Unforgiven

Мирон уже давно ненавидит свою магию. Ненавидит то, что сидит в его душе, что бурлит в его венах, что дышит вместе с ним, как единый организм. Он презирает тот холод, который отдаёт то, что живёт в нём. Он не хочет называть "магией" ту сущность, что неприятно ощущается в сердце, руках, животе. Мирон считает, что магией стоит называть то, что приносит пользу и добро хоть кому-то. Но что принесли способности парня? Смерть. Боль. Он больше не хочет нести на себе вину, которую сам и возложил на себя. Момент, с которого Мирона стало тошнить от сущности внутри себя, произошёл очень давно. Но в памяти парня отпечатался чётко. Офелия тяжело заболела после того, как Мирону исполнилось два года. Мать мальчика поначалу чувствовала себя дурно, жалуясь на тошноту и озноб. Линусу показалось, что та беременна. Но женщина отрицала это. У неë не было желания связываться с кем-либо после Номики. Ужасный человек. К слову, Мирона она не винила в деяниях его кровного отца, поскольку понимала, что мальчик не имеет никакого отношения к этому. Мирон, будучи маленьким мальчиком, не до конца осознавал, что происходило с его матерью. Знал лишь, что она болеет. И что подходить близко к ней нельзя, по её наказу. Хоть и хотелось ему крепко-крепко обнять её. — Когда тебе будет грустно, обними деда за меня. — улыбаясь, говорила Офелия. За её словами последовал громкий кашель. Мальчик лишь кивал. Не хотел он возражать матери. Он думал, что мама знает лучше. Она же самим богам Олимпа помогала! Вместе с другими магами Афин! Она-то уж точно не сможет ошибиться в чём-либо! Правда, в своём здоровье, Офелия просчиталась. Шли дни, месяцы. Мирону исполнилось пять. А Офелии становились всё хуже и хуже. Были дни, когда она чувствовала себя более-менее хорошо. Но сейчас состояние заметно ухудшилось. Линусу даже смотреть не нужно было, чтобы понять это. Сердце женщины с каждым болезненным кашлем резко сжималось, отчего кашлять и даже дышать было больно. Мирон нередко просыпался от кашля матери посреди ночи. Он хотел ей хоть чем-то помочь, чтобы не видеть мучения Офелии. К концу осени женщина уже не могла терпеть свою болезнь. Терпеть собственные муки, отдалять от себя своих отца и сына. Было принято решение заморозить Офелию. Женщина не сопротивлялась. Она не в силах была говорить что-то против. Она понимала, что лучше так, чем умирать в муках, с вечным страхом в один из дней умереть. А Мирону ничего не сказали. В день заморозки мальчика оставили в доме, и строго-настрого запретили выходить, пока Линус не вернётся. Мирону очень было любопытно, куда же ушли дед и мама? Чтобы разузнать это, тот завернулся в тёплую ткань, так как снаружи был ветер. К двери Мирон даже подходить не стал. Он знал, что её заперли, а ключ унесли с собой. Поэтому, малец прикоснулся в окну рукой. Дерево начало покрываться инеем, которого мальчик совсем не чувствовал. Затем, приложив вторую руку, он направил как можно больше магии на дерево. Теперь, оно покрылось небольшой коркой льда. Мальчик знал, что даже под льдом дерево размокнет, станет жухлым. Взяв табуретку, которую Мирон заранее притащил, чтобы достать рукой до окна, он начал выбивать его. Крошки льда сразу посыпались на пол. А дерево прогнулись под ударами табуретки. Наконец, Мирон положил несчастный предмет на пол, встал на него, и опираясь руками об оконный проём, стал выбивать окно ногой. В какой-то момент, замёрзшее дерево оказалось на улице. Не теряя времени, мальчик вылез из окна и упал на землю. Дом был одноэтажным, поэтому Мирон не получил травм после падения. Он выбежал на передний двор, прикрывая голые плечи тканью. Мальчик не боялся чувства холода. Он боялся, что кому-то из двоих близких ему людей будет холодно. Мальчик заметил следы взрослых ног на снегу, перемешанном со слякотью. За ними последовали следы маленьких голых ножек, которые спешили и боялись опоздать. Малец даже не удосужился найти зимние валенки. Впрочем, это ему не помешало убежать из дома. Он уверенно наступал на следы. Будто чувствуя, что таким образом они приведут его куда надо. Следы оборвались на входе в погреб. Мирону туда не разрешали ходить. Мать боялась, что тот разобьёт что-то и поранится. Женщина всегда запирала погреб крепко-накрепко. Но сейчас, деревянная дверца растерянно витала при больших порывах воздуха. Мальчик уже хотел закрыть погреб, как вдруг почувствовал что-то знакомое. Будто второй такой же Мирон находился там. Малец ни минуты не теряя, стал спускаться в погреб. Он стал замечать свет, что исходил оттуда. На ступеньках, по которым мальчик спускался, виднелись следы от грязного снега. Здесь редко бывает чистый снег без грязи. Ступив на прохладную землю обледенелыми ножками, мальчик поднял голову, и тут же замер. Здесь был его дед. Он стоял спиной к внуку, закрывая обзор на что-то, что как раз таки и отдавало свет в погребе. Мальчик стоял, не зная, куда себя деть. Линус мог запросто услышать его даже еле слышные шаги. Потеря зрения заметно улучшило его слух. Но это никак не радовало. — Чего ты застыл? Мирон рвано вздохнул. Он сам не знал, облегчило ли ситуацию то, что дед его услышал, или нет. Хотя, тот наверняка давно услышал, как его внук выбивает ледяное окно. Мальчик больше не скрывался. Он, выровнив спину, подошёл к деду. Выглянув из его спины, сердце тут же стало ударяться об рёбра. От ужаса он ахнул, запнулся в ногах, отчего упал на холодную землю. Офелия лежала на трёх связанных между собой досках. Её лицо было умиротворенным, но это не облегчало её вид. Кожа была бледнее молока, даже виднелись на руках сероватые пятна. Вероятно, она сильно волновалась. Её белокурые волосы было слегка растрепанными, и они были не бледнее, чем кожа. Губы, ногти на ногах и руках приобрели синий оттенок. От худого из-за болезни тела исходил холодные клубки пара. Она заморозила себя. По щекам мальчика потекли слëзы. То ли тëплые, то ли холодные. Он их не чувствовал. Чувствовал лишь адскую боль в душе, которая терзала затупленными толстыми когтями сердце мага. Кровь будто бы заледенела в жилах, как... — Мама... Он боялся подойти к ней. Хоть и очень хотелось. Хотелось крепко-крепко обнять её и не отпускать. Хотелось, чтобы её замороженный вид исчез, чтобы она открыла глаза и также обняла сына. Хотелось, чтобы всё это оказалось сном. Линусу также было тяжко на душе. Он также не хотел замораживать собственную дочь. Офелия знала это, поэтому сделала всё собственными руками. Линус лишь слышал, как Офелия уходит отсюда. Из погреба, из дома, из Афин. — Почему ты ничего не сделал?! — раздался крик Мирона сзади. Он искренне не понимал, чего ждал его дедушка, находясь рядом с его матерью. Наверняка, она теперь знает, что значит "холод, пронизывающий до костей". — Она не хотела умирать в мучениях. Она хотела защитить нас от себя, Мирон. Линусу эти слова давались с трудом. Ему тоже будет очень сильно не хватать Офелии. Мирон быстро поднялся на ноги, и чуть ли не спотыкаясь, выбежал из погреба, а затем и вовсе из двора. Он презирал всех. Дедушку, за то, что тот не остановил маму. Маму, за то, что бросила сына, ничего не сказав ему. Себя, за то, что не смог побыть с ней последние секунды её жизни. — Я тебя понимаю. И Офелию с Линусом тоже. — длинноволосая девица, проговорив это, откусила яблоко. Мирону сейчас шестнадцать. С Хитси, богиней звёзд, он знаком уже три года. Вообще, она предпочитает называть себя богиней. Полу-богиня для неё читается якобы "долго и не так величественно и устрашающе". Хотя, кого она собралась пугать таким званием? — Потом, дедушка сказал, что её отправили в горы, чтобы болезнь точно не распространилась. — сказал парень, перетирая в пальцах траву. — Оказалось, она болела лейкоэмой. Хитси кивнула. Она видела, что Мирон понимал всю ситуацию. Он больше не презирал никого, кроме себя. После заморозки Офелии, маг стал редко пользоваться своей магией. Он ненавидел лёд. Особенно свой. В раннем возрасте парень не выходил зимой из дома. И дедушку не желал выпускать. Сейчас он проще относится к зиме. Он уже давно понял, что виноват не холод, а болезнь. Но свою магию он продолжал не любить. Как и себя. И сколько раз бы ему не твердили дедушка, Хитси. Он не простит себя.