Про ритуалы, артефакты и важные истории

Это единственное воспоминание из детства. Он помнит ее ладони — ледяные и сильные, уверенные, она легко подняла его, усаживая на сгиб руки, и улыбнулась блеклой, усталой улыбкой, когда он вздрогнул от пронзившего тело мороза. Она в ответ посмотрела серьезно, прищурила серые глаза: - Меня не хватит надолго, но я постараюсь дать тебе все, что смогу. Твое имя Кейя, верно? Зови меня Розалина. Он мог только кивать и смотреть то на нее — статную даму с роскошными длинными белыми, словно узкая полоска рассветного неба среди тьмы ночи на Востоке, волосами, то на отца, на лице которого были эмоции, названия которым он в то время еще не мог знать. Розалина действительно дала ему все, что смогла, и даже намного больше. И, как и обещала, умерла вскоре после того, как ему исполнилось двадцать два. *** Артефакты удивительны. Всегда были и всегда будут — защитные и дарящие лечение, помогающие стать сильнее физически или приумножить элементальную магию, созданные под что-то конкретное или подходящее многим задачам сразу. В руках обычных, лишенных всяческих сил и воли людей — дорогие игрушки. Взятые в бой любимцами судьбы и магии — еще одна часть доспехов, дарящая столь необходимую помощь. Каждый набор артефактов появился так или иначе, созданный чьими-то кропотливыми руками, случаем или древними знаниями. Ценности, способные пролежать в подземельях, уснув под слоем пыли и паутины, долгие столетья, чтобы затем вновь быть найденными и продолжить исправно служить на благо или во вред. Цветок, перо, часы, кубок и корона. Всегда ровно пять, именно эта форма, пусть и с разнообразными допущениями в дизайне и возможностях. Более мощные, с сильными камнями и вплетенной в металл магией, или успевшие стать чем-то повседневным, как снаряжение Искателей приключений, “Четырехлистный набор”, который способен сделать любой, кому повезло найти заветный клевер, хранящиеся в каждой церкви и храме наборы Целителей, "Маленькое чудо", что часто живет среди древних семей, передаваемый наследникам из поколения в поколение. Любимый артефакт Кейи — бумажная закладка с сухим цветком из набора "Ученого" — первый подарок матушки, в котором он действительно смог почувствовать магию, а затем и повторить самостоятельно. Предназначен для восстановления элементальной энергии, но если использовать по прямому назначению — как закладку — всегда помогает лучше запомнить прочитанный материал, сохраняет книгу от повреждений и спасает от головных болей при переутомлении. В подобных слабых, практически бытовых наборах артефактов есть свое тихое, но ясное для Кейи очарование. Возможно, оттого, что за историей каждого набора стоит случай, удачное стечение обстоятельств, и даже самая обычная домохозяйка, любопытный подросток или умудренный опытом старик может создать их, не прилагая особенных сил или умений. А возможно, потому что для создания подходят вещи, служащие в обиходе. Для бумажной закладки Ученого не нужно собирать редкие цветы в глухом лесу под светом полной луны — подойдет обычная ромашка, растущая у крыльца, тонкий лист бумаги без надписей, белая хлопковая нить и первый попавшийся фолиант о волшебстве или заклинаниях. А если подобного нет под рукой, любая старая, добрая книга, созданная с любовью. Процесс прост, если знать последовательность: засушить цветок меж страниц, собрав во время цветения сухим и чистым, не в дождь, выждать месяц, не тревожа, приклеить на рисовый клей к бумажной закладке, повязать нить, а потом просто попросить служить верой и правдой. Вот и все. И это действительно сработает. Если рассматривать набор артефактов как составляющую часть человеческого тела, они всегда будут умелыми пальцами, зорким взором или длинными ногами. В элементах одежды — теплым плащом в дождливую погоду, наплечниками доспехов, шипами в подошве ботинок на гололеде. Что-то, без чего человек проживет и так, но с ними — проще и легче, особенно если удача улыбнется и артефакты будут созданы из правильных, мощных материалов с соблюдением всех условий. Сильные легендарные наборы тоже по-своему очаровательны. За каждым из них стоит своя тяжелая, зачастую печальная история, легендой вплетенная в листья цветков — перья пожертвуют птицы, кубки сохранят в себе остатки старинного вина. Внутри часов вместо песка будут спать зелья или иные материалы, а короны будут именно тем, в честь чего и были названы. Древние реликвии чьих-то сверкающих побед. Найти подобные артефакты можно только в старых заброшенных храмах, отвоевать у бездны, выкупить за огромные деньги, получить по наследству. Или, что совсем неслыханно, создать самостоятельно, как однажды поступила его дорогая матушка, попросту живя рядом с этими вещами бок о бок всю свою долгую жизнь, меняя, теряя, продавая и покупая новые. Года шли, сменяясь столетиями, и вот так, постепенно, со временем, впитавшие ее дикую огненную магию вещи превратились в набор артефактов, имя которого всегда заставлет Кейю поджимать губы и прикрывать глаза, замолкая. Горящая алая ведьма. Для других — доживающая свой век ледяная дива, жесткая и беспринципная, могущественная в своем ставшим легендарным вечном бое с монстрами, тлеющая, сжигающая сама себя день ото дня. Для него — первый по-настоящему родной человек, приютивший в чужой, незнакомой стране, научившая всему, давшая дом, подарившая крошечные остатки своей человечности, наставница и матушка. Даже обратившись в пепел, она продолжает вдохновлять и направлять его, сумеречно улыбаясь с редких картин, спящих в библиотеке, витиеватым почерком указывая верный путь на страницах справочников, скрипом половиц приводя к нужным шкатулкам с ингредиентами, ломая перо, когда он пишет не то и не так. Старинный дом, построенный с три столетия назад, впитал столько ее памяти и характера, что Кейя уверен — оконные рамы вечно стремятся прищемить Дилюку пальцы, а дверь вечно зажевывает полы сюртука вовсе неспроста. Магия тут тоже не при чем, просто упрямая матушка продолжает присматривать за ним, до самых последних дней пребывая в ворчливом молчаливом неодобрении выбора сердечного спутника на всю жизнь. Но тут уже Кейя принципиально непреклонен. К тому же — кто бы говорил. Над ущельем Дадаупа по-прежнему стоят запах горестной, печальной гари. Рустан тоже был из Мондштадта. *** Конец весны всегда ощущается словно окончание очередного жизненного этапа. Живя на два дома и две страны, жаркие летние месяцы проводя на винокурне в Мондштадте, а с наступлением осени перебираясь в Снежную, Кейя и не замечает, как течет сквозь пальцы холодное морозное время. В Мондштадте дом Дилюка. Старинная винокурня, пропахшая виноградом и чернилами, солнечным светом, теплом из очагов. Тихое хихиканье служанок здесь глушится тяжелыми, роскошными шторами на окнах, а воздух так сладок, что никогда не получается дышать полной грудью. Страна свободы, звонкими песнями выковавшая из Дилюка крепкого воина, сковавшая долгом и обязательствами так сильно, что, разбиваясь, эти оковы всегда снимаются вместе с кожей, успев врасти слишком глубоко за долгие годы. Будь воля Кейи, он бы вечно жил среди снегов, свободный, словно вьюга в бесконечных полях, но его сердечный выбор все еще считает это место домом, и приходится мириться с временными неудобствами. К тому же вино здесь действительно отменное, такого нет больше ни в одной из стран огромного Тейвата. Снежная — ледяная колыбель Кейи, старинный дом на опушке у черного леса, страна, подобная чаще, в которой нужно кричать очень громко для того, чтобы быть услышанным и найденным. Один из главных секретов, зная который Кейя живет, невидимый для мира, прорастая все глубже, словно Крио орхидея. Давным-давно отец привел его именно сюда, потому что знал, что в Заполярном служат люди Каенриаха. Но они, и умелые воины, и мудрые руководители, не смогли и не пожелали тратить на него свое время. И Розалина забрала его к себе, воспитала, как смогла, вместо сказок рассказывая то, что видела на своем длинном веку, вместо общетейватского обучив вначале латыни, а уже затем — и всему остальному. В вечных заботах о выполнении приказов своего архонта она никогда ничего не ждала и не просила от Кейи, появляясь все реже и реже, пока он рос и зрел посаженным в землю диковинным семечком, согретым под нетающими снегами. Еще одна снежинка среди миллионов других, еще один кусок льда в крошеве океана на побережье. В двадцать один он, как и всегда, вышел на длительную прогулку, прихватив с собой свой молодой, непокорный Глаз Бога, мешок для сбора всего интересного, что попадется на пути, попрощавшись с привычной тишиной пустого дома. Спустя несколько дней в одной из пещер, где ледяные кристаллы хранили в себе свет давно потухших звезд, он нашел нечто раненное, зубастое и шипящее, сверкнувшее из темноты глазами цвета философского камня. Пахло кровью и усталостью. Слишком привычно, чтобы оставить все так, как есть. Поэтому он выпутал существо из силков и забрал с собой. Так в его жизнь пришел Дилюк. Кейю всегда завораживает одинаковость их судеб, похожих, словно зеркальные отражения — их обоих взяли под свое крыло чужие люди, воспитали, как своих собственных детей, чтобы затем покинуть слишком рано. Снежная, пусть и косвенно, забрала слишком строгого отца Дилюка. Розалина уже давно умерла в Мондштадте, полюбив раз и навсегда. Инадзума просто помогла ее телу сгореть окончательно. Он до последнего не верил в то, что у них с Дилюком все получится. Редкая, безликая переписка, которую начал Дилюк из чувства высокопарного долга перед тем, кто спас его жизнь. Витиеватые, обжигающие пальцы вопросы в попытках узнать что-то еще о Фатуи, прощупать почву, проверить искренность. Встречи на островах Ли Юэ, где молчаливые камни не могли рассказать другим о том, кто они и откуда пришли, удивленно поджатые тонкие губы матери, когда она наконец заметила чужой тулуп на крючке у входа и расспросила тени о госте. Еще одно кровоточащее, пылающее сердце, стремящееся к разрушению. Старые знакомые — пиро артефакты, которые Кейя тщательно очищал от ржавчины, восстанавливал, покореженные, поплавленные, сам еще не решив для себя — для того, чтобы спасти Дилюка, или для того, чтобы сберечь свое собственное сердце. Сложно понимать чувства в реальности, изучая жизнь по книгам и редким встречам с местными жителями, что забредали в его чащу за лекарственными зельями и помощью ведьм только в самых безнадежных случаях. Минуло несколько лет, и Дилюк спас себя сам. Сгорел и возродился, изменил взгляды на жизнь и цели, а потом приехал жить насовсем, все такой же порывисто-огненный, ядовито-опасный, кроваво-красный, упрямый, непреклонный, и Кейя, как бы банально это не звучало, растаял окончательно. И, как более рассудительный из них двоих, предложил альтернативу — по полгода там, куда зовет душа, но главное — вместе. Дилюк тогда подхватил его на руки и закружил, словно Кейя весил не более куска пирога с яблоками, и это чувство — замирающего от радости сердца в груди, теплого огня в этих драгоценных глазах — привычно подсказало Кейе, что все происходит правильно. В книгах это называли любовью. *** Впрочем, даже спустя уже четыре года процесс сбора вещей все равно нагоняет на Кейю тоску. Дилюк уехал неделю назад — этой весной теплые ветра проснулись раньше, виноградник отплакал, и появились первые почки, а Кейя завяз в ворохе незаконченных дел, невыполненных обещаний и собственной меланхолии. Понимание того, что чем раньше он со всем закончит и запряжет карету, тем быстрее они с Дилюком вновь встретятся, вплавляясь друг в друга, словно фитиль в свечу — так раскаленная сталь стекает в каменную форму, заполняя пустое пространство, так замыкаются в пентаграммах круги, перемежаясь с символами, так луна встречается с солнцем спустя час после рассвета — вовсе не помогает. Старый дом держится за него крепко, привыкший, доверчивый, с сотней замков и тысячей коробок, ящиков, мешочков, полочек, шкафчиков, книг, склянок с зельями, и оставлять его каждый раз — словно выходить наружу без повязки на глазу и мела в кармане. Но так — правильно, так — нужно, поэтому Кейя понемножку, медленно и сонно, каждый день завершает одно дело за другим и готовит чемоданы в дорогу. Ингредиенты и книги каждый раз приходится брать с собой и привозить обратно. Слишком ценные, чтобы оставить на одном месте и забыть на полгода, да и неизвестно, что и когда может пригодиться в работе. Это Дилюк, как всегда, ткнул пальцем в небо и попал в самую яркую звезду. Его сердечное призвание — кузнечное дело, то, отчего рыжие кудри вьются на беспокойной макушке довольными кольцами, а агаты в глазах сверкают ярким, живым огнем. Кейя, давным-давно выбравший артефакты, отдал это умение своему сердцу отчасти потому, что действительно был заинтересован, а отчасти из-за завораживающей зависимости. Выкованные мечи, стрелы и копья откликались на зов элементов только после того, как оружие становилось волшебным. Артефакты же, в свою очередь, служили дольше и преданнее, выкованные из металла. Идеальное, пленительное единение. Как он мог отказаться? За эту зиму он успел заколдовать пять коробок с наконечниками, десяток луковых основ, тридцать три одноручных меча и пятнадцать копий. Двуручники оставил напоследок — они были самыми сложными, много металла — много забот, а ему, как и всегда, хотелось все сделать идеально. Что ж, колдовать ему в одиночестве, а потом бережно укутывать каждое орудие отдельно и громыхать потом тяжелой телегой по всем бесконечным дорогам до Мондштадта. Знал бы — поторопился. На подготовку ритуала ушел весь вчерашний день, ночь проходит в суматошной ходьбе между шкафами, в тихих беседах со старыми, вредными фолиантами, которые каждый раз прирастают к полкам, не желая просыпаться и уезжать, затем пришел черед трав и ягод, до различных камней руки так и не дошли. Кейя, в отличии от Дилюка, все же больше человек, чем нечто иное, и нет-нет да устанет так сильно, что начинает терять время на сон и отдых. Одному, в большой теплой постели, устланной мехами, теперь быть непривычно и тревожно. Дилюк всегда ложится рядом, охраняя сон, и Кейя давно смирился с тем, что вот так — под теплым от пиро боком, с тяжелой рукой, перебирающей его волосы — спит самым крепким сном и никогда не видит кошмаров. Нужно поторапливаться. Многочисленные и драгоценные ингредиенты — по чемоданам, оставить только самое важное, недоделанные артефакты — следом, будет думать дальше там, в своей маленькой лаборатории на винокурне. Это здесь, дома, у него всегда под рукой огромная библиотека, подвал с алхимическими верстаками, несколько больших темных комнат, приспособленных под склады, шкаф с особым чайным сервизом и зеркало из серебра во всю стену. На винокурне удается поработать лишь слегка, поэтому большую часть лета Кейя просто читает книги да бродит по округе, пополняя запасы. Земли ветра немного пообвыклись к нему и перестали прятать свои драгоценности слишком тщательно. Лето — время Дилюка, который перестроил часть винокурни под одну большую кузницу, сложив своими руками печь, поставив точильные камни, свалив по углам разной руды и ощетинив стеллажи основами под мечи. Кейя тоже там — касаниями тонких пальцев по чертежам новых артефактов, охранные знаки, вычерченные на кирпичах печи и бесконечные камни, что Дилюк так любовно заковывает в металл. Тоже есть чем заняться. Все в порядке. — Нет мне покоя без алого пламени, — вздыхает Кейя, по пути к выходу оглаживая перила большой лестницы на первый этаж. Древесина преданно льнет под ладони, тишина понимающе вздыхает, по ногам скользит сквозняк, успокаивая. Для того, чтобы приучить новорожденный металл к магии, нужен ритуал. Сложный, долгий и очень кропотливый — если ведьма не хочет иссохнуть от потери такого огромного количества силы. Предназначенный для одного меча, но возьмешься заклинать все — изволь сотворить отдельное заклинание для каждого. Вплести магию в руду, познакомить с элементами, рассказать о будущей миссии в чужих руках. Простой и быстрый, всего на одну ночь — если сделать это так, как учила его матушка. Это древняя, кровавая магия, которая не прощает ошибок и всегда забирает взамен что-то важное, равноценное отданной милости. И Кейя слишком скучает по своему алому рыцарю для того, чтобы ждать. А значит, пора в лес. Искать жертву. *** В отличие от иссушающего жара, которым совсем скоро его встретит Мондштадт, весна в Снежной едва ощутима — снежные шапки устало опадают, серея и прижимаясь к земле, тут и там появляются проталины, обнажая рыхлую, свежую землю, а столетние мудрые ели предвкушающе пушат иголки. Даже сейчас, перед рассветом, лес полон самых разных звуков: просыпаются первые перелетные птицы, тут и там глухо ухает снег, падая с раскидистых еловых лап на землю, звенит капель, дробный стук копыт оголодавших за зиму оленей стучит, словно скучающее, объятое любовью сердце внутри грудной клетки. Кейя, знающий в этом лесу каждый пень и все дороги, бредет меж сугробов, цоканьем отгоняя от себя любопытных белок, и зорко всматривается обоими глазами в пространство, используя элементальное зрение. Обычный человек не заметит ничего интересного — все будет серым, спящим и спокойным, но Кейя умел все это еще до получения своего Глаза Бога, поэтому видит едва заметную дорожку из голубоватых следов, ведущую к ближайшему озеру. Так лес говорит с ним без слов, и все, что нужно делать — следовать зову, позволить ему вести себя, показать то, что должно. И он сам, и его матушка раньше — единственные люди в этой чаще, и с лесом за эти долгие годы у них завязалась крепкая доверительная дружба. Помогать друг другу давно вошло в привычку. Подобное часто встречается в Тейвате здесь и там. Проклятые места, в которых произошло слишком многое. Земля, сколько бы ни прошло времени, все равно помнит, как помнят и деревья, травы, камни, ущелья и равнины, и даже самый сильный ветер не способен развеять память из пространства так, как он иногда хитро ворует его из людских разумов. Руины Старого города, Склон Уван, Соленые земли, Драконий Хребет, Лес Мойтиимы, Стальные Дюны, Элинас, Побережье Надзути — Кейя был в каждом из этих мест в юности, путешествуя вместе с матушкой, собирая истории и ингредиенты, осколки прошлого, несущие свои тайны, и учась на чужих горьких ошибках. В их лесу подобное место — идеально круглое озеро, в котором, по легендам, однажды утонул, спасая свою сестру, отважный юноша, провалившись под лед. Никто не нашел его, кроме лунного света, вслед пришла крио-стихия, и Царица обрела еще одного сильного союзника, служившего ей верой и правдой долгое время. И пусть это случилось давным-давно, когда людей было больше, а мороз сильнее, успело пройти и забыться, лес и озеро все еще помнят. И разговаривают с теми, кто готов слушать. Часто это добрый совет или просьба о помощи, поэтому Кейя и откликается сегодня именно этому месту. В лесу иногда происходит что-то плохое, нарушающее порядок. Зверь, сущность или человек, забывшие законы, как нельзя лучше подойдут для жертвы, так Кейя сможет помочь и себе, и месту, в котором он вырос. Озеро ждет его — спящее, круглое, снег укрывает подтаявший лед чистой, нетронутой следами животных пеленой, здесь не поют птицы и не гуляет эхо. Теперь, обладая крио элементом, он может даже не мочить ноги в размякшей жиже — достаточно подморозить под ногами, обновляя лед, и можно аккуратно пройти в самый центр, лечь, словно на мягкую перину, раскинув руки, и прикрыть глаза. Долго ждать не приходится. Лес шепчет в уши, надвигаясь, наваливаясь со всех сторон, звуки далеких песен из ближайшей деревни и птичьего щебетания спорят друг с другом, перебивая, да так громко, что Кейя невольно морщится, прикрыв уши ладонями. Все не то, ему нужен определенный образ. — Покажи мне, пожалуйста, — ласково просит Кейя, и лес довольно скрипит ветками, стрекочет иголками, потирая их друг о друга, гудит в оврагах талая вода, следы-следы-следы, ямы, кровь на снегу, редкое изможденное дыхание, тихое повизгивание, обтянутые кожей ребра. Кто-то большой и наглый, занявший своей тушей всю нору, забравший себе все припасы на зиму, мокрая от снега щетинистая шкура, толстые бока, острые желтые клыки. — Я понял. Поднявшись на ноги и стряхнув с плаща снег, Кейя, прикрыв глаза, следует на зов — все прочие звуки вокруг пропадают окончательно, вытесненные чужой волей. Сухой камыш у берегов расступается перед ним, а высокий снег, в котором он непременно бы завяз по пояс, с хрустом проседает, формируя удобные для шага следы. Мысли густеют, становясь вязкими, ленивыми, добираться долго, но лес ведет его своими тропами, сминая, скрадывая расстояния, и уже спустя несколько минут он почти добирается до цели. Магия внутри привычно волнуется, пытаясь справиться с мороком, прояснить мысли, но Кейя дышит часто и поверхностно, чтобы успокоить тело, шагает широко, перебирая воздух пальцами. Лес почти привел его к цели. Он заберет свою жертву. И вдруг — разрезом по коже, кровью, капающей с ладоней, алая тягучая влага на шее, горячечные поцелуи в губы, жаром в груди вновь вспыхивает сердце, пространство дрожит, проступая вокруг, с Юга тянет красным, родным, что-то приближается, все быстрее и быстрее, преодолевая расстояние с нечеловеческой скоростью. Кейя хмурится, замерев где-то посреди страшного бурелома, сквозь который раньше лес сам вел его, но теперь, опомнившись, останавливается, чуть не соскользнув со ствола старого дуба, по упавшему телу которого он шел, минуя завалы из сучьев. Это может быть только он. Кейя знает это ощущение сладкой, совершенно не тревожащей уже опасности слишком хорошо. — Дилюк? Ветви ели над ним едва слышно скрипят, хлопают маленькие крылья, раздается тихий, недовольный писк, и на плечо пикирует маленькая бурая летучая мышка. Кейя, все еще не полностью находясь разумом здесь и сейчас, удивленно моргает, рассматривая алые глаза-бусинки, перепончатые черные крылья с коготками на концах, которыми мышка цепляется за его легкий, не по погоде, плащ, поднимает налившиеся усталостью руки, снимая существо и грея в ладонях, на что то довольно урчит, продолжая заполошно дышать. Стремясь согреть мокрое от снега тельце, Кейя прижимает комок из меха и крыльев к груди, приседает, где был, на поваленный ствол дерева, на мокрый снег, и мотает головой, окончательно возвращаясь в реальность. Лес вокруг недовольно вздыхает, ветер свистяще взлетает в еловые пики, звеня еще не успевшими истаять сосульками, но Кейя лишь недовольно шикает, и все постепенно успокаивается. Не этому месту рассказывать ему о приоритетах. Пусть Кейя и знает тут каждую корягу. Как бы чаща не звала его в себя, раньше он всегда выбирал матушку. Теперь, повзрослев и полюбив, он всегда выбирает Дилюка. — Ты действительно вернулся. Что-то случилось? — Кейя говорит тихо, обеспокоенно, помня, как однажды Дилюк жаловался на то, как сильно обостряются все звуки в его крохотной форме, которую он принимает только в самых крайних случаях. Летучая мышка возится в ладонях, попискивая, рвется на свободу, и когда Кейя ослабляет пальцы, быстро и поразительно ловко заползает по груди вверх, цепляясь коготками за черную ткань, скрывается в темном тепле распущенных волос, раскрывает кожистые крылья, обнимая шею диковинным высоким воротом, скребет по коже крохотными коготками и сопит так, что Кейе становится смешно и щекотно. Повозившись еще несколько секунд, Дилюк окончательно замирает, пригревшись, зарывается пушистой мордочкой куда-то за ухо и довольно урчит, оказавшись в своем самом любимом месте, там, где лучше всего слышно кровь и всегда тепло. Уже давно перестав пытаться разгадать чужое настроение по одному лишь поведению, Кейя решает разбираться с проблемами по мере их поступления: — Отнести тебя домой или пойдешь со мной? Я ищу материал для ритуала, — он называет жертву "материалом" неспроста — любое создание окончательно перестает быть живым существом, когда умудряется слишком сильно расстроить лес. С этого момента оно перестает быть чем-то важным. Дилюк, по-прежнему оставаясь в своей животной вампирской форме, два раза громко пищит прямо в ухо, а потом прикусывает мочку. Значит, второй вариант. Хорошо. — Солнце уже восходит. Я постараюсь побыстрее. Без тропы дорога к жертве забирает в два раза больше времени. Но лес Кейя звать больше не может — тот говорит с ним, не с Дилюком, а раз теперь они одно целое, пусть и только на это утро, полагаться стоит только на собственную внимательность и опыт. Нужно искать плохое, гиблое место. Зло всегда оставляет вокруг себя следы. Здесь? Кейя выбирается из бурелома, уходя все дальше и дальше в чащу, но деревья спят тихим сном, по пути ему встречаются непуганые, пушистые от зимнего подшерстка зайцы, где-то поблизости задорно тявкает лисица, редкие березы дремлют, не раскрывая чернильных глаз-проплешин на своих стволах. Может, это место? Свернув налево, он выходит к старому, давно не использующемуся колодцу, покосившемуся и опасному, спрятавшемуся под снегом и поджидающему неудачливого путника, чтобы забрать в себя навсегда. Вокруг витает застарелый страх — видимо, по осени кто-то провалился, но выжил из-за натекшей дождевой воды и смог выбраться. Оглядевшись по сторонам, Кейя находит две длинных палки и втыкает в снег крест-накрест, прислушивается снова, но затем цокает и продолжает путь. Это место не похоже на те образы, что показало ему озеро. Как и во всех старых снежнянских сказках, ему везет на третью попытку. Запах крови спутать невозможно, не для Кейи, с его богатым опытом. Вдобавок к нему — вонь от скисших овощей, резкий запах экскрементов, мокрой шерсти и гнева. Лес нависает над большим оврагом, на деревьях здесь совсем нет снега, а кора со стволов обтесана, обкусана в голодной потребности. Вместо белоснежного покрова под ногами — буро-черное месиво, землю рыли там и тут, выкорчевывая ждущую весну молодую траву. Птиц совсем не слышно. Нашел. Ступая как можно тише, Кейя спускается в низину, морщась от резких неприятных запахов, и останавливается у последнего большого дерева, сливаясь с тенями, оценивает обстановку и хмурится с каждой секундой все сильнее. Все здесь неправильно. Кабаны обычно не роют нор, спят стаей прямо на снегу или в проталинах, греют друг друга теплом своих тел и заботятся в первую очередь о подрастающем потомстве. Вожак, самый старший и матерый кабан, зимой спит меньше всех и охраняет стаю, позволяя набраться столь необходимых в холодное и голодное время сил. Этот хряк спит в норе. Остальная малочисленная, тощая стая ютится перед черным зияющим провалом в земле, кабанят не осталось вовсе — только их останки, разбросанные там и тут подмороженными обглоданными костями. Истоптанное, изгаженное пространство отвратительно, но на земле не найти и крошки еды, в то время как из норы удушающе пахнет тухлятиной. Вот почему даже кора с деревьев была съедена до уровня человеческого роста — стая питалась как могла, в то время как вожак забрал себе все припасы на зиму, не делясь и убивая ретивый молодняк, который затем так же превратился в пищу. Отвратительно. Как и всегда, жертва выбрана справедливо. Кейя и сам бы убил, без просьбы со стороны — такие звери попросту опасны, вкусив крови своих же сородичей, перестав жить по правилам, они могут выйти и в деревню, чтобы задрать местных жителей. Если этого еще не случилось. Обессиленная стая даже не просыпается, когда Кейя тихо подходит ближе. Спя вповалку, они крупно вздрагивают, явно замерзшие, ребра торчат из-под исхудавших шкур, большая часть мощных копательных клыков сломана или обтесана. Они не хотят просыпаться больше, но их мерзкий вожак, возомнивший себя бессмертным и безнаказанным, чует опасность и вываливается из норы, толстый и лоснящийся, с налитыми кровью безумными глазками на грязной морде. Расставив копыта в стороны и визгливо рыкнув, он шумно втягивает воздух сквозь слюнявый пятак и визжит в растерянности, глядя то на свою стаю, то на остановившегося в нескольких шагах от него Кейю. Кейя вскидывает руку, и хряк, почувствовав опасность, замирает, прижав морду к земле. Но затем безумие вновь овладевает им, и вместо того, чтобы подчиниться, умереть, хоть и бесчестно, но хотя бы не принося проблем и еще больших неприятностей, он решает атаковать. Щелчком пальцев вморозив мощные копыта в грязный снег, Кейя закатывает глаза, вздыхая, а потом запрокидывает голову и рассматривает предрассветное небо сквозь голые, костлявые кроны деревьев над своей головой. Быстрый ветер там, в вышине, размазывает розоватые облака по небосводу, пространство дрожит, готовясь просыпаться. Идеальный момент наступит через несколько секунд, а пока у него есть время решить, как именно он будет убивать в этот раз. Еще один парадокс — водная элементаль любит луну, так гласят все легенды, что-то о равновесии и черно-белых карпах в зеркальной воде священного пруда. Льду, вторичному элементу, давно живущему отдельно, как и электро с дендро, зачастую требуется противоположное время суток. Крио не может создаваться из ничего. Вода должна быть в любом случае, а ее дарит солнце, вставая и топя снег, превращая его в талые тужи. Мудрено, но таковы законы. Магия оттого и не работает на Хребте — из-за вьюги солнечный свет теряется в пурге, не добираясь до снега, и выжить, не замерзнув замертво, на горе способны только пиро-маги да обычные люди, далекие от противостояния стихий, и поэтому свободные. Матушка никогда не учила его крио-приемам. Используя всю элементальную магию глаза порчи только затем, чтобы не вспыхнуть в этот же миг, она ненавидела его всем сердцем, сгорая и замерзая одновременно, поэтому Кейя всему научился сам, наблюдая за природой вокруг и читая старые книги. Ползуче, степенно сковывающий реки лед научил его промораживать мосты для перехода по текучей воде. Крепкие, будто камни, застывшие на ветках ягоды показали, как вода может замораживать изнутри. Забытое по осени ведро с водой, лопнувшее от давления, раскуроченное расширившемся льдом и древние, пахнущие человеком, обтянутые в черную кожу книги нашептали о магии крови — и о том, как ее можно замораживать прямо внутри. Срывающиеся с веток деревьев сосульки, вечно метящие прямо в затылок, как бы он не беседовал с ними, показали еще один страшный способ сражения. Но в этот раз, для этой жертвы, кажется, нужно что-то другое. Задумавшись, Кейя отступает на шаг, наблюдая за дрожащим от бешенства кабаном прямо перед собой, кожей чувствуя, как с каждой секундой теплеет воздух, а любопытный туман, пришедший за ним следом, устало бормоча, пригибается все ниже к земле. Суть магии, ведьмовской или элементарной, в том, что она просто существует. И не разделяется на стихии. Все это было первоначально, чтобы уже затем расколоться, разорваться на различные элементы, подобно оружию и артефактам. Вначале была просто дубина и обмотанный травами драгоценный камень на шее. Все остальное случилось уже после — мечи и стрелы, кубки и короны. Каждый народ использует определенные техники, движения, оружие куется с рудами, способными выдержать пламя или раздробить камень, артефакты, камни, ингредиенты — все это поет и танцует под мотивы каждой отдельной страны, земли, человеческого рода, памяти поколений. Задача умных — найти, увидеть и понять, чтобы затем применить на практике. Самым догадливым открывается нехитрая истина — приемы разных стихий можно использовать так и этак, подстроив под себя. Потому что изначально у элементальной магии нет цвета и стихий. Память подкидывает старинный свиток с гравюрой. Тростниковый пергамент, выцветшие угольные чернила, искусные мазки кистью. События древности, войны Архонтов, Облачное море, укрытое дымом сражений, бойня везде — на земле и в небесах, люди вперемешку с демонами, и над всем этим, парящая в пространстве — точеная фигура Гео-архонта, наблюдающая за битвой. Кейю всегда завораживал Каменный лес Гуюнь — огромные косые скалы, обломанные, сожранные временем, обтесанные ветрами, омытые волнами, но по-прежнему непреклонные. Некогда бывшие невообразимо огромными копьями, которые, повинуясь воле архонта, вонзались в его врагов, навсегда застревая в морском дне, возвышаясь над поверхностью воды и меняя природный ландшафт. Покоряющая сила, которой по-прежнему нет равных. Поэтому, наверное, он и выбрал эту страну для их с Дилюком первых встреч — здесь на старой истории люди упорно строили что-то новое, но все вокруг, куда не кинь взгляд, дышало памятью отгремевших сражений, поражений и побед. Последнее как раз то, что нужно. Копья подойдут идеально. Назидательное убийство. Здесь явно было нарушено много договоров. Секунд, потраченных на раздумья, хватает для того, чтобы солнце, наконец, взошло. Словно услышав зов света, остальная стая начинает постепенно просыпаться, тихо похрюкивая и повизгивая, но Кейе достаточно одного мелодичного свиста, чтобы три кабана и две самки остались на месте, не вмешиваясь. Обстановка накаляется, вмороженный в лед вожак продолжает рваться с места, пытаясь освободиться, Дилюк начинает ворочаться у шеи, явно собираясь вмешаться и подстраховать, поэтому Кейя заканчивает все быстро и элегантно. Накрыв левой ладонью мохнатое тельце летучей мышки, правой рукой он собирает едва различимую водяную пыль, перемешанную с солнечными лучами вокруг себя, формирует в три ледяных копья, поджимает два пальца, оставляя большой, указательный и мизинец, чтобы указать орудиям цель, а потом резко сжимает кулак, завершая атаку. Лед пробивает толстый костяной череп с влажным тихим чавканьем — так Дилюк разделяет яблоко напополам без ножа, используя только силу ладоней, и от сравнения Кейя нежно улыбается, новым плавным движением ладони выдергивая из мертвой туши копья, превращая лед в острое лезвие, которое без труда отрубает голову от тела. Та падает с глухим звуком, откатываюсь в сторону, стая, отмерев, тут же приходит в движение, начиная мельтешить вокруг, но Кейя спешит предупредить, прикрикнув: — Не трогайте. Иначе позже мне придется прийти снова, но уже за вами. Просто заройте череп в землю. Один из оставшихся хряков в стае покорно отпихивает других в сторону, подходит к Кейе, доверчиво подставляя морду под ласкающую ладонь, храпит благодарно, виляя тонким хвостиком с меховой кисточкой на конце, и прикрывает уставшие глаза. Лес вокруг вздыхает звуками и налетевшим со всех сторон ветром, шуршит сухая крона толстого дуба поблизости, роняя на снег желуди, и Кейя согласно кивает, намораживая на голые стволы деревьев, обнаженные от коры, слой мягкого снега, который поможет им не простыть до самой поздней весны и постепенно восстановиться. Теперь все правильно. — Снега скоро растают. Больше некому отбирать у вас пищу. Заковав в лед оставшуюся большую, жирную тушу вожака так, чтобы кровь не вытекала через срез на шее, Кейя взмахивает плащом, забирая добычу в свое подпространство, поправляет летучую мышку на шее, пересаживая так, чтобы Дилюк сидел прямо под подбородком, слегка давя на кадык, но более безопасно для долгой обратной дороги, и уходит прочь, больше не оборачиваясь. Дальнейшая судьба этой стаи — не его забота. Пора возвращаться домой. *** Стоит только Кейе переступить порог дома и оказаться в тепле натопленного полутемного пространства, защищенного от солнца стенами, крышей и задернутыми шторами на окнах, Дилюк тут же оживает, отклеившись от шеи, где пригрелся, продолжая мерно сопеть и урчать всю обратную дорогу. Довольно пискнув, он сползает ниже, сложив крылья и став в пять раз меньше, замирает меховой брошью прямо у сердца, коготками уцепившись за ткань, и довольно сверкает глазами-бусинками, когда Кейя опускает на него свой взгляд. — Я тоже скучал. Побудешь пока так? — он гладит крохотную мордочку кончиком указательного пальца, с улыбкой наблюдая, как Дилюк широко зубасто зевает, обнажая клычки, и закрывает глаза, прижавшись еще плотнее. Если тот преодолел все расстояние между Мондштадтом и Снежной в этой маленькой форме, торопясь и хлопая крыльями всю длинную, холодную ночь, неудивительно, что он устал. К тому же день — не самое любимое время Дилюка. Пусть солнце не сильно кусает его кожу благодаря старой привычке и смешанной крови, засветло Дилюк обычно любит сидеть за документами или ковать руду, не тратя силы на разговоры. Все самое интересное происходит, как всегда, ночью. В этот раз уж точно — перед самим кровавым ритуалом Кейю ждут нудные часы подготовки: раскладывание мечей, камней для рукоятей, артефактов и различных кулонов в правильной последовательности, затем — вычерчивание пентаграмм, повторение заклинаний и расстановка свечей. Лить кровь попросту — очень легко, а вот для того, чтобы это действительно имело смысл и было полезным, вначале нужно как следует потрудиться. Тем более его дорогой спутник уже здесь, а значит, можно и вовсе не торопиться. Интересно, и что же все-таки заставило Дилюка вернуться обратно, да еще и так поспешно? — Ты голодный, драгоценность моя? — Кейя наклоняет голову, разговаривая с мышкой тихо и вкрадчиво. Дилюк, дышащий мерно и тихо, тут же распахивает глаза снова, стоит услышать заветный вопрос. Позволяй ему Кейя все на свете, тот вечно бы возлежал на диванах, сытый и опьяненный редчайшей каенриахской кровью. Поэтому Кейя предлагает себя редко, но вот так, на пару глотков, необходимых для восстановления сил, ему вовсе не жалко. Ночь все равно закончится бурно, такой шанс упускать не хочется. Дилюк в своей животной форме непосредственен до очаровательности — начинает вилять всем телом, выражая согласие, и узнать в нем вот таком — крохотном, меньше ладони по размеру, пушистом и темном, того статного джентльмена, идеального во всем, с белой, гладкой кожей, точеными чертами лица и пожаром рубиновых волос — невозможно. Кейе, наверное, светит счастливая звезда, раз он знает обе стороны своего спутника, который, в свою очередь, доверяет ему настолько, что позволяет увидеть себя во всех ипостасях. Накрыв летучую мышку рукой, Кейя осторожно отцепляет коготки от своей одежды, пересаживая в ладонь и даже не морщится, когда крохотные клычки впиваются в запястье, безошибочно находя самую толстую вену. Шумно расправив крылья и расслабив их так, что они повисают по обе стороны от ладони, словно роскошный черный плащ, мышка отползает на пальцы, позволяя Кейе слегка согнуть ладонь. Кровь из ранки быстрыми, упругими толчками стекает в выемку, собираясь в алую лужицу. Щекотно. Дилюк, повозившись, наклоняет пушистую мордочку, пьет, будто дикий зверь, мучимый жаждой, тихо пофыркивая. После каждого глотка его тельце довольно сотрясается, торчащая во все стороны темная шерсть в миг становится шелковой и мягкой, появляется глянцевый отблеск, черные крылья начинают притягивать взгляд, но Кейе достаточно проморгаться и посмотреть в сторону, чтобы не попасться в морок. Как и всегда при подобных укусах, ранка быстро затягивается сама собой, так и не причинив боли, кровь перестает течь, но Дилюк не упускает ни одной капли — вылизывает остатки своим крохотным мокрым язычком, затем стирает подсыхающую кровавую дорожку, словно сильный июньский ливень — реку, полную красной глины среди песчаных берегов, сыто зевает, разразившись довольным попискиванием, и, приподнявшись на задние лапки, взлетает с ладони. Кейя с улыбкой наблюдает его триумфальный мышиный пролет по всему дому, вслушиваясь в шум хлопающих крыльев, и удивленно вскидывает брови, когда местом своего насеста Дилюк выбирает его макушку. В этот раз он опускается с грациозной аккуратностью — Кейя едва чувствует слабый вес на своей голове, затем распущенные редкие длинные пряди сползают с плеча, Дилюк возится, сплетая волосы в подобие гнезда, урчит и затихает, обняв крыльями голову по бокам. Хмыкнув, Кейя находит первую отражающую поверхность и рассматривает себя в ней с минуту — теперь он похож на статную даму на балу, с оголенной шеей, которую больше не прикрывают распущенные синие пряди, и высокой прической, увенчанной самым диковинным готическим украшением, которое только может выдумать фантазия. Как всегда — роскошно. Прислушавшись и уловив тихое, едва различимое в живой тишине дома мышиное сопение, Кейя хмыкает и принимается за подготовку — вечер ближе, чем кажется, хочется успеть все и сразу, поэтому стоит поторопиться. *** С самой первой встречи с артефактами рука об руку идут легенды об их создании. Сказки, нашептанные книгами, свитками, каменными табличками, наскальными рисунками — о тех, кто создал, придумал, подчинил себе силу, после запечатав ее в предметы. Со временем легенды раскололись на большие и малые, превратившись в "историю" и "руководство". И чем дальше идет время, тем безжалостнее стирается история, оставляя вместе с наборами артефактов только скучные руководства, которые предостерегают, подсказывая, но не учат на самом деле. На Кейю, выросшего с артефактами вместо игрушек, это навевает меланхоличную тоску. Словно руины древних храмов, истинный смысл этих удивительных драгоценностей, рукотворных, как и сами храмы, замки и статуи, постепенно истлевает, забирая и саму силу. Люди глупеют в погоне за абсолютным превосходством, используя артефакты как инструмент, будто мотыгу для более удобной вспашки огорода, в то время как правильно используемые артефакты могут быть и волшебными семенами, и плодородной почвой, жарким солнцем, дарящим влагу дождем, свежим ветром. Самые сильные артефакты имеют свою собственную память, и, если скрестить по два с каждого набора, иногда может получиться что-то вовсе невероятное. Стоит ли говорить о не всегда выигрышных на первый взгляд комбинациях, которые редко приходят в голову воинам, подбирающим для себя исключительно приумножающие силу наборы? Созданные в разные эпохи, на разных материках и в разных странах, артефакты, никогда не знавшие друг друга, иногда складываются в набор так, словно были специально созданы для этого. “Изумрудная тень” крепко сплетается с “Бродячим ансамблем”, “Церемония древней знати” покорно соседствует с “Сердцем глубин”. Иногда уже самому Кейе хочется соединить разные части наборов вместе, вопреки несовместимости, просто для того, чтобы история нашла свой счастливый финал, хотя бы так, на его собственном поясе. "Возлюбленная юная дева", так и не дождавшаяся своего любимого, и "Рыцарь крови", забравший вместе с чужим сердцем только белый цветок. Лечение и физический урон, слишком редкое сочетание, чтобы быть востребованным. Но все же, все же, если даже просто сложить два этих набора друг рядом с другом, то цветы, всегда выбивающиеся по дизайну от остальной коллекции, неустойчивые на ровной поверхности стола, всегда подкатятся друг к другу, переплетаясь черными и розовыми лепестками. "И они обменялись цветами, благословляя друг друга" Со временем белый цветок, что юная дева отдала рыцарю, почернел от его пролитой крови, а роза, дарованная ей в ответ, покрылась пылью от времени и бесконечных румян и пудры. Сколько бы Кейя не пытался отмыть, починить или восстановить эти детали цветков, они оставались неизменными. Такими, какими их создали сами люди, чья история постепенно стала легендой. Но ведь когда-то они были просто людьми, верно? И у них все равно получилось сотворить нечто настолько грандиозное, до сих пор способное сохранять жизни и увеличивать силу носителей. А значит, можно не только время от времени от скуки латать старые артефакты, продлевая их долгую жизнь, но и попытаться создать что-то свое, более сильное и вечное? *** Подруги матушки, другие ведьмы, в свое время горячо поддержали его зарождающийся интерес к этому ремеслу. Существуя вне времени, пространства, законов и порядков этого мира, они всегда обходились с ним нежно, пусть даже он и был намного слабее и не таким талантливым, как они сами. — Но почему бабочки? Здесь так много желтого, лучше бы подошли пчелы? Стало бы так красиво, словно медовые соты и те, кто их создает. Кейя хорошо помнит тот разговор. Узнав, что он начал изучение артефактов, одна из ведьм принесла свой недавно созданный набор — "Ночной шёпот в Лесу откликающегося эха", несколько копий которого уже успела спрятать в одном из хранилищ в Фонтейне, окружив, ради приличия, довольно сильными монстрами. Увеличивающий силу атаки и подходящий людям, имеющим элемент Гео, набор не мог принести Кейе никакой пользы. Но в то же время был страшно интересен сам по себе. Все эти желтые оттенки гречишного меда, золота и серебра, чернила, заключенные в стекло часов и кубка, красивая шляпка из шелка вместо короны. И везде — белое, черное, желтое. Бабочки никак не вязались в этот образ. Он бы... сделал иначе? — Потому что я люблю бабочек. Я сама создала все это, сама придумала нравоучительную легенду, сама вплела силу в эти предметы. А значит, и форму выбирать мне. Кейя, юный и бесконечно удивленный, после еще долго сидел в стороне от главного стола, наблюдая за привычным общим чаепитием, видел уставшую, поникшую линию плеч матушки и с печалью думал о том, что уже совсем скоро не сможет обнять ее снова. Они редко касались друг друга. А когда это происходило, Кейе всегда было больно — от колкого мороза или жалящего пламени. Розалина догорала. Ей оставалось совсем немного. Её былое величие, мощь, стать, все стиралось с ветрами времени, уносясь куда-то, куда Кейя не мог попасть при жизни. И пусть умом он понимал, что все это неизбежно, его сердце все равно горевало. Спустя еще несколько лет, долгих, богатых на события, в один из вечеров матушка подошла к нему, неся в руках богатую, украшенную агатами шкатулку. Протянула ему, увлеченно читающему за столом в библиотеке, и сложила руки на груди, ожидая, пока Кейя рассмотрит подарок повнимательнее. Так он познакомился с набором "Ступающего по лаве", о котором до этого слышал всего несколько раз и видел множество подделок, не обладающих истинной силой. Артефакты, обладающие сопротивлением к пиро-элементу. Вместе с озарением, таким простым, таким логичным, к нему пришло разочарование в самом себе и стыд. Все это время решение лежало на поверхности, а он и не догадался. От упущенных возможностей во рту стояла горечь. Розалина, заметив его реакцию, лишь отмахнулась и властно поторопила: — Надень. Его непросто было достать, он совсем не пользуется популярностью. Кейе было двадцать два. Он не плакал в четырнадцать, когда ожогов от случайных прикосновений матушки на его теле стало слишком много, и старые не успевали заживать, сменяясь новыми. Он не плакал в шестнадцать, когда непокорное, безумное перо из набора "Громогласного рева ярости", которое он пытался восстановить, взорвалось прямо в его руках, срезонировал таким сильным электричеством, что его пронзило всего, насквозь, да так сильно, что потом еще месяц тело отказывалось подчиняться. Он не плакал в двадцать один, когда сердце вдруг оттаяло, полюбив, но его избранник ушел, излечившись, присылая лишь редкие, скупые письма, полные подозрений. — Потому что люди привыкли атаковать, а не защищаться, — сказал он просто для того, чтобы наполнить тяжелую тишину звуками, и Розалина вздохнула, недовольная этим. Но все равно продолжила пустую беседу: — Я их в этом не упрекаю. И ты не должен. Они обнялись. И впервые это было правильно, так, как должно — нежные теплые объятья, не несущие боли, длящиеся больше секунды. То, о чем он грезил с самого детства. — Как хорошо. Есть ли такой же, но от крио-элемента? Ведь если скрестить эти наборы, получится идеальная синергия сопротивлению и пиро, и крио элементу. Тогда, возможно, он сможет… — Нет. Такого набора еще никто не придумал. Может, это будешь ты? — Розалина прощально поцеловала его в лоб, помахала книгам и, подхватив чемоданы, вышла за порог. Впереди ее ждала далекая Инадзума, укрытая в бури, куда Царица направила ее на длительную секретную миссию, подробностей которой Кейя не знал. Там матушка и погибла. Её прах доставили только спустя полгода, в самой простой шкатулке, где раньше хранились кисти и чернила для письма. В Заполярном, конечно, были роскошные проводы. Но гроб был пустой. Кейя горевал долго — потому что мог себе это позволить, и потому что рядом на тот момент уже был Дилюк, рядом с которым действительно было теплее. Утешившись, Кейя вспомнил свое старое стремление создать что-то новое, что-то важное, набор, который сможет помочь людям, сохранить их и добиться чего-то удивительного. Так он и решил создать набор артефактов, обладающий сопротивлению крио-элементу и посвятить его памяти своей дорогой матушки. *** Перед тем, как произнести свое первое заклинание, все ведьмы изучают целый свод законов и правил. Ну... или именно Кейе так повезло с внимательной и осторожной матушкой, которая сразу усадила его за книги, как только стало понятно, что магия отвечает ему взаимностью. Кейя, впрочем, никогда и не был против — знания о том, как неосторожно сказанные слова во время ритуала могут украсть у колдующего несколько лет жизни или обернуть проклятье к тому, кто его насылает, засели в его голове так крепко, что не выветривались даже после сладкого вина с винокурни. Злобные завывания, вскидывание рук, дикие движения телом или вращение глазами — все это часть шоу для тех, кто хочет впечатлить случайных свидетелей. Кейя же, к примеру, знает больше полусотни различных пентаграмм и в совершенстве разговаривает на латыни. Может начертать символы с закрытыми глазами. По тому, как дрожит пламя в свечах, способен определить "настроение" ритуала и точно знать, движется ли все в том направлении, в котором было задумано. Он — не самая могущественная из ведьм, его никогда не позовут в ковен, поэтому для различных ритуалов и сложной магии ему требуется тщательная подготовка. Сказать по правде, проведя половину юношества на различных чаепитиях с другими ведьмами, он этому даже рад. Подготовка всегда помогает настроиться и ментально, и физически к тому, что случится совсем скоро. Для начала нужно плотно поесть. Яйца, рис с рыбой, сушеные фрукты, творог с орехами и темным медом, на десерт — крупный сладкий гранат, зерна которого буквально тают на языке. Затем принести в специальную пустую комнату без окон и мебели все, что понадобится или будет использовано в ритуале. Мел, нужные книги, коробку свечей на молодом воске, ритуальный нож, несколько восстанавливающих силу зелий, мечи, которые выковал Дилюк, починенные артефакты, камни и материалы для подзарядки, амулеты, два больших зеркала из серебра, талую воду, отдельные миски для разной крови, шелковую ткань, сухие травы. После — подготовить пентаграммы. Одну в центре. Круг жертвы. Ею будет служить туша кабана, от которой к концу ритуала останутся только размазанная по полу кровь да остаточный привкус тлена в воздухе. Три одинаковых побольше, круги восприятия — для предметов, на которых будет направлено волшебство. Артефакты, камни и мечи. Один отдельный для себя самого — пустой внутри. Круг отрицания. Соблюдая все правила, Кейя чертит мелом толстые, надежные линии, вписывает символы, перекрещивает полосы, специально останавливаясь за шаг от готовности — крохотные символы по краям так и просятся лечь в пустые места, мел подрагивает в руке, жаждая действия, но пока еще рано. Настала пора предметам занять свои места. С мечами все просто — их Кейя раскладывает веером, подобно солнечным лучам, лезвиями к центру, рукоятками — наружу, несколько раз проверяет клинки так, чтобы выкованные Дилюком руны или надписи смотрели лицом вверх. Камни всегда ложатся в произвольном порядке, так, как им самим этого захочется. Достаточно просто раскрыть мешок прямо над пентограммой, наклонить, и они покорно выкатятся на пол, замирая среди линий и символов. Расстановка артефактов всегда напоминает опасную игру в шахматы. Вот Перо суждение из набора "Позолоченных снов" — пустая гордыня, старинные легенды, спящие в песках, носители этих артефактов чаще погибают потому, что в самый критический момент этот набор отказывается помогать хозяину, едва почувствовав сомнения или слабину. Пером взвешивается сердце, чугуном оценивается мудрость, а бескорыстным разумом управляется государство. Металл так похож на золото, но это — редкий желтый чугун из недр пустыни. Стоит только применить для починки не тот металл — и артефакт не заработает. Дилюк уже отлил сломанные элементы, дело за малым: влить в артефакт силу и пробудить ото сна для новой службы. "Отголоски подношения", часы и кубок, роль которых в этом наборе артефактов заменяют утонченные серьги и круг с дырой в центре, частые гостьи для ремонта. Нефрит крепок, но так плохо подчиняется металлу. Медные крепления вечно ломаются, и большая часть артефактов, которые попадают Кейе в руки для ремонта, требует замены утраченных деталей. Цветок почестей из набора "Стойкость Миллелита" — выплавляется из чистого, мягкого золота. Страшная память павшим воинам, самый тяжелый для Кейи набор, потому что история не основана на легендах и выдумках. Все это действительно произошло. Погибло так много людей. "Песнь былых времён" и вечная мода фонтейнских наборов на шляпки вместо корон. Красиво, элегантно, но абсолютно недолговечно. Можно до бесконечности штопать порванный артефакт или пытаться заменить истершиеся от времени рюши, но сломанный артефакт начнет работать только после магической подпитки. Блеклый изумрудный хвост — перо из набора "Незаконченные грёзы", родом из Натлана, созданный в их стилистике и из местных материалов, но отчего-то упорно обитающий именно на землях Фонтейна. Для ремонта всегда нужны руды, которых нет в Фонтейне, и пусть страны находятся рядом друг с другом, отправлять в посылке нечто столь ценное всегда слишком опасно, поэтому окольными и подпольными путями артефакты всегда попадают к Кейе. И, починенные благодаря огромной коллекции различных перьев, руд и камней его матушки, затем возвращаются владельцам, так и не погревшись под жарким солнцем Натлана. Кубок из набора "Рыцаря крови" Кейя ставит поближе к мечам — подобное всегда тянется к подобному, а артефакты из наборов матушки и "Заблудшего в метели" отодвигает на противоположный край, вновь помещая рядом абсолютно противоположные по стихиям наборы, которые, на удивление, никогда не спорят. К ним в кучу — новые образцы его личных наработок, выкованные из звездной руды с Хребта, прочные, надежные, не боящиеся ледяного мороза, что способен сделать железо хрупким и ломким. На свободное место по краям круга Кейя добавляет несколько амулетов — предыдущий ритуал показал, что намного лучше их удается зарядить именно в соседстве с артефактами, а не с камнями, как он всегда поступал раньше. Сделав перерыв и вновь зайдя на кухню для того, чтобы подкрепиться, Кейя присаживается на стул у зашторенного окна, наблюдая в тонкую щелку за тем, как алый горизонт набухает чернильной тьмой, открывает одну из скрипучих ставень, вдыхая холодный, чистый воздух, позволяет себе несколько минут просто быть, ни о чем не думая, а затем тушит свет и уходит обратно в комнату, которую язык уже не поворачивается назвать пустой. Солнце начинает заходить. Он чувствует это даже сквозь стены, каменные перекрытия, отсутствие окон в комнате не способно скрыть постепенно тяжелеющий воздух. Сумерки всегда приносят облегчение, как бы Кейя не старался годами выровнять график сна и жить, как все. Стоит дню смениться на ночь, и тело само наполняется энергией, в голове просыпаются свежие, яркие идеи, жажда действия, следом, по своему обыкновению, приходит Дилюк, поэтому темное время суток никогда не бывает скучным. Знаменуя прощание со светом, Кейя расставляет и зажигает свечи. Выставляет напротив своего места зеркало, прислоняя к стене. Раскрывает на нужных страницах книги, чтобы в случае чего быстро напомнить себе правильные слова, не прерывая ритуал. Закладывает в серебряную миску травы. Доедает последние зерна граната, слизывая сладкий сок с губ. Повязывает пояс, на котором крепит все самое необходимое: кинжал, мел, несколько склянок с зельями, амулеты на удачу. Дилюк, все это время мирно спавший среди волос, оживает, тихо пискнув, и Кейя легко оглаживает раскрытыми пальцами тонкие кожаные крылья, спрашивая: — Присоединишься? Тот согласно урчит, взлетая и опускаясь в дальний угол комнаты, туда, где клубятся заинтересованные тени. Кейя в последний раз окидывает взглядом готовые к ритуалу круги, мерное, спокойно горящее пламя свечей, призывно белеющие круги пентаграмм, символы, руны, знаки, снимает свой Глаз Бога, откладывая в сторону, садится внутрь своего пустого пространства и взмахивает руками. Пора начинать. *** Существует великое множество различных ритуалов. Даже такие, где под конец сама ведьма отдает свою душу и умирает, и все для того, чтобы заклятие напиталось силой и сбылось. На этот раз Кейя умирать не планирует — вместо него это уже сделал кабан, туша которого спокойно подтаивала все это время в его подпространстве. Совсем скоро настанет его черед, а пока что пора запустить энергию в пространство и пентаграммы, чтобы магия знала, куда нужно течь. Если сравнивать это с чем-то более повседневным, прямо сейчас Кейя наливает в котел воду, чтобы затем добавить ингредиенты. Водой тут служит энергия, которая всегда исходит от самой ведьмы. Когда он только начинал, потребовалось более года на то, чтобы он понял, как, сколько и для чего требуется энергии и как вообще с ней взаимодействовать. Будь у него уже тогда Глаз Бога, все случилось бы намного быстрее. Теперь же это похоже на медленный, медитативный выдох. После целого дня тяжелых дел, забот, постоянной ходьбы, разговоров и нервов, вы медленно опускаетесь в мягкое, любимое кресло и чувствуете, как комфорт обволакивает вас со всех сторон. Затем вы расслабляете все свое тело, оставаясь сосредоточенными только разумом, поглубже вдыхаете любимые домашние запахи — шоколада из большой кружки какао на столике рядом, растопленного камина, сохнущих на стенах трав, и выдыхаете, вместо усталости выпуская из себя свою силу. Это что-то настолько эфемерное, что увидеть глазами не получается, но все вокруг тут же начинает реагировать: металл в мечах тихо, певуче звенит, артефакты шелестят лепестками и поскрипывают, а камни гулго гудят, напоминая очень далекое эхо от оползней в горах. Значит, все правильно. Далее, повинуясь мысленному приказу, в пустом центральном круге появляется туша кабана, маслянисто поблескивая мокрой шерстью и кровавым срезом на шее. Атмосфера тут же меняется — пламя в свечах жадно тянется навстречу, почуяв жертву, воздух дрожит, к приятным запахам воска, трав и мела примешивается густой запах свежей крови и леса, талой воды, старого весеннего снега и страха. Кисловатой горечью примешивается кабанье безумие. Кейя, не сдержавшись, морщится, плавно поднимая руки, и активирует пентаграмму под кабаном. Пусть он и оставил чужой мерзкий разум внутри головы, отрубив и не взяв с собой, тело все равно помнит, поэтому нужно избавиться от всего этого до основной части ритуала. Иначе отголоски жертвы навсегда запечатлелся и в камнях, и в артефактах, и в мечах, наделяя их мстительной яростью, злобой, которая явно принесет носителям в будущем много бед. Такие ритуалы тоже существуют. Большинство из них именно такие на самом деле, все жертвоприношения построены именно по этой логике — привязать душу жертвы или подарить ее определенному божеству, месту или монстру. Самая большая трагедия, после которой остров Цуруми навсегда заволокло грозами и туманами, произошла именно после подобного ритуала — жрецы приносили человеческую жертву громовой птице. И, как зачастую это и бывало после таких ритуалов, для людей это не закончилось ничем хорошим. Жертва, даже добровольная, рано или поздно устает быть привязанной к предметам. И начинает мстить. Именно для этого Кейя и приготовил старинное серебряное зеркало. И нужные слова. Как только он начинает говорить на латыни, пламя свечей начинает гореть в два раза ярче. Огонь всегда жаден до колдовства — так повелось с древних времен, и чем жарче горит свет, тем отчетливее тени на полу приобретают уже знакомые кабаньи очертания. Еще несколько мгновений, пара древних слов, пол, по которому цокают то тут, то там кабаньи копыта, и Кейя с силой моргает, чтобы затем открыть глаза и увидеть прямо перед собой темную животную тень. Кабан дышит шумно, сбито, пытается закрыть эфемерным просвечивающим телом свои останки, тычется пятаком в невидимую преграду, которой встает между ним и Кейей начерченный им круг отрицания, но поделать ничего не может. Не тратя лишних слов, да и не уверенный в том, что кабан сможет их понять, Кейя указывает на зеркало — там, за стеклянной гранью, игры света и тени уже прочертили последний путь, в который неприкаянная душа должна уйти. Зеркало уже не отражает эту же самую комнату — за рамой выстраивается настоящий зеркальный туннель, уходящий в никуда, то и дело вспыхивающий пламенем свечей, и даже спустя десятки проведенных ритуалов Кейя боится его до дрожи. Потому что все еще не знает, сможет ли вернуться обратно сам, если уйдет вглубь, повалится разумом, задержав взгляд на секунду дольше, справится ли с теми чернильными тенями, что то и дело выглядывают с боков коридора. Он не знает, кто это. Он не хочет знать. Кабан, конечно, сопротивляется. Даже умерев, он остается наглым и глупым, но Кейя боится зеркал, а не этой огромной тени, что нависает над ним, сидящем на полу, и пытается подавить разум с неумелым упорством. По ощущениям это как глупый сонный шмель, что летает вокруг головы и то и дело стукается своим меховым полосатым телом об виски, поэтому и игнорировать подобное очень просто. Достаточно лишь мельком взглянуть в дальний угол комнаты, где из темноты флуоресцируют алым маленькие глазки летучей мыши, улыбнуться и попросить пламя о помощи. Свечи нетерпеливо вспыхивают, потрескивая, воск кипит, капая на пол, огонь вытягивается высокими острыми пиками, белея так, что режет глаза, и если для Кейи все это — словно поддержка родных, теплых рук, кабан пугливо отшатывается, проходя сквозь свое бывшее тело, уже не принадлежащее ему, и пятится все ближе и ближе к зеркалу, одной лапой уже ступив за раму,внутрь. Опустив голос до шепота, Кейя превращается в теплый бриз с моря, что вычесывает прибрежную осоку, муссонный ветер в вышине елового ковра, ревущую метель ледяной зимы, что затягивает, утаскивая, не позволяет вздохнуть, пошевелиться, двинуться с места, она сама решает, куда сдвинуть твое безвольное тело, так речной поток подхватывает сухие осенние листья, унося прочь. Кабан делает еще один шаг за зеркальную гладь, стекло идет волнами, Кейя видит это краем глаза, специально смотря вверх и вбок, выдыхает протяжно, вскидывает руки, пугая, и тень окончательно проваливается в потустороннюю ловушку. Копыта прощально скребут по ту сторону стекла, но, хвала семерке, зеркало тут же заволакивает черным туманом, и Кейя расслабленно выдыхает, уже без страха смотря прямо перед собой и не находя своего отражения. Туша в пентаграмме уже начинает оплывать кровью. Словно став меньше,утратив нечто очень важное, она подчиняется чужой воле с покорной благодарностью. Теперь это — просто пустой дом из мяса и костей, в который уже больше никто не вернется. Выжать всю кровь и растворить в чадящем жаре свечей прочие остатки — умение скорее для кулинарной ведьмы, но и здесь Кейя добился определенных успехов, не желая каждый раз подниматься на ноги, прерывать ритуал и бродить по комнате с руками по локоть в крови, ища место, куда можно пристроить иссохшее мясо, оголенные кости и ломкую, лишенную силы шкуру. Не зря он так долго тренировался на тушках куриц — кабанье тело оплывает вязкой алой кровяной лужей, полупрозрачной и жирной, растекаясь по полу, накрывая собой круги и символы пентаграммы, она очищается от примесей, грязей, прошлой памяти, превращаясь в идеальный ингредиент, готовый служить для волшебства. Замерев по краям пентаграммы идеальным алым озером, кровь ждет дальнейших указаний, спокойная, покорная, теплая и безразличная, Кейя ведет плечами, разминая затекшую от напряжения спину, и переходит на другой язык. Шептать эти заклинания всегда немного тревожно: тягучие звуки скрежещут и скалятся, и это приносит почти физическую боль — нельзя ошибаться, останавливаться, прерываться, нельзя даже дышать невпопад. Кровь нужно убедить стать чистой энергией, предназначением, подложкой под будущую красивую картину заклятья. Ошибка может потребовать большую цену для того, чтобы вернуть кровавую благосклонность. Все идет хорошо первые несколько минут. Кровь покорно растекается по трем пентаграммам, тонким слоем покрывая руны и надписи на мечах, обволакивая камни, затекая внутрь амулетов, капая с артефактов, но затем все вдруг останавливается, ленивое и недвижимое, и Кейя делает лишний тревожный вздох, не понимая, где ошибся. Все замирает. Свечи пугливо гаснут одна за одной, ветер снаружи дома предостерегающе бьется бестелесными боками о стены, Дилюк с тихим хлопком перекидывается в человеческую форму, готовый помочь, но Кейя вовремя берет себя в руки, вспоминает другую песнь из древних слов и наслаивает ее на предыдущую, расстегивая мантию и снимая с пояса ритуальный нож. Что ж, он в любом случае собирался пролить немного своей крови, без нее он бы и не затевал этот сложный ритуал, просто на этот раз ее потребуется в два раза больше. Оголив себя по пояс, он режет плечи, две быстрых болезненных полосы, рядом с самыми главными артериями, но так, чтобы не истечь кровью до смерти — алая волна покрывает плечи, капает с локтей, теперь все, что нужно — наклониться над другими пентаграммами, влить свою силу поверх, и продолжать говорить, говорить, говорить и не останавливаться. Время, что удается отсчитывать только по ударам сердца, наконец сдвигается вперед, ритуал продолжается — это заметно по тому, как постепенно оживают, обретая свой собственный разум и волю, артефакты, Кейя бросает короткий взгляд на Дилюка, замершего бледным, голодным изваянием во тьме, сглатывает кисловатую дурноту, прогоняя ее из головы, и вновь усаживается поудобнее внутри своего круга, четко проговаривая последние слова на мертвом языке. Матушка рассказывала ему о том, что до Царицы Снежной правила другая королева — ледяная и жестокая, она пришла из другого мира, неся с собой только смерть и зиму. Главным ее секретом были четыре волшебных слова, что, произнесенные, были способны уничтожить весь мир. Забавно: причиной ее гибели послужили человеческие дети. Магия знает много языков. Латынь, наречие глубинного народа, поднебесные песни, шепот теней, язык драконов. Каждый из этих языков безвреден сам по себе, сила спит в словах и том, как и где они будут сказаны. Даже Аранары из Сумеру говорят на своем собственном наречии, и однажды Кейя нашел ритуал плодородия, записанный в книге именно этим языком. Для запечатления своей воли и добрых наставлений Кейя использует язык адептов из Ли Юэ. Не существующий вне их заколдованных пространств, личных мирков, он помогает рассказать вещам о том, как и для чего они будут служить, пробудить в них это желание и несломимую уверенность в том, что все обязательно получится. Так шепчут руны на входах в Обители Адептов, так звенит, крошась, нефрит, так облака живут внутри чудных пространств, сплетаясь в небесные лестницы от одного островка к другому. Для окончательной фазы ритуала нет языка лучше. Взглядом зажигая потухшие свечи, Кейя зачесывает назад упавшие на глаза волосы, кладет ладони на колени и начинает самую интересную часть ритуала — рассказы. Он говорит от себя, от самого сердца — про честь и отвагу, про силу и стойкость, повествует о защите, превращаясь из ведьмы в сказителя чайной, очередного белобородого старца, видевшего и знающего слишком много, а камни, мечи, амулеты и артефакты из неодушевленных вещей оборачиваются внимательными слушателями, для каждого из которых припасена своя сказка. Он всегда разговаривает именно с оружием в первую очередь, потому что камни весьма внушаемы, им хватит и подслушивания чужих рассказов, а артефакты должны вдохновиться напутствиями, чтобы стать восприимчивыми к тем историям, которые Кейя приготовил для них. — Защищайте их, они теперь — ваши жены и дети, ваши отцы и матери, ваш дом и ваша жизнь. Пока живы они — живы и вы, оберегайте тех, кто вас выберет. Вы у них — на всю жизнь, — говорит он мечам, стараясь звучать уверенно, не показывать печали знания. Потому что это наивно, словно сказка для младенцев, ведь после смерти носителя меч пойдет дальше. Но сейчас важно дать мечу надежду, цель, смысл, и он, новорожденный, еще не вкусивший горести поражения и боли потерь, поверит в это изо всех сил. — Храните их, сражайтесь за них, никогда не ленитесь и не бойтесь — сломавшись, вы будете выкованы снова. Людей так уже не починить. Для каждого из вас я приготовил свою историю. Слушайте меня очень внимательно. — Вам, — обращается он к угловатым, мощным мечам для будущих гео-пользователей, — предназначена судьба стать надеждой и опорой своему носителю. Нерушимые, словно горы, вы — камни в его пути к победе, дорога под ногами, его щит, его сила, песок, в который он стирает преграды, будьте золотом, будьте Кор ляписом, заставьте своего хозяина положиться на вас. — Морские волны, полноводные реки, талые ледники, дождевые капли — все это наполнено изяществом, тонким, умелым искусством, живительным и несущим смерть одновременно, — Кейя смотрит на витые, прекрасные мечи гидро-стихии, в очередной раз восхищаясь многообразию их форм. — Необходимые, словно глоток влаги в пустыне, упрямые, способные размыть даже камень, вы — гордость и слава своего хозяина. Будьте сапфирами, будьте росой в глубинах фонтейнских вод, заставьте врагов своего хозяина завидовать его мастерству. — Гуляя по Каменному лесу Хуагуан, где скалы пиками рвали небо, я даже не дышал — воздух был таким плотным, что ступи я за край, само пространство держало меня, не позволяя упасть. Такова ваша цель, — Кейя разглядывает мечи анемо-воинов, самой трагичной, но одновременно — дарящей столь много возможностей стихии, одной из всех способной уживаться с остальными шестью бок о бок, продолжая их в себе, — будьте легким бризом, несущим спасение, будьте непримиримым ураганом, сносящим все на своем пути. Словно кварц, не подчиняйтесь ничьему влиянию, словно песни и память, само время — будьте всегда рядом со своим хозяином, дышите, пока дышит он сам. — Снежными пиками Хребта, непроходимыми перевалами страны крио-архонта, вы, дети этих земель, всегда будете жаждать большего. Подобно древу вечной мерзлоты, что раскинуло свои корни по всей горе, кварцу алому, словно кровь, белому снегу, серому льду, живите, подпитывая своего хозяина, и храните его так же самозабвенно, как ледники хранят древние тайны. Будьте алмазами, твердыми как сталь, будьте лавинами, обрушиваясь, сметая врагов, будьте солнечным светом, играющим в промерзших до основания пещерах. Несите своему хозяину честь, несите победу, несите доблесть. Белый — ваш цвет, не смейте запятнать его. — Остров Ясиори разрублен пополам — такова сила электро-Архонта, и вы, как продолжение этой стихии, будьте столь же сильными, чтобы соответствовать. Грозами и молниями, бурями, спящими в аметистах, электро кристаллами, упорно впитывающими мощь из пространства, земли и воды, живите в вечном сражении, обучаясь день ото дня, помогая своему хозяину выживать из раза в раз, становясь сильнее и искуснее, — заклинает Кейя мечи для электро-носителей, любуясь выкованным в металле цветком сакуры и тонкому срезу лезвий, — дружите с водой, остерегайтесь огня. Пусть ваша история не знает поражений. — Чаща Апам, где всегда идет дождь, цветет и дышит зеленью, потому что природа всегда по итогу одержит верх, — Кейя коротко улыбается, вспоминая, как чуть не переломал себе все ноги в джунглях Сумеру, и дарит это мимолетное чувство легкой ностальгии мечам дендро-воителей, потому что это ощущение всегда будет преследовать носителей данной стихии. — Будьте малахитом, будьте пряными фруктами Харра, будьте самой жизнью для своего хозяина, заслужите его доверие, станьте лианой, оплетающей всю его жизнь, той, за которую он хватается, оступившись, той, что душит врагов, забирая последние силы. Не слушайте никого, кто будет обещать вам большее. И вот, наконец, его любимый элемент. Кейя взглядом оглаживает приосанившегося Дилюка, который смотрит на него жадно, восторженно, и в очередной раз тонет в горящих любовью алых глазах. От испытываемых ими эмоций пространство дрожит, впитывая, но это даже хорошо. Огонь можно только горячо любить или жгуче ненавидеть. Кому, как не Кейе, знать. — Жар солнца, — Кейя говорит, зная, чувствуя, как пламя из кузницы целовало бледную кожу, пока Дилюк кропотливо ковал мечи, как пар путался в волосах, а угли в печах тлели, ожидая новые заготовки из металла, чтобы закалить, делая еще крепче, — сон земли в недрах вулканов. Как горящие любовью сердца, — он рассказывает, наблюдая за тем, как свечи гордо вспыхивают еще ярче, образуя собой огненные перья так любимой им птицы, феникса, что уже несколько лет хранит его избранника от всех бед, — будьте светом во тьме, будьте агатами, будьте вином и кубком, будьте домом, который ваш хозяин захочет защитить. Никогда не сдавайтесь. Живите, пока бьется храброе сердце, а солнце упрямо поднимается из тьмы каждый день. Все. Кейя громко выдыхает, внимательно осматривая каждое оружие со своего места. Мечи выглядят замечательно — выслушав все наставления, они даже ощущаются теперь иначе — более разумными, живыми, нетерпеливыми, готовыми прыгнуть в подставленные ладони и ринуться в бой. Выбитые на лезвиях руны довольно мерцают, испуская слабый свет, каждый меч испускает разную, под стать его характеру, энергию, а за ними следом тянутся ощущения и с других кругов: артефакты заинтересованно гудят, испуская пока еще слабую, но уже отчетливо ощутимую силу, а камни восторженно потрескивают, напитавшись магией вдоволь. Замечательно. Не меняя языка, теперь Кейя дарит истории артефактам, не отдыхая и не прерываясь — только так можно сохранить атмосферу и напряженное воодушевление, повисшее в комнате. Чувствуя, как постепенно начинает кружиться голова от потери крови, он заново рассказывает артефактам историю их создания — про кровавого рыцаря, отважных воинов, жертвенную принцессу на снежной горе, признается, как именно артефакты были разбиты и как много жизней они спасли благодаря этому, сколько удачи принесли, и просит сослужить такую же добрую службу еще раз. Это всегда работает безотказно. Убаюканные его восторженными сладкими речами кубки, перья, цветы, часы и короны покорно вспыхивают элементальной мощью, быстро затмевая собой скопление мечей, и, кажется, даже воздух над ними начинает искрить, знаменуя рождение новых историй. Не собираясь надеяться понапрасну и тратить эмоции и в эту сторону, Кейя бросает взгляд на свои рукотворные артефакты лишь раз, и успевает заметить тот самый момент попытки чуда свершиться. “Ложные вздохи” — так это называют в старых книгах. Его артефакты, выкованные твердой рукой Дилюка из звездной руды, оживают медленно, нехотя, словно прорастает что-то из семечка, проклевывается, преодолевая тяжесть земли, поднимается на поверхность, прорывая слой, распускается первый лист, второй, но... нет. Недостаточно. Чего-то вновь не хватает для того, чтобы впитать в себя силу, заработать правильно, проявиться, и сила предназначения увядает, скручивается обратно, чтобы уснуть вновь. Не вышло. Все в порядке. Это не первая и не последняя его попытка. Значит, он попробует снова, но позже. Он погрустит об этом после, в дальнем краю теплых ветров и пьянящего вина, когда отдохнет по-нормальному. Теперь надо закрепить ритуал, иначе кровь смажется, а магия быстро уйдет, рассеявшись, словно туман по утру. Чувствуя, как тело постепенно начинает сдаваться, а мысли путаться, Кейя собирает оставшиеся магические силы для короткого, но громкого заклинания на общем наречии. Будь у него больше сил, он бы в очередной раз подумал о том, каким скомканным и усталым всегда выглядит завершение ритуала, но все, на что его хватает сейчас — четкие слова, стальные интонации, приказы крови, чтобы та вскипела, запекаясь прямо на металле. Он устал. Язык едва слушается, во рту пересохло, а руки кажутся пудовыми и неспособными подняться в воздух с колен. Но он все равно колдует — чертит в пространстве завершающие руны, собирает со свечей свет, опуская отблески в каждый предмет, участвующий в ритуале, дышит раз, два, три, выдыхая, тратя последние силы на прощальный всплеск магической энергии, а затем замирает, позволяя эху улечься. Ритуал завершен. Но даже вот так, на грани потери сознания, Кейя все равно заканчивает таинство по всем правилам: размыкает круги пентаграмм, стирая мел пальцами, смазывает несколько символов, долго смотрит в зеркало, промаргиваясь, пока оно не начнет показывать комнату с привычного ракурса, закрывает книги, отшвыривает в самый дальний угол ритуальный нож и гасит несколько свечей, которые успели догореть почти до основания. Все. Теперь даже если в комнату ворвется безумный отряд фатуйцев или бабка из соседней деревушки и начнет читать самый сильный и темный ритуал, ничего не произойдет. Наконец можно расслабиться. Тело, словно услышав его мысли, тут же слабеет, дурнота наваливается быстро, непреклонно, силы продолжают вытекать сквозь слабые порезы на плечах, капая с локтей, звуки, растерявшись, бросаются во все стороны. Мир далеко гудит, постепенно схлопываясь, и, скорбно вздохнув, Кейя устало заваливается вбок, но вместо пола его знающе подхватывают чужие руки. Дальше наступает мучительное полузабытье. *** Первые минуты магического отката всегда самые тяжелые — это словно попасть под атаку Глаза бури, в окружение его воздушных потоков, или по неосторожности угодить в гидро-пузырь настырного мага бездны. Кислорода не хватает, голова идет кругом, звуки отдаляются, с каждым слабым, ленивым вдохом и выдохом слабость накрывает, придавливая к земле. Становится неуютно внутри собственной кожи, тело колотит, хочется вскрыть этот мешающий, слишком толстый кокон вокруг себя, но руки кажутся чужими. Закрыв глаза, Кейя просто ждет, потому что знает, что совсем скоро все это пройдет. Каждый раз эти короткие минуты страшной слабости кажутся мучительными часами, проживать которые — настоящая пытка. Мысли путаются, полутьма под закрытыми веками вращается по спирали, приходит и уходит чувство тошноты, виски простреливает болью. Дилюк держит его — это первое, что Кейя осознает поразительно ярко: чужие горячие руки, грудная клетка под спиной, сквозь преграду из кожи и костей — такой родной стук тихого сердца. Чувство спокойного комфорта постепенно вливается в него, растворяя все неприятные ощущения и приносит с собой ощущение отрешенности. Энергия возвращается, словно ушедшая вода после отлива — это всегда созвучно с морем, сила практически ощутима, подкатывается под пальцы, колет в ладонях, чтобы затем сквозь них затечь в тело дальше, распространяясь теплом, головокружительной легкостью и расслаблением. Это хорошо. Прекрасно, почти пьяняще, в этом — восторг свершений, эйфория, поющая гимны и оды внутри, тело наполняется энергией, жизнью, боль отступает, ту же забывшись, и Кейю переключает практически моментально — с усталого полузабытья на энергичную потребность, горячая кровь течет по венам, зажигая желание, страсть, которая, как и всегда, направлена в сторону одного человека. Он тянется к Дилюку первым — к ладоням, оглаживая пальцы, к плечам. Мощный торс, спрятанный под жилеткой и прикрытый белым кружевным платком, манит так сильно, что Кейя невольно крупно сглатывает набежавшую слюну. Ему нужно все и сразу, больше, еще больше, все, что он может получить, чтобы вновь насытиться, вновь чувствовать себя полным. Дилюк — самое изысканное блюдо, и хоть хищник из них двоих не Кейя, именно он хочет сожрать Дилюка прямо сейчас. Возбуждение накатывает легкими пенными волнами, накрывая с головой, круги и символы пентаграмм на полу жгут кожу, Кейя раскрывает рот и начинает дышать быстро и часто, неловко поменяв положение, шатаясь, словно последний пьяница, для надежности опираясь на чужие плечи, садится, чувствуя по бокам чужие вытянутые ноги, призывно смотрит в глаза, любуясь хищным, острым зрачком, удивляется мимолетно, а затем впервые обращает внимание на себя самого — полуголый, покрытый кровью, неудивительно что Дилюк так напряжен. — Как себя чувствуешь? — Дилюк заправляет одну из длинных прядок ему за ухо, гладит ладонью горящую щеку, и Кейя тает, не в силах оторваться от любимого лица. Во имя небесных светил, какой же он красивый. И так хорошо сдерживает свои животные порывы. Проскользив взглядом от рубиновых глаз до торчащих из-под тонкой верхней губы острых вампирских клыков, Кейя инстинктивно подается вперед, целуя, и Дилюк позволяет ему это пять сладких, долгих секунд, за которые Кейя успевает умереть и воскреснуть несколько раз. Но затем он все же упорно отстраняется, чтобы спросить еще раз: — Кейя. Его голос, бархатный, с едва заметными рычащими нотками, что прячутся там, в глубине, сводит Кейю с ума. — Все хорошо. Я в порядке. Хочешь? — он закидывает руки Дилюку на шею, прижимается ближе, выдыхая через рот, греет пальцы в теплых волосах, прочесывая у корней, ласкает острые уши, снова смотрит в глаза, не в состоянии оторваться. Его драгоценный философский камень. Его самый желанный Дилюк. — Глупые вопросы, — Дилюк ворчит, и с его низким, голодным голосом это звучит так горячо, что у Кейи мурашки ползут по бокам. — Ты так вкусно пахнешь. Кейя переживает еще одну расходящуюся по всему телу вспышку удовольствия, замирает, вдыхая и выдыхая, отмечает, что прилив магических сил наконец закончился, вся энергия, затраченная им на ритуал, вернулась в двойном объеме, и ехидничает, уже более осознанный: — Я еще и вкусно выгляжу, да? Дилюк в ответ громко фыркает, обдавая его лицо теплым воздухом, и это так… по-родному, что Кейя, не сдержавшись, смеется, и мир, кажется, смеется вместе с ним — огоньки оставшихся свечей задорно дрожат, танцуя, а воздух, кажется, дрожит от испускаемой ими обоими возбужденной энергии, когда они вместе падают обратно на пол, в четыре руки отодвигая прочь мешающиеся мечи, артефакты и камни, освобождая больше свободного места и попутно пачкая друг друга в оставшейся после ритуала крови еще больше. Ох, теперь вместе они похожи на два слипшихся пельменя, измазанных в томатном соусе. Замечательно. Мыслить шутливо получается недолго — Дилюк ворует у него способность думать в принципе, нависая сверху и начиная совершать свое привычное поклонение: целует в губы, в щеки, в подбородок и за ушами, дышит жарко, урчит, вылизывая шею, и Кейе хорошо-хорошо-хорошо, теперь, когда силы вновь вернулись, он может больше не лежать безвольной куклой. Поэтому он активно участвует в процессе, раздеваясь сам и помогая Дилюку стащить уже успевшую испачкаться, пропитаться кровью одежду, чтобы алое теперь жило только в волосах, глазах, да на их коже, стирая последние различия и делая единым целым. В том, чтобы знать, что на коже Дилюка есть и его, Кейи, кровь, есть что-то первобытно-мистическое. Словно он не человек, а еще один меч, покрытый шрамами вместо рун, который Кейя может заколдовать на вечную преданность. Он, конечно, никогда так с ним не поступит. Но знание поет внутри, принося еще больше удовольствия. Подстелив под Кейю свой плащ, Дилюк ложится сверху, начиная влажно, тесно притираться, звук мокрой кожи, скользящей друг по другу и ощущение твердых мышц, силы, спящей в этих мускулах, смертоносной скорости, невиданной ловкости зажигает и самого Кейю. Вспыхивая, он впивается пальцами в волосы Дилюка снова, тянет к своей шее, вжимает лицо прямо в кожу и требует: — Выпей меня, давай. Дилюк голодно всхрапывает, выгибая спину, скребет по полу когтистыми пальцами, выдохом холодит кожу, а затем с хрустом вгрызается в кожу, тут же глухо глотая кровь. Боль смешивается с удовольствием в идеальной последовательности, Кейя довольно стонет, кровь течет, капая, смешиваясь, пачкая их тела еще сильнее, запах железа, воска, озона и трав такой густой, пьянящий, что легко снова потерять голову. Сделав несколько крупных, жадных глотков, Дилюк отстраняется, чтобы затем поцеловать его мокрыми теплыми губами, и собственная кровь в его рту, размазанная по зубам и языку — еще одна капля в море удовольствия. Дилюка тоже начинает вести: Кейя замечает это сразу по тому, как меняется частота чужого дыхания, на серьезное лицо заползает, расцветая, хищный оскал, клыки становятся еще длиннее, а вокруг глаз залегают темные тени. Со стороны, наверное, это выглядит действительно страшно — опьяненный монстр, жадный до крови, сильный настолько, что может согнуть меч рукой, и практически не способный умереть. Но Кейя не из пугливых. Поэтому, когда когтистые пальцы сильнее впиваются в его бедра, приказывая прогнуться, он покорно подчиняется, лишь шало улыбнувшись. Ему достаточно сказать всего несколько слов на мертвых языках, и Дилюк навсегда потеряет волю. Дилюку достаточно только укусить по-особенному, напоить его своей кровью в ответ, и Кейя навсегда попадет к нему во служение. Власть на вкус как терпкая, уже успевшая свернуться кровь, отдающая солоноватым привкусом далекого моря. Тщательно зализав место укуса и старые порезы от ритуального ножа, Дилюк с шумом обнюхивает Кейю, на диких инстинктах проверяя, в порядке ли он, и этот жест кажется трогательным и уязвимым. — Уже не болит, — уверяет его Кейя, прижимаясь бедрами, выгибаясь сильнее, скользит ладонями по чужим твердым бокам, лаская литые мускулы, чувствует отголоски свершившегося ритуала под собой, мел и пентаграммы, вдыхает тяжелый, спертый воздух в комнате и довольно стонет. Дилюк, понятливо фыркнув, целует его снова — с острыми клыками, обхватив подбородок пальцами, он вылизывает Кейю, пробует на вкус снова и снова, жарко и глубоко, но одновременно — с выверенной, стальной осторожностью, так, что клыки ни разу не царапают нежную кожу губ. Затем, оторвавшись от его губ, он спускается ниже, и Кейя зорко следит за каждым его действием, походя отмечая, как красиво трескаются на коже подсохшие мазки старой крови — словно старая краска на картинах, в этом определенно есть что-то от искусства. Дилюк тем временем наклоняется над его пахом, целуя поджавшийся живот, скользит выше, с шумом втягивая воздух где-то под коленкой, и Кейе щекотно и смешно, а еще — хорошо до одурения, кожа бедра настолько тонкая, что чужие губы кажутся обжигающе горячими. Он чувствует каждое касание — по бедру, все ниже и ниже, пока Дилюк не раскрывает рот шире, дразняще облизывая широкую, влажную полосу. Его длинные и острые верхние клыки царапают совсем слегка — даже не до крови, лишь намек на опасность, но для Кейи этого оказывается достаточно — внутри все натягивается, обрываясь, он распахивает глаза, вскидывая руки, пытается ухватиться хоть за что-то, скользит ладонями по полу, стирая мел, путая пентаграммы, и с протяжным стоном кончает. Это влажно. Он весь — влажный, мокрый, измазанный кровью, своей и чужой, и по ощущениям это похоже на то, будто он — кусочек мяса в огромном чане, лежащий на мягкой подложке из овощей, омытый соусом, пропитанный специями, травами и сладким медом, где-то там, внизу, горит совсем слабый огонь, и Кейя томится долгие часы, чтобы стать главным роскошным блюдом. Это всегда так. Он всегда чувствует себя вместе с Дилюком кем-то очень особенным. И очень вкусным. Не то чтобы Кейя был против, конечно. Провалившись в посторгазменную негу, он пропускает всю долгую, осторожную подготовку, которую Дилюк проделывает с его телом для того, чтобы толкнуться возбужденным членом внутрь, не причиняя никаких неприятных ощущений. Кейя приходит в себя уже в процессе, до этого лишь слабо постанывая и подбадривающе насаживаясь на пальцы, фырча от того, что вместо смазки используется лечебное зелье с его же давно снятого пояса. Словно поймавшая свою добычу кобра, он обвивается вокруг Дилюка руками и ногами, прижимая к себе теснее, больше, пребывая в восторге от того, насколько они близко, как уносит их все дальше и дальше ритмичное скольжение тел, как знакомо и желанно ощущается член Дилюка внутри — средней длины, но толстый, идеального размера для того, чтобы не растягивать до боли. Дилюк двигается медленно и плавно, глубоко погружаясь с каждым толчком, и все это похоже на еще один ритуал, известный Кейе до мельчайших подробностей, и он соврет, если скажет, что не любит каждую его секунду. В конце этого ритуала тоже гаснут свечи — гаснет вместе с ними и сам Кейя, утаскивая в блаженную тьму месте с собой и Дилюка. Прекрасная выдалась ночь. *** Дилюк — пламя для сухих сучьев, ползущий по жухлой траве жар. Кейя — звон мороза в чистом, свежем утреннем воздухе, мягкие снежные шапки, лед, укрывающий то, что было до и будет после пожарищ. Вместе их стихии — как одна Розалина, гневная и милостивая, непреклонная и согласная служить, сгорающая и ледяная. Могло ли быть иначе? Иногда Кейе кажется, что все происходящее, все случающееся с ними уже было предначертано и теперь попросту сбывается, записанное в памяти их собственной крови, вычерченное на костях, словно молитвы, раскиданное созвездиями по небосводу. Но это... не тревожно. Это правильно, потому что они встретились, казалось бы, невозможно, проклюнулись и окрепли так далеко друг от друга, красное встретилось с синим, лед — с огнем, и образовался этот союз. Любовь, чистая, как лед на горных озерах, крепкая, как поющая в клинках сталь, действительно существует. Кейя знает об этом не только из старых сказок. И он счастлив. — Что же все-таки случилось? — спрашивает Кейя несколькими часами позднее, после долгой, томной ванной, где Дилюк нежно смывал с него всю кровь, вновь целуя и зализывая свежие порезы, чтобы быстрее заживали, а затем сам довольно вздыхал, когда настал черед Кейи вымывать роскошные алые локоны, распутывая колтуны и вычесывая сор. — Я приехал и узнал, что местные искатели приключений наконец обнаружили пещеру с Крио-папоротником, — Дилюк отпивает чай с молоком, то и дело посматривая в сторону очередной кадки с черникой, которую Кейя от скуки высадил осенью, а она, на удивление, не только прижилась, но и разрослась пышными кустами, продолжая цвести, самоопыляться и плодоносить каждые несколько месяцев. Черника, явно влюбленная в темную вампирскую ауру, игриво шевелит аккуратными листиками под алым взглядом. — Это то, что я думаю? — Кейе уже не до заигрывающего куста — он отставляет свою тарелку с мясом, которое упорно жевал, чтобы восполнить силы, и поворачивает ноги в сторону выхода с кухни. Там, всего за двумя поворотами и одной лестницей, всегда ждет его мастерская, половину вещей из которой он так и не успел упаковать. — Все верно. Он дает Инеевое ядро, чистый крио-элемент, прорастающий из самой земли. Для твоих артефактов подойдет идеально. Я добыл несколько и поторопился вернуться, пока ты не собрал все вещи. Успеешь провести еще один эксперимент? — Дилюк запускает руку в свое подпространство, выкладывая на стол голубые мерцающие зерна, крупные и сильные, от них веет магией и туманами, и у Кейи от нетерпеливого восторга перехватывает дыхание. — Да, я успею! Забрав ядра, он крепко обнимает Дилюка, с силой целуя сладкие от молока губы, сплющивает их носы друг об друга, смеется, окрыленный, и спешит в мастерскую, к своим собственным артефактам. Возможно, это именно то, что нужно. Возможно, теперь у него действительно получится. *** Вечером следующего дня, выйдя из своего кабинета для экспериментов, Кейя решает отдохнуть, размять скрипящую от постоянного корпения за столом с инструментами и книгами спину и закончить наконец собирать вещи для отъезда в Мондштадт. Осторожно и бережно упаковывая меч за мечом, он обращает внимание на одну странную деталь и тут же спешит поделиться ею с Дилюком, который сидит на столе, примостившись бедром, вновь одетый в свой роскошный аристократический костюм, белое кружевное боа и флер таинственности. — Странно, почему в этот раз мечи сияют так ярко? — Кейя вертит в руках один из анемо-мечей, внимательно рассматривая руны, магический свет в которых так и не погас, хотя с момента ритуала прошло уже больше суток. — У меня нет ни одной идеи на этот счет, — клыкасто ухмыляется Дилюк, поглядывая на свежезатянувшийся укус на шее Кейи, а затем — в сторону пустой комнаты для ритуалов, подмигивает свечам на стенах, и когда те смущенно мигают, дрожа пламенем на фитилях, Кейя понимает сразу две вещи: сексуальная магия, кажется, действительно существует, а еще — он любит Дилюка так сильно, что, наверное, и сам в этот момент светится, как мощный заряженный артефакт. С такой-то подпиткой. Интересно, если создать набор артефактов, подарив вместо легенды добрую историю их жизни друг с другом, какое имя подошло бы для наречения?