я с ним пытался поговорить, он выдал информацию о том, что с кем бы ни проводил сессии, его динамика попросту не в состоянии восстановиться. Что он постоянно в дефиците и пограничном состоянии сабдропа. Но… мне показалось, словно от моего присутствия ему стало легче, — с надеждой поднимает глаза он на доктора, а тот задумчиво почёсывает бороду.        — Это может быть синдром, однако без анализов мы выяснить точно не сможем, — вздыхает он, покачивая головой.        — Но может есть хоть какой-то способ? — отчаянно спрашивает Чонгук. — Вдруг я для него такой же единственный, как и он для меня? Он отрицает всё, не даёт приблизиться, я ведь чувствую эту связь между нами… — тише говорит Чон. — Я ощущаю, словно принимаю сигналы его тела, как чёртов радиоприёмник. И без него теперь мой прежний мир разрушился, в голове — помехи, как от сломанного телевизора, сознание превращается в какой-то… радиошторм.        Доктор Хваин мрачно посматривает на Чонгука и дёргает себя за кончик бороды, глубже погружаясь в раздумья. Он моргает, взгляд на несколько секунд становится стеклянным.        — Если вы проведёте ещё одну сессию… Скажи, Чонгук-а, когда ты закончил прошлую, как Саб себя чувствовал?        — Закончил? — моргает Чон, прикусив нижнюю губу.        — Чонгук, — вздёргивает брови доктор, — ты не завершил сессию с ним?        — Я… уснул… — убито проговаривает Дом, пока доктор ошарашенно глядит на него.        Есть один весомый и немаловажный фактор их взаимодействия между Сабом и Домом. Домы реже подвержены домдропу, в редких исключениях, если слишком сильно зависимы от своих Сабов, либо когда их динамика уже на нуле, а восполнить её не с кем. Сабмиссивы в этом плане гораздо более хрупкие. После каждой сесси Сабы нуждаются в правильном окончании игры — то бишь в уходе от своего Доминанта. Это обычное мероприятие, когда партнёр заботится о подчиняющемся человеке, убеждая его, что со всем он справился хорошо, что Дом ценит его и хвалит за старания. Но Чонгук, напившись и накачавшись впервые так сильно, вырубился, не закончив сессию. И при следующей встрече Чимин выглядел нервным и болезненным, как может припомнить. Чонгук накосячил. Очень сильно накосячил…        — Так, — похлопывает себя Хваин по коленям. — Значит, ты хотел своего Саба загнать в дроп. Шутка! — сразу поднимает примирительно руки он, когда глаза Чона панически округляются. — Итак, если… если вы снова умудритесь завязать сессию, и ты всё сделаешь правильно, в последствии чего Саб будет удовлетворён игрой и счастлив, тогда, быть может, твоя теория подтвердится. Но, Чонгук, никаких больше гляделок, слышишь меня? Это недопустимо. Тем более, по твоим словам я могу судить, что здоровье Саба оставляет желать лучшего, не играй с ним так грубо.        Чонгук сглатывает ставшую вязкой слюну и кивает. Доктор прав, Чонгук едва ли не загнал Чимина в сабдроп, учитывая его, получается, ослабленное состояние, не завершил игру между ними. И теперь должен исправить ситуацию, заодно проверив их совместимость. Только как? Чимин видеть его не хочет, Чонгуку кажется, что он просто набьёт ему рожу, если Чон попробует снова приблизиться.        Покинув кабинет Хваина и следом — здание больницы, Чонгук бредёт к остановке. Он судорожно размышляет по дороге к общежитию, пока поднимается на этаж их корпуса, прикидывает так быстро и активно, что кажется, будто можно услышать шелест шестерёнок в его разуме. Пока идея не щёлкает в висках оглушительно. Чонгук несётся к стенду при входе, где указаны имена и фамилии тех, кто живёт на их этаже, ищет своё сперва, где соседом является Юнги, а потом ещё одно, и от этого глаза его загораются ярче, пока пазлы в голове судорожно складываются.        Чон взлетает почти на этаж, распахивает со стуком дверь их с Юнги комнаты, а после отчаянным, бешеным взглядом глядит на друга, лежащего на кровати с пачкой чипсов и фильмом на ноутбуке.        — Твой взгляд не предвещает нихрена хорошего, — хрустит чипсами Мин, глядя на него расслабленно в ответ.        — Мне нужна твоя помощь.        — Ты на мне гляделки использовал, скотина, и теперь ждёшь, что я просто вот возьму и стану тебе помогать? — нахмуривается Юнги. Он до сих пор дуется на Чонгука, что тот потряс его сущность Саба внезапным невербальным приказом подчиниться.        — Да? — наивно и почти жалобно тянет Чонгук, на что Юнги закатывает глаза.        Он откладывает угощение, стряхивает с футболки крошки и воззряется на Чонгука.        — Познакомишь меня с тем Домом, как хочешь, ебись хоть боком, но с ним ты должен мне устроить встречу.        — С тем, который друг Чимина? — удивляется Чонгук. Юнги мелко кивает. — Ладно! В лепёшку разобьюсь после своего плана, только помоги!        Юнги растягивает губы и сощуривает хитро лисьи глаза, а после тянет гласные, произнося:        — Выкладывай, массовик-затейник.

* * *

       Всё общежитие стоит на ушах, даже Чимину становится интересно, что стряслось через два этажа от его одинокой комнаты. Соседа недавно исключили за прогулы и неаттестацию, так что Пак наслаждается единением с самим собой, ведь так гораздо комфортнее. Спускается на несколько пролётов, сразу же замечая толпу, собравшуюся возле чьей-то комнаты, отовсюду крики, ругань, визгливый голос престарелого коменданта. Девушки прикрывают рты ладонями, парни посмеиваются, о чём-то спорят, кажется, кто-то даже делает ставки. Драка? Очень интересно. Чимин, зажимая в зубах щётку для их чистки, ведь его отвлёк шум именно от приготовлений ко сну, протискивается через толпу и морщится, когда кто-то наступает ему на ногу. Два тела сплетаются в клубок, мутузят друг друга кулаками, периодически вскрикивая и матерясь, отчего Пак вздёргивает бровь. Пока… не узнаёт каштановые волны волос и круглые, сейчас на пятьдесят процентов подбитые глаза. Чонгук.        — Эй, — присвистывает Хосок, закидывая ему руку на плечо. — Он бешеный какой-то.        — Чонгук? — хмыкает Пак, пока одна из девчонок отшатывается, боясь, что и ей прилетит.        — Дружок его. Сначала ходит Чона чуть не облизывает, теперь дерётся.        — Говорят, они повздорили из-за того, что тот на нём гляделки использовал, — испуганно шепчет та самая девчонка, становясь поближе к Хосоку и Чимину, словно ища в них защиты. Типичное поведение Саба.        Чимин сощуривается, поглядывает на Хосока, ровно до того момента, как двое здоровых парней не растаскивают дерущихся. У Юнги — приятеля Чонгука — подбита бровь и кровит нос, Чону досталось даже больше — наливается фингал и рассечён лоб, а комендант принимается возмущённо орать им в уши.        — Двое придурков! Что вы устроили?!        — Я с ним жить не буду! — хрипит Юнги, снова словно порываясь навалять, судя по всему, бывшему другу и соседу. — Уберите его!        — Отселите меня от этого придурочного! — ревёт Чонгук, но взгляд его мимолётно касается Чимина, когда тот уже собирается ретироваться.        — Хватит орать, сейчас оба на улицу спать пойдёте.        — Да расселите вы их и дело с концом, — ржёт Хоби, всё ещё повисая на Чимине.        — Хорошо! — рявкает красный, как переспелый и грозящийся лопнуть помидор, комендант. — Где у меня свободное место… Чон, собирай манатки и на пятый этаж в пятьсот четвёртую.        И Чимин, и Хосок мгновенно каменеют. Друг виновато переводит взгляд на Пака, пока тот неестественно бледнеет — пятьсот четвёртая — номер его комнаты. Чимин фурией оборачивается на Чонгука, который смотрит куда угодно, только не на него. Этот засранец всё подстроил.        Чимин со злостью смотрит на стоящего на пороге Чонгука через полчаса, а тот буравит взглядом в ответ. На лице его запеклась кровь, взгляд серьёзный и сосредоточенный, а Пак едва ли сдерживается от того, чтобы не начать орать на него прямо сейчас.        — Ты специально это сделал, — хрипит Чимин, впиваясь пальцами в покрывало. Его раздражает чрезмерная настойчивость Чонгука, то, что он никак не желает отвалить от него со своими выдумками и приставаниями.        — Не понимаю, о чём ты, — отводит взгляд Чон, продвигаясь к соседней от Пака свободной кровати.        Чимин провожает его взглядом вместе со спортивной сумкой, глядит за тем, как Чонгук раскрывает аптечку, намереваясь обработать свои раны после драки. Его всё бесит. Состояние после стычки с Чоном мизерно улучшилось, в чём Саб никогда не признается, но с каждым днём ухудшается снова. Гневно дыша, Чимин гасит лампу на прикроватной тумбе и укладывается в постель, отворачиваясь молчаливо от нежданного и нежеланного соседа. Чонгук же копошится на фоне, словно старается вести себя потише, однако всё равно что-то роняет и шипит сам на себя. Чимин злится на него всё больше, и даже в сон погружается в состоянии злости.        Дремота обволакивает тело, Чимин кажется себе легче, чем есть на самом деле, он ослаблен. Ощущает тепло совсем рядом, тепло это похоже на защитный кокон, и Чимин, узнавая это обогревающее чувство, тянется к нему всем естеством. В этом мягком и податливом состоянии ему было хорошо, хочется снова оказаться внутри, свернувшись в комочек. Потому Пак бредёт к этому ощущению навстречу, впитываясь в это, скрываясь в нём. Он замирает, тело полностью расслабляется, и исчезает абсолютно всё.        А Чонгук, уже укладывающийся спать, застывает в шоке, когда Пак, не раскрывая глаз, вдруг поднимается с кровати. Он шатко бредёт к Чонгуку, пока не оказывается предельно близко к Дому, а после и вовсе опускается перед Чонгуком на колени. Чимин, не размыкая век, словно продолжает спать, подползает к нему, укладывает растрёпанную голову на бедро и застывает. Просто застывает, сидя на коленках, жмётся щекой и размеренно дышит. Лицо Пака кажется расслабленным и умиротворённым.        Чонгук, опешив, кладёт ладонь на его голову и позволяет так сидеть. Проходит не меньше часа, у него затекают спина и ноги, но Дом не шевелится, позволяя Сабу сидеть перед ним в покорной позе, пока Чимин, едва ли просыпаясь, поднимается и уходит в сторону своей кровати. Уваливается, укрывается и затихает, снова засыпая. А Чонгук с ошарашенным видом глядит ему в спину. Неужто, его теория и правда верна? Неужто сейчас Пак восполнял свои потребности Саба, настолько в них нуждаясь, но сильно сопротивляясь, что организм сам берёт необходимое от Доминанта даже во сне? Чонгук сглатывает, ложится на кровать, сомневаясь, что сон всё же явится к нему сегодня.

* * *

       Чимин из принципа отказывается с ним разговаривать. Он встаёт раньше, чем успевает проснуться Чонгук, а когда возвращается в комнату после пар, Чимина либо нет, либо он, нацепив наушники, занимается своими делами, обращая на Чона внимания столько же, сколько на противоположную стенку. Он игнорирует любой вопрос, который пытается ему задать Чон, не слушает, а если допекает — хлопает дверью и уходит в комнату Хосока, чтобы перекантоваться. Чонгук уже не может понять, как ему подобраться к непробиваемой стене Чимина, чтобы его, желательно, не расстреляли. Но вот только одно остаётся неизменным спустя неделю совместного проживания, пересекающегося с игнором: Чимин приходит к нему ночью.        В состоянии транса или полусна, Саб обязательно оказывается возле кровати Чонгука, чтобы опуститься рядом с ним на колени. Он сидит так не меньше получаса, прежде чем возвращается к себе. Чон при этом начинает замечать, что выглядит Чимин гораздо лучше, нежели тогда, когда они только начали пересекаться в университете, и это не может не беспокоить — значит, его теория подтвердилась, и Пак тоже нуждается в Чонгуке, пусть и продолжает его отталкивать и отрицать нужду в восполнении динамики. Пока он всё отрицает, невозможно притащить его на приём к врачу, чтобы во всём окончательно удостовериться. И скажи ему Чон — естественно, не поверит. Потому сегодня Чонгук решает пойти на очередную хитрость — он запускает на своём ноутбуке режим съёмки с веб-камеры, а сам делает вид, что ложится спать.        Чимин уже посапывает, отвернувшись к стенке, его плечи размеренно приподнимаются и опускаются от дыхания, а Чон застывает мышкой, лёжа и не шевелясь. Он едва ли не погружается несколько раз в дремоту, прежде чем слышит знакомый приближающийся шорох и шарканье слабых сонных шагов. Разворачивается, глядя на Чимина в полумраке комнаты. Тот даже почти глаз не раскрывает, застыв над койкой соседа. И всё ещё по-преженму невероятно красив, даже в красных клетчатых штанах от пижамы и старой рястянутой футболке. Чимин стоит, нависнув над Чонгуком, тяжело дышит через нос, а тот пялится без остановки. И снова это ощущение, словно организм Пака подаёт Чонгуку сигнал — он буквально слышит и ощущает эти волны, пронзающие тело насквозь, кровь становится вмиг горячее, разум — воспалённым. Чонгук толком не знает Чимина, но очень хочет узнать, потому что тяга к этому парню непреодолимая и тяжёлая, как свинцовый купол, придавливающий их обоих к земле.        — Чимин, — шёпотом зовёт Чон, но Пак, находясь явно где-то не здесь, вдруг дёргает его на себя, вынуждая спустить ноги с кровати.        Веб-камера на ноутбуке сверкает красным, записывая происходящее, пока Чонгук опускает ступни на прохладный пол. Шорты, в которых он ложился в кровать, немного задираются, а Чимин начинает уже привычным для одного из них движением опускаться на колени. Он выдыхает, судорожно, словно только сейчас начинает дышать, смеживает слегка приоткрытые веки окончательно и снова кладёт голову на бедро Чонгука. Его горячее дыхание касается чувствительной кожи на внутренней стороне, отчего по телу Чона струятся мурашки. Часто дышит, глядя за тем, как Чимин затихает на коленях, как тело его полностью расслабляется, и на пухлых губах проскальзывает нечто похожее на улыбку. Чонгук не видел его улыбки с той самой ночи, когда между ними всё случилось, оттого сердце вздрагивает.        Это не просто тяга, Пак нравится ему. Потому хочется сблизиться, попробовать забраться в шкуру, исследуя под той каждый миллиметр мяса, костей и души, хочется узнать, как всё случилось, что Чимин испытывает столько лет, мучаясь с динамикой, чем живёт и дышит, что любит, о чём мечтает. Хочется быть с ним рядом, быть кем-то значимым для Чимина, чем-то важным чтобы были их взаимоотношения, но пока встречается только с непробиваемой стеной.        Ладонь по привычке тянется к растрёпанной тёмной макушке, Пак почти льнёт к пальцам, позволяя гладить себя, ласкать кончики ушей. Он Саб — ему в первоочередных потребностях сверкает забота о нём и подчинение более сильному партнёру. Но Чимин сопротивляется. Интересно, он так и спит с другими? Ревностный червяк ворочается на дне грудной клетки, он ворчит недовольно и кусает за лёгкие, вынуждая Чона нахмуриться. Чимин, словно считывая его энергетику, судорожно и тревожно выдыхает. И тогда нечто внутри, гораздо более глубокое и древнее, сильное, вынуждая Чонгука шёпотом заговорить.        — Хороший мальчик. Послушный. Ты заслуживаешь поощрения.        Чимин, слабо приоткрывая глаза, ёрзает и горячно выдыхает. Трётся щекой сильнее, руки складывает на своих коленях и пальцы сжимает в кулаки, будто от нетерпения. Он ждёт, понимает Чон, ждёт похвалы и награды.        — Самый лучший Саб, — подрагивающими губами произносит Чонгук, массируя затылок Чимина и путая прядки меж собой, переходит касаниями на заднюю сторону шеи, чтобы размять мышцы. Чимин подслеповато моргает, всё ещё не просыпаясь, приоткрывает губы и выдыхает, тянется за прикосновениями. — Можно, прикоснись, — так же шёпотом курирует неопытный в этих делах Чон, позволяя Сабмиссиву приблизиться.        Пак протягивает пальцы, и Чонгук замечает на них кольца из серебра, а на запястье — красивый плетёный браслет. Чимин дотрагивается сперва до бёдер, границы ткани и кожи, ведёт подушечками, прежде чем дотронуться до его боков. Дом поощряет Саба, он разрешает ему дотрагиваться, позволяет обнимать. Чимин на деле крайне сильно нуждается в этом — в восстановлении внутреннего покоя и пополнении необходимой динамики, и Чонгук готов это давать из раза в раз, лишь бы тот чувствовал себя хорошо. Чимин же вдруг утыкается лицом в его живот, обхватив при этом пояс руками, и Чонгук мягко чешет кожу его головы, что-то уж совсем невразумительное мыча.        Тело Саба почти идёт импульсами, его глаза сомкнуты, губы приоткрыты, на лице можно прочесть выражение… блаженства. Чонгук лишь читал о таком. Чимин расслабляется полностью, он обмякает и держится только за счёт сцепленных за спиной Дома пальцев, вцепившихся в футболку. Увидеть впервые чёртов Сабспейс, которого достиг партнёр с его помощью — волнительно. Чонгук ощущает волны, которые зовёт сигналом, от Чимина, и понимает, что поспать сегодня вряд ли удастся — потому что трогать, а тем более отрывать от себя Саба во время сабспейса категорически нельзя. Задумывается — какова же будет реакция Пака на то, что происходит сейчас, на то, что записывается на веб-камеру с чётким намерением Чимину доказать — он нуждается в Чонгуке настолько же, насколько тот в нём.

* * *

       — Нет, я не… не верю, — хрипит Пак, отталкивая от себя ноутбук Чонгука. Стоило просто титанических усилий заставить его посмотреть видео, записанное прошлой ночью.        Чимин почти с ужасом глядит на экран, где он мирно сопит на коленях перед Чонгуком, а тот сонно и уставше почти всю ночь заботится о нём. Это — забота. Уход Дома за Сабом после сессии. И Чимин неоднократно такое видел, но никогда подобное на него не действовало, потому что он… ненормальный.        — Ты ведь чувствуешь себя лучше, Чимин, — тихо начинает тот, вызывая возмущённые всполохи в груди. — Уже чуть больше недели ты ходишь по ночам ко мне. Я нужен тебе, твоя динамика начинает восстанавливаться, значит, моя теория…        — Я тебе какой-то херов проект по биологии, чтобы строить относительно меня теории? — хрипит Чимин, скидывая ноутбук с колен. — Чонгук…        — Послушай меня. Хотя бы раз послушай, — встаёт, нависая над ним он, и душонка Чимина вздрагивает.        Он всеми фибрами ощущает, как аура Дома давит на голову. Шея тут же сгибается, дыхание сбивается, а сознание начинает пульсировать. Дом злится, Саб несносен и непослушен. Последует наказание. Чонгук, замечая реакцию, осекает себя, выравнивает дыхание и только после продолжает:        — Выслушай меня, пожалуйста.        Чимин глядит только в пол. Ему нехорошо от внутренних ощущений, словно он зависим от настроения Чонгука, словно его ошибки могут Дома разочаровать, а Чимин дико вдруг осознаёт, что хочет угодить. Как это полагается между партнёрами. Но ведь…        Появление в его жизни Чонгука начинает конретно смещать полюса, выпускает всех внутренних демонов, однако тот прав — Пак чувствует себя, если не хорошо, то хотя бы терпимо. Получается спать по ночам, боли не так часто мучают и нет нежданных приливов стресса из-за пустующего запаса динамики, которую невозможно пополнить. Всю жизнь он прозябал в этой боли, в нетерпимости, но вот уже неделю кажется, что всё не так хреново, как на первый взгляд.        — Твоя невозможность сессиями пополнять динамику объяснима «Синдромом лебедя», о котором я говорил, — становится строже, но в допустимом диапазоне восприятия голос Чонгука. — Ты можешь восстанавливаться, но как и я, лишь с одним человеком. Я… — Чон тянется к тумбочке и вытаскивает оттуда тонкую книжицу. — Почитай. Я оставил закладки. Здесь описаны похожие случаи, пусть и было их за всю историю довольно мало. Просто прочти и убедись в моих словах со стороны науки. Мы… созданы друг для друга. И не просто так встретились.        Чимин слабо поднимает голову и буравит Чонгука недовольным взглядом, но книжицу всё же берёт. Слов пока не находится, они просто буравят друг друга глазами, прежде чем Чонгук поднимается с места, хлопнув себя по коленям руками.        — Оставлю тебя пока, — тихо говорит он, покидая пределы комнаты и оставляя Чимина с эфемерным ощущением гнусной пустоты, снова давящей на виски.        Пак и не думал, что от его присутствия становится дышать проще. Неужели Чонгук прав, и Чимин в нём нуждается, неужели тот и правда является его спасением? От боли, от недомогания, от постоянного нахождения в дефиците? Противный голосок внутри подстёгивает, уверяет, что всё не может быть настолько просто, но разве недостаточно вытерпел он за всю жизнь? Не хватает всего времени, проведённого в больнице, кучи анализов, так ничего и не нашедших, проблем, болячек, выскакивающих на фоне шаткого здоровья вторичного? Не заслужил Чимин хотя бы раз в жизни такого простого решения проблемы, как чудом нашедшийся Дом, способный дать ему необходимое?        Он любит таких, как Чонгук. В силу противного и нетерпимого характера, Чимин нуждается в балансе и уравновешении. Ему нужен спокойный, уверенный в своих словах человек, который станет заботиться о таком проблемном Сабе, тот, кому нестрашно отдать ресурсы тела и психики ради него, чтобы пробить эту вечную стену из серого камня, которую Пак так старательно выстраивал долгие годы. Когда Чимин только увидел его в доме Тэхёна — парнишку, сразу видно, что не принадлежащего к обществу таких развязных гуляк, как Чимин, как только услышал его пьяный смех и блестящие круглые глаза в синей подсветке на тусовке, что-то внутри потянулось навстречу. Именно из-за этого «что-то» Пак потянул его в сторону чужой спальни.        Да, он никогда не признается, что сессия и секс с довольно неопытным Чонгуком ему понравились. Мало этого — запомнились. Он не хочет признаваться в своих слабостях, но Чонгук привлекателен, он добр и настойчив, он физически и ментально уравновешен — полная противоположность Чимину, и это так притягивает, кажется вот тем самым мягким и тёплым внутри бессознательности, что хочется укутаться с головой как в плед.        Чимин поджимает губы и выдыхает, глядя на оставленную для него книжку. Ведёт подушечками пальцев по корешку немного неверяще, потому что уставшая, измученная постоянной болью часть его души не может уверовать по-прежнему в нахождение решения для его трудностей. Однако всё равно раскрывает книгу на месте, где торчит слегка помятый тонкий цветастый стикер.        Проходит по меньшей мере часа два, а Чимин всё читает доступный материал о людях с патологией лебедя. Он во многом узнаёт симптомы, которые преследуют его, во многом видит то, что мучает не первый год, поджимает губы. Приходится несколько раз отвлекаться, погружаясь в свои мысли, ведь если… Если Чон прав, то они — решение проблем друг друга. И как только туполобые врачи раньше этого не обнаружили?.. Чимин, по словам Чонгука, пробудивший Доминанта, может удовлетворить его и только он подходит. Чонгук, будучи идеальным партнёром для Чимина, способен облегчить его состояние и выровнять не только динамику, но и здоровье. В книжице в качестве одного из примеров расписана похожая ситуация, лишь наоборот, именно о ней Пак сейчас и читает.        Женщина-Дом, которая ни с кем не способна удовлетворять потребности. И мужчина-Саб, до момента встречи с ней не чувствующий никаких позывов к сессии. Их совместимость была доказана посредством медицинских тестов, и Саб стал для неё спасением, потому что динамика перестала выходить из-под контроля, здоровье наладилось, и она даже смогла восстановить до этого почти уничтоженную репродуктивную функцию организма. О детях Чимин, честно признаться, даже не задумывался, однако сам факт практически чудотворного влияния поражает.        Он откладывает чтение, положив томик себе на грудь, а сам пялится в потолок. Переводит взгляд на пустующую кровать Чонгука и снова ощущает давящую пустоту вокруг. Успел привязаться? Не сказать, что после секса он воспылал чувствами к нему, однако может списать это на то, что постоянно чувствовал себя плохо. Но… быть может, стоит с Чоном хотя бы для начала поговорить? Не спесивить, не игнорировать. Этот парнишка многое сделал, чтобы приблизиться к нему, чтобы доказать свою правоту и свою нужду. А как у него обстоят дела? Не плохо ли ему из-за постоянных отказов Чимина или он умудряется восстанавливаться в эти короткие промежутки, когда Пак в полубреду сам к нему приходит? Чимин вздыхает, хватает телефон и быстро шарится по мессенджеру Какао. Ему требуется минут пятнадцать, чтобы отыскать профиль Чона в сети и написать единственное слово:        «Возвращайся».

* * *

       Когда Чонгук входит в их комнату, Чимин стоит возле стола. Нервно постукивает по книге, которую ему дал он, не смотрит на Чонгука, но видно, что о чём-то волнуется.        — Я прочитал, — прочистив горло, выдаёт уже менее агрессивно, чем обычно, но всё так же не глядит в сторону соседа.        — Хорошо, — кивает он, закрывая за собой дверь и не двигаясь больше.        — Если ты думаешь, что мы с тобой эти сраные лебеди, тогда какой твой следующий шаг должен быть, если бы я согласился с этим?        — Ну, — почёсывает Чон затылок. — Так далеко я не заглядывал ещё, однако предполагал, что сперва надо бы к врачу.        — Никаких врачей! — почти вскрикивает Чимин. Он на своём веку уже достаточно находился по клиникам и больницам, нет никакого желания больше приближаться к этим адским местам. — Я… не пойду к врачу.        — Хорошо, — спокойно кивает Чонгук. — Тогда выход только один: нам нужна сессия.        Чимин сощуривается опасно, почти гранича с агрессией, обводит расслабленные плечи Чонгука взглядом.        — И ты думаешь, что волшебные фонарики над нашими головами загорятся, а херувими с арфами пропоют, что ты мой истинный партнёр? — с издёвкой тянет Пак, скрещивая руки на груди.        Чонгук может понять его недоверие, он был чрезмерно настойчив в отношении Чимина, это по первой способно вызвать опасения. Потому прикидывает, заставляя все извилины моментально зашевелиться.        — Я вернусь к Юнги в комнату, — выдыхает он. — Ты не сможешь ко мне приходить и восстанавливаться, это докажет то, что я прав. Тебе станет хуже, ты сможешь убедиться в моей правоте.        Чимин сомнительно буравит его глазами. Он, видимо, не хочет расставаться с улучшениями в здоровье, но по-другому, как на практике, его, кажется, не убедить. Пак задумчиво постукивает пальцем по предплечью, утянутому в рукав кофты, кидает несколько взглядов на Чонгука, а после кивает:        — Хорошо. Так и сделаем. Собирай манатки.        — Надеюсь, это не очередной способ выставить меня прочь, — горько усмехается Чон.        — Да от тебя попробуй избавься, прилипала хренов, — фыркает Чимин, усаживаясь на кровать.        — То есть, — тихо начинает он, — если этот «эксперимент» убедит тебя, ты согласишься на сессию?        — Почему тебе так надо меня оттрахать? — взвивается Чимин. — Нет, я, конечно, понимаю, что у меня репутация шлюхи, но чтобы на такие ухищрения шли…        — Ты не шлюха, — доставая свою спортивную сумку из-под кровати, говорит Чонгук. — У тебя не было выхода. И это не из-за того, что я хочу с тобой переспать, Чимин.        Пак по-звериному смотрит на него, когда Чон выпрямляется и глядит в ответ. Они не двигаются.        — Ты мне нравишься. Правда нравишься. Хочешь, называй меня дебилом, но… да, ты понравился мне после того, как мы переспали. До тебя, вообще-то, у меня никого не было.        Чимин сглатывает, но ничего не отвечает.        — И на сессиях не обязателен секс, — пожимает плечом Дом, скидывая вещи из тумбочки. — Просто игра. Захочешь большего…        — Ты и не откажешься, — сощуривается опасно Пак.        — А кто бы отказался от близости человека, который ему в душу запал? — спокойно смотрит Чонгук на него, отчего Чимин ёрзает.        Он отворачивается, позволяя собрать соседу вещи и тихо выскользнуть из комнаты. Если Чон прав — они дойдут до полноценной сессии. С сексом или нет, но внутри Саба что-то вздрагивает. Вздрагивает предвкушающе и взволнованно, да только Чимин в себе это давит.

* * *

       Чонгук в своих предположениях оказывается прав: Чимину снова становится хуже уже через два дня. Он успел привыкнуть к тому, что состояние улучшилось, так что новое понижение всех показателей его тела вводит почти в апатию. Саб нервничает, словно лишился чего-то важного, он вновь не может нормально спать, потому что одиночество и четыре проклятых стены общажной комнаты давят на голову куполом из металла. Нехватка ощущается донельзя остро, и все конечности чешутся от нужды, чтобы Дом оказал ему свои знаки внимания. Чонгук же предусмотрительно не приближается, словно пытается проучить: на, посмотри, без меня ты не сможешь, я помогаю тебе себя чувствовать хорошо. И это нервирует только больше.        Он сидит с Хосоком в комнате, занимаясь проектом. Нервно подёргивает ногой, а сам не может напечатать даже строчку, хотя сдача уже через неделю.        — Мне казалось, тебе полегчало, — прикусывает друг кончик шариковой ручки, лёжа на кровати, где спал до этого Чон, и болтая ногами.        — Тебе казалось, — отвечает он, буравит глазами монитор и сильнее только нервничает.        Получается, что Чон помогает ему. Чонгук — Доминант, единственный, скорее всего, на целой планете, который подходит ему и может помочь жить нормальной жизнью, без боли, агрессии и нервов. Чимин до сих пор помнит это мягкое обволакивающее чувство, когда он был рядом. Тишину без писка в голове. Задумывается о том, что будет, если он всё же согласится на сессию.        Секс с Чоном был классным, он удовлетворил Чимина, довёл до пика, а после не завершил игру. Может, от этого и стало хуже, потому что Сабам тяжело без должного финиша, Чимину — особенно. Пак слепо смотрит сквозь экран ноутбука и нервно снова дёргает ногой. Внутренности зудят от желания пойти в комнату двумя этажами ниже, схватит Чонгука за шкирку и притащить обратно. Или же ползать перед ним на коленях, выслуживаясь и прося внимания, лишь бы согласился. Саб внутри просит склониться ко второму варианту, тогда ведь Дом будет им доволен, Дом похвалит и приласкает. Чимин хочет этого до зубовного скрежета. Нет смысла отрицать собственную суть, Чимин — любит подчиняться. Чонгук — доминировать. Они две половины одного целого, взаимосвязанные и незаменимые. Только рядом с Чимином Чонгук проявляет себя, как Дома, только с Чоном Пак может испытать закономерное и притягательное удовольствие.        Потому, захлопнув крышку своего ноута, Пак встаёт с кровати. Вспоминает о Хоби, который разглядывает беснующегося по углам друга, переводит на него взгляд.        — На сегодня мы закончим, ладно? У меня башка уже не варит.        Хо жмёт плечом и поднимается, собирая свои вещи, чтобы покинуть комнату, ведь к этому дали конкретный намёк. А Чимин мечется дальше, как только за его спиной закрывается дверь. Позвонить? Написать в Какао? Спуститься к комнате и реально выполнить своё желание поползать на коленках перед Чоном? Нервы натянуты, словно электропровода, все внутренности вибрируют, и пространство превращается в белый шум вокруг, где нет ничего. Чимин метается и не понимает, что ему делать.        Он, бросив взгляд на дверь, набрасывает на плечи толстовку, прежде чем выскочить. Хочет лично, смотря в глаза, опуститься перед ним, вымаливая сессию. Всё так, как и должно быть по природе. Потому не заметив, пролетает две лестничных клетки и вмиг оказывается перед дверью, где еще почти две недели назад дрались лучшие друзья. Скорее всего, чтобы добиться проживания Чона с ним. Пак застывает перед дверью в нерешительности, вдруг та распахивается, вынуждая его вздрогнуть. Сосед Чонгука, зажав чупа-чупс во рту, оглядывает Чимина с ног до головы, а после, сняв тапок, швыряет в Чона, который читает в наушниках.        — Эй, герой любовник, — зовёт он друга, после отходя, чтобы показать появившегося на пороге Чимина.        Чонгук удивлённо округляет рот, словно не ждал его появления, а сам выглядит немного уставшим и бледным. Значит, их разлука сказывается не только на Паке.        — Здесь — не трахаться, — тычет в воздухе пальцем в соседа Юнги, а после выходит из комнаты, глянув на Чимина косо.        — Ты… пришёл, — поднимается Чонгук с места и вытирает вмиг вспотевшие ладони о спортивные брюки. А Чимина внутренне уже потряхивает от его близости. Он понимает, о чём тот говорил: импульсами, ощутимыми лишь внутренне, их тела и разумы связаны между собой, подают друг другу сигналы.        Иначе как объяснить то, что Саб внутри воет и молит приблизиться к Чонгуку почти на карачках? Но Пак слишком гордый для этого, тем более, что сосед просил не устраивать вакханалию. Он быстрым шагом подходит к Чонгуку и хватает его за запястье мёртвой хваткой, чтобы мигом вытащить прочь из комнаты. Оба не замечают схоронившегося за углом Юнги, который только и ждал момента, когда двое свалят.        — Чимин…        Но Пак не отвечает, тащит Чона по лестницам, чтобы остановиться лишь у двери своей комнаты. И туда запихивает Дома, пока тот охреневше хлопает глазами. Игнорирует все его слова, достаёт ремень, бондаж и гибкую плётку, швыряя на покрывало своей кровати. Задумывается, но всё же, нахмурившись, туда же отправляет пачку презервативов и тюбик смазки. Так, на всякий случай. Чонгук смотрит на него, пока Чимин, застывше стоит, оглядывая добро, которое может пригодиться. А после, разворачивается и, не поднимая головы, приближается к Дому. Медленно, так что слышно щелчок суставов, опускается на колени, ладони устраивает на бёдрах внутренней стороной вверх. Грудь часто и беспорядочно вздымается, а Чонгук не двигается. Передумал? Ему надоели грубость и метания Чимина? Что? Что не так?        Пак осторожно поднимает голову, из-за чёлки смотря на Доминанта. Встречается со взглядом Чонгука, который только не жрёт его глазами, сверкающими и уже возбуждёнными. Оттого Чимин опускает резко голову обратно — он дал согласие на сессию, осталось дождаться благосклонности от Дома.        — Стоп-слово.        — У меня нет его, — выдыхает он, как было в их первый раз.        — Оно должно быть, — импульсы, подчинительные, дикие, проскакивают под кожей.        — Чонгук, — дрожащими губами выдаёт Пак. Тот недолго молчит.        — Издеваешься надо мной как можешь, — усмехается Чон, — выбрал стоп-словом моё имя.        Чимин сглатывает, но не отвечает. Плечи его неестественно напряжены, голова покорно опущена. Всё тело взвинчено, ждёт дальнейших ответных действий Доминанта. Чонгук словно бы тянет резину, желая поиздеваться со взаимностью — Чимин то и дело покусывает его, так теперь настаёт очередь Чона травить чужую душу. Но он ведь добрый, правда? Он так не поступит. Ежели только не захочет, чтобы Саб получил наказание за своеволие. Чонгук обводит щеку Чимина костяшками, и тот вздрагивает всем телом, желая, чтобы не заканчивалось. Выпрямляет спину, чтобы выглядеть выгоднее, устроивший руки на бёдрах и прогнувшийся в пояснице.        — Значит, ты убедился в моей правоте, — доносится сверху, — ты понял, что всё так и есть.        Чимин кивает, не услышав зелёного сигнала к тому, чтобы заговорить.        — Хорошо.        После этого ничего не меняется. Только слышится шорох, с которым Чонгук опускается на кровать, он тоже напряжён, тоже собран и немного смущён. Одно дело — творить непотребства по пьяни, другое — настоящая сессия на трезвую голову.        — Ползать, — отдаёт команду Чонгук, и Чимин почти с облегчением выдыхает. Не оттолкнул, не стал мучить, позволяет поиграть с ним. Пак встаёт на четвереньки и доверчиво бросает внимание на Чонгука. Взгляд того меняется из-за восполнения динамики, становится чуть более серьёзным и тёмным от нарастающего возбуждения.        Чимин же подползает к нему, широко с готовностью раздвинувшему ноги, присаживается на коленях, снова покорно опуская голову. Дышит через раз, ощущая эти проклятые волны, проходящие прямо сквозь кости и жилы, а сам едва ли удерживается от лишних движений.        — Раздевайся, — хрипнет с каждой новой командой голос Чонгука, а Чимин торопливо привстаёт, чтобы стянуть всякую одежду за ненадобностью. Он бросает взгляд на дверь, припоминая, а закрыл ли ту вообще. Но сознание слишком быстро затуманивается от близости Чонгука и того, какой эффект она оказывает на Чимина.        Чон наблюдает, чуть смежив веки, сощуривается, его грудная клетка то и дело вздрагивает.        — Хочешь прикоснуться? — заискивающе тянет Чонгук. Его эта ипостась меняет до неузнаваемости, и если в обыденности Чон довольно кроток и добр, то во время сессии становится совершенно другим человеком. Чимин кивает, ощущая, как холодок стелется по полу и вызывает на внутренней стороне бёдер мурашки.        Чонгук же разувается, скинув домашний шлёпок, прикасается кончиками пальцев на ноге к коленке Чимина, а тот послушно выгибается, лишь глаза устремляет в пол, но пространство для фантазии Чона доёт достаточно. Его окатывает возбуждением, член уже почти полностью встал, и бёдра дрожат от того, как Чонгук невесомо ведёт по коже, дразнясь.        — Ты устал быть измученным, да? — хрипит ещё ниже Дом, тембр становится всё более грудным, дыхание — прерывистым. — Что ты готов сделать ради того, чтобы я тебя похвалил? Ответь.        — Всё, что господин прикажет, — сипло шепчет Пак, ощущая, как ступня Чона оказывается всё ближе к паху, к дрожащему и каменеющему сильнее возбуждению, но желанного места так и не касается.        — Не слышу. Громче.        — Всё, что господин прикажет. Всё выполню.        Чонгук, чьи щёки принимаются алеть, хватает тюбик лубриканта, чтобы после покачать им перед лицом Саба. Чимин подставляет готово ладони, и смазка падает ему в руки.        — Порадуй меня, — улыбается уголками губ Чонгук, и нутро Чимина предвкушающе вздрагивает.        Он забывает обо всём: о том, что этот человек вызывает раздражение, о том, что он недосягаемый, что не спит ни с кем по второму разу. Чонгук во всём — исключение. Он приставучий, прилипчивый, упрямый. Но при этом немного наивный, крайне добрый и жалостливый. А ещё властный, когда это необходимо, игривый, неуступчивый. Чимину нравится, что столькое синхронизируется и смешивается в одном человеке. Чимину всё ещё нравятся смазливые парни с хорошим телом, особенно если они, откинувшись на стену спиной, наблюдают за тем, как Пак голый отползает прямо по полу и почти падает на спину, широко расставляя ноги.       Его Дом хочет, чтобы Чимин показал всю свою красоту и гибкость, и тот не смеет даже попробовать перечить. Он выливает на ладонь хорошую порцию силиконовой смазки и сперва обводит прикосновением изнывающий член.        — Стонать нельзя.       Пак тут же стискивает челюсти, буквально силой воли блокирует любые звуки, которые могут прорваться между пухлых губ. Он полулежит, обводя кулаком член по всей длине, дразнит и себя, и Чонгука, понимая, что кончать и расстраивать Дома ему нельзя. После пальцами, испачканными в вязкой жидкости спускается по мошонке к дрожащему, сжимающемуся анусу. Чимин уже сгорает от нетерпения, трясутся расставленные в сторону ноги, а дыхание кажется слишком неполноценным — того и гляди Саб задохнётся от наваливающихся эмоций. Потому что Дом смотрит на него, потому что по взгляду Дома понятно — он доволен. Чимин пыхтит, старается не стонать, когда в него проникает первый смазанный палец. Исчезает в анусе, чьи края приятно охватывают прямо возле костяшек. Чимин же размеренно двигает им, понемногу подготавливая для второго. Терпение буквально на исходе, Пак еле сдерживается, но всё же даёт Чонгуку насладиться зрелищем.       Лопатки царапает напольное покрытие, тело покрывается испариной, пока Пак вталкивает уже два пальца, растягивая себя как следует. Движениям вторит свободная рука, обхватившая член, но голос Чонгука его отрезвляет.        — Убери.        И Чимин снова с удовольствием подчиняется. Дом отдаёт команды, он доволен им — маленьким хрупким Сабом, готовым сделать всё, чтобы выслужиться. Чимин просовывает третий палец и сморщивает нос от ощущения растяжения. Добавляет смазки, чтобы всё хлюпало от каждого толчка, часто-часто дышит, стискивая зубы. Ему сознание пробивает импульсами тока, перед глазами — сетка помех, как при поломанном телевизоре или неисправном радио. Чёртов Чонгук со своими метафорами, но складывается реальное ощущение, что кроме них во всей вселенной не существует никого. Что они друг для друга — нечто в равной степени созидательное и разрушительное. Радиошторм в чистом виде, состоящий из сигналов и нейронных импульсов мозга, предвещающих бурю удовольствия, доверия и подчинения.        Чимин судорожно хватает ртом воздух, не прикасается к себе, только скребёт пальцами по полу, почти вырывает ногти от нетерпения, пока таранит свою задницу, сопровождая всё это хлюпаньем смазки, слышной, много вероятно, даже в коридоре. Согретый теплом лубрикант стекает по ягодицам и едва ли не скапливается в лужицу под ним, кажется, так и есть, потому что когда Пак приподнимается, стараясь втолкнуть в себя небольшие пальцы глубже, обратно опускается со влажным шлепком. Чимину уже нечем дышать, но Чонгук команду не отдаёт, лишь наблюдает широко распахнутыми глазами, едва дышит вообще. Брови сведены к переносице, ладонь лишь единожды ложится на пах, стискивая хорошо виднеющийся через домашние штаны бугор стоящего члена.        — Достаточно, — низко проговаривает он, — ты молодец.        И Чимин срывается на стоны и полувсхлипы, зажмуривается, вытаскивая из ануса пальцы, а за кончиками тех тянется нитками смазка. Он готов взорваться, хочется большего, но Чонгук тянет с играми. Конечно, Пак сам возмущался по поводу того, что тот хочет его трахнуть, однако, попав в ситуацию, где Дом доволен своим подчиняющимся, сдержаться уже не в силах.        — На колени.       Чимин, дрожа всем телом, всё же поднимается. Ползёт ближе к Чону, устраивается на коленях. И в отражении его тёмных, почти чёрных из-за огромных зрачков глаз видит собственное блядское отражение. Распухшие от укусов губы, осоловевший взгляд. Полностью нагое тело покрыто испариной, кое-где покраснело от трения и эмоций, живот и грудь беспорядочно вздрагивают от дыхания, а член топорщится и подрагивает от наплыва возбуждения.        — Господин похвалит? — сипло просит Чимин, уже не в состоянии вообще в принципе мыслить, не то что здраво.        — Хороший Саб, — поддевает Чонгук его подбородок пальцами. — Ты достал свои любимые игрушки? — Чимин коротко кивает. — Ты пользовался ими с кем-то? — ещё один кивок.        Чонгук, помрачнев, показывает собственнические замашки. Схватив приготовленное Чимином, с размаху швыряет в противоположную сторону.        — Мы не будем использовать то, что воняет другими Домами. Ты — только мой.        Чимин никогда бы не подумал, что ему понравится такой разговор. Что позвоночник будет прошибать током из-за разозлённого тона Чонгука, при свете дня милого и доброго, а сейчас сплошь состоящего из злости и собственнической ревности.        Чонгук, шумно выдыхает и хлопает себя по коленям. Чимин намёк понимает тут же и поднимается, текучий, словно вода, он плавно оказывается на чужих коленях животом, отставляя зад. Подрагивает от того, как его тело горячеет, как сердце тарабанит, а по нервным окончаниям искрит ток, восполняющий динамику. Блаженное чувство, прежде недоступное, но сейчас захлёстывающее с головой.        — Сколько ударов? — спрашивает Дом низко.        — Десять, — сипит Пак, зная о своём пределе.        — Одинадцать. Сдержишь крик на одинадцатом, будешь награждён.        Чимин покорно роняет голову и держит руки расслабленными в надежде, что такое понравится Чону. А после на его ягодицы обрушивается неожиданно тяжёлая ладонь. Кожа горит в местах соприкосновений, плоть пульсирует, а член предвкушающе вздрагивает.        — Считай в обратном порядке, Чимин.        И Пак, проглотив остатки слюны, подчиняется:        — Одинадцать.       Ещё шлепок, звонкий, он оглашает комнату, и Чимин слегка разводит ноги от ощущений. В голове — полнейший вакуум, внизу живота — пожар от возбуждения, а хлеще целуют огнём прикосновения Доминанта. Он часто дышит, член Чонгука упирается в рёбра Саба и соблазнительно приманивает внимание.        — Десять, — хрипит Пак. — Девять, — уже шепчет, потому что кричать ему нельзя, если сдержится — получит поощрение. — В-восемь.        Чонгук выдерживает между ударами неравномерные паузы, чтобы Чимин не успевал привыкнуть. Кожа на заднице Пака уже вся красная, горит адским пламенем, оттого в уголках глаз его скапливаются непролитые, блаженные слёзы.        — Пять, — выдыхает он, щёлкает пальцами, а после ощущает ласковые поглаживания по полыхающей коже и едва ли не мычит от того, что они делают больнее и приятнее вместе с тем.        — Четыре… — отсчитывает Чимин, невольно потираясь боком о стоящий член Дома, на что следующий шлепок становится сильнее, чем прежде. — Три.        Чонгук замирает. Осталось всего два удара, это испытание для Саба, выдержит ли, хочет ли ублажить своего Дома.        — Два, — почти хнычет Чимин, наслаждаясь чужой силой. Ему нравится то, как соприкасается ладонь с его ягодицами, как из раза в раз заставляет плоть саднить, щипать и гореть. — Один, — заканчивает он, ощущает, как Чонгук стискивает напоследок ягодицу, оттягивая и рассматривая растянутый и подготовленный анус с остывающей, высыхающей смазкой.        — Молодец, — тихо проговаривает он, опрокидывая Чимина на кровать и совсем не интересуясь тем, что тот испытывает.        Глаза Пака неистово горят, он сразу же принимает открытую позу, ждёт команду. Но Чонгук только дёргает шнурок на штанах, чтобы поскорее от тех избавиться. Стягивает через голову футболку и торопливо склоняется за смазкой. Они нетерпеливо возятся: Чонгук, надевая презерватив, Чимин, протягивая просяще руки в желании прикасаться.        — Можно, — велит Дом, и Саб, простонав, оглаживает его крепкий живот, чтобы подняться к дрожащей от дыхания груди.        Чонгук входит почти не церемонясь — Саб подготовился, растянул себя, потому размашисто заполняет его собой целиком.        — Господин поощрит? — сорванно, едва ли нечленораздельно мурлычет он, глядя на Чонгука.        — Проси, — коротко, низким и нетерпеливым голосом выдаёт Чонгук, подстёгивая Чимина ещё больше. Тот лишь берёт его за руку и прикладывает к своей шее.        В место сразу под челюстью, он сдавливает пальцы Чонгука на себе, молчаливо прося о нужном, и Дом сразу смекает. Член вторгается в него, вызывая всхлипывания и вскрики, которые тонут в горле, стоит Чонгуку его сдавить. Щёки Саба тут же краснеют, он возводит глаза к потолку, едва дыша от асфиксии, пока Чон жёстко двигает бёдрами, вталкивая в Чимина плоть.        Общажная койка поскрипывает, вздрагивает от того, как Чонгук, покачивая бёдрами, берёт его. Чимин издаёт лишь сдавленные звуки, но терпит, ему нравится ощущение нехватки воздуха, от которого мушки прыгают перед взором. Ещё рано для стоп-слова, однако Чон сам контролирует момент — отпускает слегка горло, позволяя Чимину схватить порцию воздуха, и в следующее мгновение жадно целует пухлые влажные от слюны губы. Чимин за Дома цепляется, царапается, обхватывая его и ногами, и руками от желания ощущать ближе. Это — не просто секс, их давление друг на друга смыкается вокруг тел токовыми разрядами, соединяется в неповторимую картину, связывает их в единую композицию.        Влажные толчки становятся всё беспорядочнее, стоны Чимина — отрывистыми и высокими, а звуки, издаваемые Чонгуком — низкими и глухими. Они переплетаются конечностями, путаются в простыне, дёргают её. Чимин чувствует, что если не кончит прямо сейчас — будет кричать от досады, но Чонгук другого мнения. Он то снова Саба придушивает, то отпускает на самой грани, не позволяя Паку достигнуть вершины удовольствия. Саб скулит, неразборчиво просит, умоляет, и Дом сдаётся — стискивая бёдра Чимина до синяков, втрахивает его в постель так, словно это их последний день на земле. Чимин охрипше вскрикивает и изгибается весь, пока Чонгук со сдавленным стоном кончает в презерватив. И они застывают, как в густой эпоксидной смоле маленькие пленные бабочки, навечно застывшие в этом мгновении. У Чимина — звёзды перед глазами, Чонгук же утыкается в его плечо не в силах пока прийти в себя.        Но на этот раз он знает — всё нужно делать правильно. Ему наплевать на себя, приоритет — его Саб. Чимин лежит на постели обмякши, недвижимо, всё ещё отходя от сессии и секса, он лишь мелко вздрагивает, когда тепло тела Чонгука исчезает с него. А тот же тащится к умывальнику в уборной блока, смачивает полотенце. Пак и не знал, что забота может быть такой приятной. От каждого касания Чона, с которым тот протирает вспотевшее, испачканное в смазке, слюне и сперме тело, Пак погружается в истому ещё глубже. Это вот то самое ощущение мягкости и тепла из его бессознательности, только перенёсшееся в реальность. И здесь оно ещё восхитительнее. Чимин мурлычет нечто благодарное Дому, смотрит через слипающиеся веки, а когда Чонгук заканчивает с протиранием, призывно тянет ладони.       — А говорил: без секса... — едва различимо доносится Чонгуку в ухо.        И Дом с удовольствием принимает его в объятия, кутает обнажённого в скомканный плед, даря ещё больше блаженства. Когда Саб заканчивает игру — он уязвим, он нуждается в заботе и покровительстве, в бережности, чтобы восстановить душевный баланс. И Чонгук даёт Чимину это. Кутает в тепло пледа и собственного тела, произнося:        — Ты умница. Я горжусь тем, как ты старался.        Чимин отчаянно вздрагивает, последний раз впивается пальцами в его голые плечи и… размякает. Расслабляется абсолютно всем телом, веки его с дрожащими ресницами смыкаются, а дыхание становится неглубоким и резким. Про это Чонгук тоже только читал, как и про дроп, но увидеть и ощутить всеми фибрами — другое совершенно. Даже единичный похожий случай от сонного блуждания Чимина — совсем не то. Знать, что твой Саб после правильного ухода падает в сабспейс — в самое приятное и самое ценное для подчиняющихся, в трепетное состояние абсолютного покоя и защиты, — за пределами понимания или характеристики. Чонгук сегодня сделал всё правльно. Он доказал Чимину их принадлежность друг другу, показал — он в состоянии удовлетворить его потребности, он быстро учится. Он позволил Сабу наконец погрузиться в долгожданное ощущение полного удовлетворения.        — Ты — всё ещё мой радиошторм. Рядом с тобой всё состоит из помех, — хрипит Чонгук, поглаживая Чимина по голове. — И мы всё сможем.        Чимин погранично слышит, но не воспринимает — его сознание перезагружается после сессии, он восстанавливается так, как не мог девять лет, так как, смог дать только Чонгук. И даже посиделки рядом с ним на коленях не сравнятся — это за гранью понимания даже учёных.

* * *

       Чимин стоит возле ворот в университет и затягивается в очередной раз. Мало ведь ему того, что на улице и так мороз, надо стоять и ждать битых двадцать минут, пока он придёт. С неба потихоньку падают снежинки, опускаются на его замёрзшие пальцы и тут же тают от тепла кожи. Прошёл уже целый месяц с тех пор, как они с Чонгуком провели первую полноценную сессию. Он никогда не думал, будто в жизни может так повезти, будто найдётся тот, кто сможет практически исцелить его. Но вот — чудеса случаются, даже если ты дерьмовый человек.        — Чимин! — машет издалека, поскальзываясь и выглядя совершенно нелепо в своей дутой ярко-жёлтой куртке, Чонгук. — Прости, — старается он быстрее подлететь, но скользит по замерзающей слякоти, — препод приколебался.        Пак ухмыляется, глядя на него и видя в зрачках собственное отражение. Там заметить вряд ли получится, однако цвет лица его стал гораздо приятнее и здоровее даже за этот короткий месяц, глаза блестят, губы — полные и яркие.        — Ты тут уже снеговик? — посмеивается Чон, нависая над ним и вдруг поправляя капюшон на голове, чтобы закрыть как можно больше пространства.        — Сосулька, скорее.        — Ты и так та ещё сосулька, — сдерживает хохот Чонгук, за что получает кулаком в бок от Саба и уже начинает хохотать в голос. Чимин тоже не в состоянии сдержаться, когда слышит этот звонкий смех — растягивает с удовольствием губы, показывая Чонгуку улыбку и глаза-полумесяцы. — Эй, у нас свидание, нельзя меня травмировать.        — Если не поторопимся, я тебе ухо откушу. Мы ждали этот фильм, вообще-то, — бубнит на него Пак, а сам прячет не сходящую с лица улыбку.        — Пойдём-пойдём, — посмеивается тот и протягивает руку.        Чимин смотрит лишь мгновение, прежде чем переплетает их пальцы, крепко сжимая.        — Я тут подумал… — покашляв, начинает он.        — О чём? Ты всё же хочешь ошейник? — вкрадчиво говорит Чонгук, на что Чимин строит такую мину, что в пору молоку киснуть. — Ладно, молчу.        — В больницу. Мы можем сходить к твоему этому теонатологу, — тихо говорит он. — Ну, чтобы точно узнать совместимость.        — Я и так её знаю, — пожимает плечом Дом, торопясь в сторону автобусной остановки и крепко держа Чимина за руку. — Мы можем сходить, но лишь для того, чтобы проверить твоё здоровье, и лишь потому, что ты правда этого хочешь.        Чимин со скромной благодарностью смотрит на Чонгука, а тот заботливо прячет их сцепленные руки в кармане.       Чимину нравятся смазливые парни с добрым сердцем, которые могут быть упрямыми до усрачки, и спасибо за их упорство. Те, кто носят дурацкие жёлтые куртки, ржут на половину улицы, а ещё могут быть исцеляющими личностями. Те, кто будут читать книжки по медицине, но не для себя, а для парня, который постоянно шлёт его в дальние дороги. Те, кто не сдаётся, добивается своего хитростью, смекалкой и упрямством. Те, кто считает их связь особенной, называет радиоволнами, а самого Чимина — радиоштормом, потому что всё от его присутствия в теле зашкаливает.       Чимину нравятся те, кто Чон Чонгук. Но тому об этом ещё рано знать. Пусть знает пока лишь снежинка, упавшая прямо на нос.