Разговор начистоту

Методический кабинет был затерян на отшибе академического корпуса, на максимальном удалении от руководства. Со временем он перестал быть местом для работы и превратился в уютную «курилку» для учителей — здесь отмечались все дни рождения, мелкие праздники или просто без повода устраивались посиделки. Пьяные шутки, смех, и никакого официоза. Мало кто из учеников знал об этой «горячей точке». От основного потока школьной жизни ее отделял коридор, по обе стороны его располагались двери с табличками, от одного взгляда на которые становилось скучно: архив, комната для техперсонала, склад, подсобное помещение, санитарная комната. Ученики сюда не заглядывали — слишком велик был шанс нарваться на какую-нибудь уборку или сортировку пыльных ящиков с макулатурой. Сам коридор, раскроенный на черные и белые плитки, как шахматная доска, был длинным, пустым и темным. С одной стороны он заканчивался высоким узким окном с матовым стеклом, которое пропускало совсем немного дымного уличного света. Справа от окна, в дутой керамической кадке, приютился огромный цветок. Шинсо видел такие же в других коридорах Академии — там они были похожи на деревья, покрытые большими, ярко-красными цветами и тугими глянцевыми листьями. Этот же цветок явно забыли. Листья его опустились, потеряли блеск, припали белесым налетом, но пока оставались живы. На полу вокруг горшка валялось несколько отвалившихся, так и не раскрывшихся бутонов винного цвета. Шинсо осторожно потыкал пальцем землю в горшке. Сухая, пыльная, кое-где прихваченная твердой лишайной корочкой. Давно не видавшая воды. Цветок был задвинут слишком глубоко в темный угол и стоял здесь в забытье, как наказанный за шалости ученик. Шинсо обтер палец о форму, поддел кончиком ботинка вялые бутоны и небрежно толкнул их подальше. Он щёлкнул переключателем на маске, слегка ее настроив. Из-за металлических пластин полился голос Хизаши: — Не стой здесь, парень. Айзава занят. Иди домой. Шинсо повторил это несколько раз, меняя интонацию — сначала копируя расслабленный, фамильярный тон Ямады, а затем добавив язвительности. Голос прозвучал с насмешкой. — Иди домой, парень. Он щёлкнул маской ещё раз, развернулся на пятках и отправился в другую сторону коридора, старательно наступая только на белые плитки. Они выныривали из темноты упорядоченными рядами и скалились на Хитоши фосфорическим светом, как редкие, но острые зубы из пасти чудовища. Раз, два, три… До двери методического кабинета десять белых плиток. Нельзя наступать на черные. Нельзя наступать на стыки. Таковы правила. Он помнил их с детства. Иначе — немедленный проигрыш. Пол разверзнется под ногами и бездна поглотит его. Стук-стук-стук… Стук шагов сначала несся ввысь, гулко ударялся о потолок, пытаясь вырваться из заточения, а потом от безысходности скатывался по стенам и плескался дрожащими отголосками у ног. Шинсо казалось, что это не он производит звуки, а это стены ворчат на него, придирчиво и недовольно, за то что он осмелился нарушить их молчаливый покой шагами. Белая. Черную пропустить. Снова белая. Он остановился напротив двери методического кабинета. В полумраке она теряла контуры и выглядела как темный провал в стене, ведущий прямиком в пустоту. Рука неосознанно потянулась, чтобы постучать. Кисть сжалась, ободранная кожа на костяшках уже приготовилась встретиться с прохладной твердостью дерева. Из-за двери раздался взрыв смеха. Шинсо отдернул руку от бесформенной пустоты. Похоже, что веселье в кабинете только набирало обороты. Глупо и бесполезно пытаться напомнить о себе, когда подвыпившие учителя покатываются от хохота. Его или не услышат, или предложат подождать, как уже сделали сегодня дважды. В первый раз на стук выглянула Немури, слегка задыхаясь от низкого грудного смеха. Шинсо попытался заглянуть внутрь, но она перегодила собой весь проход. Он видел за ней лишь руки Ямады, которыми тот яростно жестикулировал. И слышал отголоски дурацкого анекдота, вырывающегося из его громкой глотки. Немури посмотрела на Хитоши, вопросительно изогнув тщательно выщипанную и окрашенную бровь. — Позовите сенсея Айзаву, — глухо сказал он ей, не тратя время на приветствия. Немури всплеснула руками и затряслась. Шинсо нахмурился. Она смеялась? Разве он сказал что-то смешное? — Тебе говорили, что ты неприлично милый мальчик, Хитоши, хоть и выглядишь, как бука? — она выдохнула в коридорный воздух алкогольные пары и потянулась к его лицу, явно намереваясь ущипнуть пальцами за щеку. Немури уже так делала однажды. И Шинсо не хотел повторения. Он отступил на шаг назад и произнес, тихо стиснув зубы: — Позовите сенсея Айзаву, пожалуйста. — Ах, молодость, — Немури подняла глаза к потолку, ее красивая голова мелко и ритмично закачалась из стороны в сторону, как будто насаженная на упругую металлическую пружинку, — боюсь, сенсей сейчас занят немножко, нужно подождать. Хизаши визжал и захлебывался в кабинете, приближаясь к самому смешному, по его мнению, месту анекдота. Остальная компания хохотала. Шинсо казалось, что он слышит среди их смеха низкий, урчащий голос Айзавы. Немури медленно отступила вглубь комнаты, а Хитоши остался снаружи, покусывая губы и нервно ковыряя ботинком белую плитку. Усилием воли он вынудил ногу успокоиться. Вместо нее в игру вступила рука, привычно потянувшаяся к вихрам на затылке. Шинсо тряхнул рукой и сжал пальцы в кулак. Немури почти исчезла в проеме. — Стойте… скажите, что я его жду, — в последний момент выронил Хитоши. Немури неопределённо кивнула и захлопнула дверь с бóльшим усилием, чем требовала ситуация. Стены коридора недобро взвыли от гула. Как будто это Шинсо виноват, что их священную тишину осквернили неуместным грохотом. Хитоши раздраженно выдохнул и принялся в который раз пересчитывать плитку под ногами. Восемь плиток в ширину, семьдесят девять в длину. Всего шестьсот тридцать две плитки. Белая. Черную пропустить. Снова белая. И так до конца. Коридор длинный. Он не собирался уходить. В конце коридор разветвлялся, черно-белый узор заканчивался, уступая место бежевому эпоксидному полу, тут и там зачирканному подошвами учеников. Здесь горели редкие лампы и было светлее. Шинсо недолго поторчал на углу и упрямо зашагал назад, к двери методического кабинета. Только для того, чтобы от него снова отмахнулись. На этот раз — Хизаши. Беззаботный и расслабленный, он был явно навеселе. Сенсей Мик улыбался, но желание избавиться от настойчивого ученика пропитывало его лицо также хорошо, как алкогольные испарения — воздух кабинета. — Да ладно тебе, не жди его, — махнул рукой он, слегка покачнувшись, — если тебе нужен Шота… то… он долго будет занят. Иди домой. Шинсо не нравились жиденькие усы Ямады. Не нравились его изумрудные пьяные глаза. Не нравился слишком громкий голос, глупый начес из волос, кожаные штаны не по возрасту и не по размеру. Но больше всего не нравилось, как фамильярно звучало имя Айзавы из его уст. — Я дождусь, — твердо сказал он, не сводя глаз с учителя. Хизаши на мгновение замер, потом пожал плечами, тяжело вздохнул и, покачав головой добавил: — Ну-ну, придется долго ждать, — его язык невкусно заплямкал, проворачивая слова во рту, — а вообще… поговоришь завтра с утра. Иди. Иди домой, парень. Не стой тут. Он еще раз махнул рукой, отгоняя его от двери, как назойливого котенка, и тут же нырнул обратно в кабинет. На мгновение, когда дверь приоткрылась чуть шире, Хитоши увидел Айзаву. Тот сидел за столом, сжимая в руках маленькую хрустальную рюмку, в которой колыхалась коричневая жидкость. Он не смеялся, не говорил — просто смотрел в дверной проем. И Шинсо знал, что он его видел. Он нервно проглотил слюну и со вздохом отошёл от захлопнувшейся двери. Гулкий коридор снова обрушился на него своим неодобрительным ворчаньем. Следующие пятнадцать минут он провёл у мутного окна, прислушиваясь к приглушённым звукам за дверью методического кабинета. Иногда доносился смех, иногда тихий стук посуды. Шинсо почти не мигая смотрел на медленно умирающий от засухи цветок в углу коридора. Подходящая компания. А теперь вернулся к черной двери. Он посмотрел на часы. Тренировка должна была начаться полчаса назад, и теперь уже ясно, что она не состоится. Он и не надеялся на это по-настоящему. Даже не стал переодеваться в спортивную форму, чтобы не чувствовать себя таким же идиотом, как в прошлую неделю, сидя у пустого спортзала в ожидании. Он снова взглянул на часы. Не прошло и минуты. Хотелось бы верить, что вот-вот дверь распахнётся, и Айзава выйдет прямо к нему. Спокойный и готовый к разговору. Но такие чудеса? Нет. Они либо не случаются вовсе, либо происходят не так, как тебе хочется. Шинсо вернулся к своему бесполезному занятию: пересчёту плиток. Раз, два, три. Если наплевать на черные, то до конца коридора тридцать белых плиток. Стук, стук, стук. Наступить на белую. Черную пропустить. На стыки не заходить. Он резко выдохнул и пробормотал сквозь стиснутые зубы: — Достало! Как в детском саду! Со словами на язык вдруг выбралась забытая им жвачка. Она уже потеряла свой освежающий мятный вкус и просто неприятно горчила. Раздражала. Шинсо выплюнул ее в ладонь. Горечь во рту не проходила. За поворотом коридора должна быть урна. Он снова зашагал по слишком хорошо изученному за сегодняшний вечер маршруту. Стук. Стук. Белая плитка. Еще одна. И еще. От эха шагов звенело в ушах, но это было ничем по сравнению с тем, что творилось в его голове. Там вторую неделю шла самая настоящая свистопляска. Шинсо попытался представить свои мысли в красках: вышло как на сюрреалистичных полотнах Босха. Целый хоровод чертей и прочей мелкой нечисти, перемазанной сажей, кружил, извивался на почти угасших углях. Они нашептывали на ухо назойливую, заезженную песенку, пробивающуюся сквозь толчки крови в висках и повторяющую мысли Хитоши: «Давай, давай, не жди, действуй!» Над грязными чертенятами и возвышался огромный, бледный ангел. Его холодное тело как-будто высечено из мрамора и голос - раскатистый и трубный. Странно. Казалось, что Шинсо знал этого только что выдуманного ангела уже давно, с тех пор, когда впервые проявилась его причуда. У ангела не было лица — только гладкий обточенный камень. Голос его был громким, непреклонным, чужеродным, как слова, произнесенные с кафедры, где есть только вердикт и приговор. Ангел был готов неустанно наставлять его, читать требовательные назидания. Ангел знал все о Шинсо и был строг. Его палец, длинный и ровный, как указка, осуждающе нависал над остатками углей, где копошились демонята. Голос раскалывал тишину в голове неисполнимой проповедью: «Ты должен нести свет в каждом своем шаге. Должен страдать с достоинством. Держись подальше от искушения». Кажется, что ангел управлял даже шагами Шинсо, направляя его ноги на белые плитки. Он, без сомнения, предпочитал всё белое — чистое, безопасное, правильное. Шинсо раздражённо встряхнул головой и горько усмехнулся, пытаясь сбросить с себя тягость фигуральных ангелов и чертей, что делили место в его голове. Кому рассказать — подумают что сумасшедший. Оказывается, он в своих странных мыслях застрял посреди коридора. Сам не заметил, что стоял и не двигался. Жвачка в руке размягчилась и уже начинала липнуть к его пальцам, вызывая отвращение. Он осмотрел свою ладонь, на которой растекался серый липкий кусочек. Кожа была огрубевшей, покрытой коричневатыми заживающими царапинами, кончики пальцев шелушились после тренировок со связывающей лентой. Он медленно вздохнул и пошёл в сторону урны. Но за углом, на привычном месте, ее не было. Лишь едва заметные продавленные следы, покрытые слоем пыли, говорили о том, что она когда-то здесь находилась. Шинсо остановился, оглядывая пустой пол. «Конечно, — подумал он, — Геройский факультет. С урной могло случиться всё что угодно — взорвали, разнесли ультраударом, обледенили, испепелили». Но самое раздражающее — табличка с просьбой не мусорить висела над прямо отсутствующей урной, как издевка. Шинсо выдохнул сухой смешок, и раздраженно щёлкнув переключателем маски, произнес голосом Ииды, придав своему тону торжественную строгость: — Не бросайте мусор! Это важно для поддержания порядка в Академии! — голос был до смешного точным. Даже руки непроизвольно начали рубить воздух привычным жестом старосты. Щелчок. Теперь голос Бакуго — громкий и хриплый: — Кто додумался поставить эту сраную урну сюда? Идиоты! Хитоши и сам бы поверил, что это взрывной студент разрывает воздух криками и внезапными претензиями ко всем и вся. Он снял маску, осмотрел ее и засунул в рюкзак за спиной, прямо на свернутые восьмерками ленты. Хорошие игрушки. Но будут бесполезны, если он не переведется на геройский курс. Шинсо сердито нахмурился, отлепил жвачку от рук и приклеил ее прямо на табличку, назло всем указаниям. Отошёл на пару шагов и замер. Потом резко развернулся, подошёл обратно и одним рывком сорвав жвачку с таблички, сжал её в кулаке. Он знал, что бросит её в карман и потом забудет, испачкает форму — но всё равно спрятал её в боковой карман брюк. «Как всегда, всё по правилам». Даже в такой мелочи. Иначе, если дать себе волю — это может привести самым катастрофическим последствиям. Он уже убедился. Шинсо с усилием подавил раздражённый выдох. Он свернул за угол, и продолжил путь к кабинету в конце коридора, перенося ноги через черные плитки. Сколько раз он уже ходил здесь туда-сюда? Щемящее эхо от пустого пространства зазвенело в ушах. Он устал от этого шума. Больше всего он хотел тишины. Определённости. Его мысли невольно вернулись к тренировке, той самой, что была две недели назад. Он тогда все испортил. И теперь торчит здесь битый час в попытке хоть как-то прояснить ситуацию, понять, где он и что ему делать дальше. Всё тогда казалось странным с самого начала. Как и сегодня, была вечерняя попойка у учителей. Шинсо не знал этого наверняка, но кое-что подсказало ему об этом — Айзава опоздал. Всего на пятнадцать минут, но Шинсо сразу понял, что что-то не так. Айзава выглядел… иначе. Было в нём что-то чужое. Первым делом он заметил чересчур свежий запах дыхания сенсея — как будто тот проглотил целый пучок мяты, а затем запил всё это литром зубной пасты и заел килограммом ментоловых леденцов. И одеколон. Шинсо почувствовал этот резкий запах ещё до того, как Айзава подошёл. Что-то ядреное и мужицкое, что продается под банальным названием «Мэн Спорт» и бьёт в нос даже с десяти метров. Это было совершенно не характерно для него. Шинсо привык к совсем другим запахам. Обычно от Айзавы пахло кошками, кофе и едой из столовой, что он перехватывал на ходу, и еще чем-то неуловимо уютным и родным. Сенсей сначала бегло проверил, как Шинсо отработал упражнения с прошлой тренировки, не задерживаясь на ошибках и неточностях. Потом показал ещё пару приёмов с лентой, которые, на первый взгляд, выглядели несложными. Шинсо хорошо знал цену этой кажущейся легкости, поэтому его это не смутило. Но поведение Айзавы — вялое, мягкое, почти сонное, без обычных строгих замечаний и придирчивых взглядов — сбивало с толку, скребло как ржавый гвоздь. Айзава выглядел так, будто провел прекрасный вечер с кем-то, а Шинсо только отвлекал его. Тренировки по сути не было — пара кругов по залу, после которых сенсей сказал «стоп, хватит» — не в счет. Они перешли к спаррингу, который всегда завершал их занятия. Айзава учил его защищаться без оружия и причуды, как настоящего про героя. Шинсо уже предчувствовал, что и он закончится быстро и сенсей уйдет, коротко попрощавшись. Эта мысль разожгла в нем странную тоску — едва уловимую ревность и желание, чтобы Шота остался. Чтобы он задержался здесь, в этом зале, не торопясь возвращаться к весёлой компании, забыв о нем. Поэтому он кинулся в бой со всей отчаянностью, стараясь хоть как-то урвать несколько минут с Айзавой. Догадка, что сенсей крепко выпил, еще сильнее въелась в мозг Шинсо. Айзава был расслаблен, его реакции чуть замедлены — всего на какие-то доли секунды, но Шинсо это заметил. Раз так, решил Хитоши, то он использует этот момент свою пользу — и одержит победу. Может, сенсей войдет в азарт, захочет отыграться и останется с ним еще? С этой мыслью Шинсо рванул вперёд, проведя резкий проход в ноги, и ударил Айзаву по бокам, слегка выводя его из равновесия. Теперь он видел шанс. Каждое его движение становилось всё резче, всё точнее. Затем он ловко сделал подхват — хват за бедро и быстрое вращение, чтобы выдернуть Айзаву с места. Спина сенсея встретилась с полом, он не успел даже моргнуть, как Хитоши уже удерживал его за запястья. Шинсо, тяжело дыша, навис над Шотой. Он был сверху. Первая настоящая победа. Адреналин в груди смешивался с эйфорией, которая кружила голову. Он даже рассмеялся от собственной победы, от этого внезапного ощущения превосходства. Ему оставалось только нанести последний удар, и Шинсо поднял руку, готовый завершить схватку. Но в этот момент он взглянул вниз. Перед ним лежал Айзава, тяжело дыша, его чёрные волосы выбились из привычного пучка и растрепались. На щеках горел лёгкий румянец, который Шинсо никогда раньше не замечал на бледной коже. Это было странно... слишком завораживающе. Хитоши изумлённо выдохнул. Он не мог остановиться, даже если бы захотел. Черти в голове сорвались с цепей, и Хитоши обрушился на Айзаву, но не с ударом — с поцелуем. Он не целовал — он пил его дыхание, быстрое и сбивчивое. Всё произошло слишком быстро, слишком бездумно. Шинсо целовал отчаянно, как будто его губы жаждали этого момента уже давно. Но когда сознание, наконец, догнало его тело, Шинсо понял, что всё зашло слишком далеко. Его язык уже успел изучить горячий рот Айзавы достаточно, чтобы это не могло быть случайностью. Он уже оцарапал свои щеки о колючую небритость, распробовал терпкий, пьяный вкус коньяка на губах, так старательно скрываемый холодящим ментолом. Шинсо резко отстранился. Их губы медленно разъединились, оставив между ними тонкую нитку слюны. Хитоши показалось, что он не дышал всё это время — воздух в горле стал ледяным, острым. Он пытался что-то сказать, но слова просто не складывались. Айзава под ним казался ошеломлённым. Он не сопротивлялся, даже не пытался. Он просто лежал, его глаза были затуманены. Шота протянул руку и провёл пальцем по нижней губе Шинсо, стирая влажный след от поцелуя. И Хитоши не удержался — он инстинктивно втянул его палец себе в рот, едва касаясь зубами. И в следующую секунду всё перевернулось. Теперь Шинсо оказался на спине, а Айзава нависал над ним. Тёмные волосы щекотали его лицо, и в глубине глаз сенсея, ставших пугающе чёрными, блестели огненные искры. Шота, не раздумывая, запустил руку в волосы Шинсо, притянул ближе и захватил его губы своими. Это было нечто необъяснимое — он целовал жадно, но вместе с тем удивительно нежно. Шинсо дрожащими руками обхватил Айзаву, выгибаясь под его тяжестью, желая чувствовать больше, быть ближе к этому тяжёлому, сильному телу. Невольный стон, жалкий и почти плачущий, сорвался с губ Хитоши. Шота резко вздрогнул, как будто опомнился. Он быстро встал и, пошатываясь, медленно побрёл к выходу, прохрипев на ходу что-то похожее на «Извини». А Хитоши остался лежать на холодном полу, оглушённый и опустошённый. Айзава не говорил с ним с того самого дня. Две недели. Две чертовы недели, в которые Шота словно растворился в воздухе. Он видел его лишь мельком, где-то на периферии Академии, но каждый раз, как только пытался подойти, Айзава исчезал. То ли Шота мастерски избегал встреч, то ли сам Хитоши был слишком медленным. Он искал его во всех привычных местах: в учительской, на тренировочных площадках, даже в том самом спортзале, где произошел их поцелуй. Но Шота больше не приходил туда. Их привычные встречи перестали существовать, а Шинсо чувствовал себя отвратительно ненужным. Скоро должна была состояться совместная тренировка с классом B, важная для всех, но для Шинсо — особенно. Никто не говорил вслух, но и так было понятно: это его переводной экзамен на геройский курс. Он понимал, что сейчас самое время сосредоточиться на подготовке, на тренировках, но всё внутри него застряло. И дело было даже не в предстоящем экзамене — дело было в Айзаве. Шинсо терпеть не мог быть навязчивым, ему было противно лезть туда, где его не ждали. Но разговор с сенсеем был слишком важен. Тяжесть неизвестности давила. Она мешала жить. От неё было тяжело ходить, невкусно есть, не было сил тренироваться и учиться. Невозможно спать. Шинсо стиснул зубы, вспоминая, как сидел в раздевалке, ожидая, что Шота всё-таки придет. Ждал его, пока час за часом тянулся медленно и невыносимо. Но Айзава так и не пришёл. И это бесило. Он злился. Злился на себя за то, что всё зашло так далеко. Он не жалел о поцелуе — это был лучший момент в его жизни. Он сделал это, и повторил бы снова с ещё большим желанием, но он жалел о том, к чему это привело. Он ненавидел это неизвестное «что дальше». Он злился и на Айзаву за его молчание. Ведь не только Шинсо поцеловал — Шота тоже отвечал на поцелуй. Шинсо замедлил шаг, остановившись возле темной двери кабинета. Он притронулся шершавыми кончиками пальцев к своим губам, и воспоминание нахлынуло снова. Неужели простое прикосновение могло так сильно всё изменить? — Чёрт возьми, — он сжал руку в кулак и резко ударил по стене. Глухое эхо разнеслось по пустому коридору. Крошечные капли крови проступили сквозь только зажившие царапины. Шинсо зло усмехнулся — как будто этот мир хотел его поддеть ещё раз. Хватит ждать. Он подошёл к двери и решительно постучал, а затем, не дожидаясь ответа, толкнул её и распахнул. Первое, что он увидел, была рука Хизаши, которая лежала на плече Айзавы. Шинсо напрягся, холодная волна раздражения прокатилась по его телу. Айзава поднял на него взгляд. Усталый, почти обречённый. — Сенсей, нужно поговорить, — голос Шинсо прозвучал уверенно и холодно, как будто это была не просьба, а приказ. Шота пошевелил губами и поднял руку. Возможно, он хотел дать понять, что нужно еще немного подождать, — прийти попозже, завтра, на следующей неделе, никогда, — но Хитоши не сдвинулся с места. Он продолжал смотреть прямо в глаза Айзаве, не отрываясь. Все разговоры в кабинете замолкли. Тишина стала слишком неловкой. Шинсо чувствовал как чужие взгляды изучают его: удивленно, взволнованно, раздраженно, но уже решил — он не уйдёт, не отступит. Айзава тоже это понял. Аккуратно сдвинул руку Хизаши со своего плеча. Поднялся и без слов направился к выходу, закрывая за собой дверь. В мрачном коридоре Шота выглядел разбито, будто кто-то его безжалостно мучил. Лицо бледнее и суше, темнота под глазами залегла глубже, волосы в еще большем беспорядке, чем обычно. Шинсо заметил все это. Разговор не пойдет легко. Поэтому он начал издалека: — Что с сегодняшней тренировкой? Я ждал возле спортзала в прошлую пятницу — вы не пришли. Шота отвернулся, явно уклоняясь от прямого взгляда. Его голос звучал устало: — Тренировку сегодня вряд ли можно провести. Шинсо усмехнулся, но в голосе сквозило разочарование и горечь: — Понятно. Он помолчал и продолжил. — Когда тогда? Завтра? Понедельник? Какой-нибудь другой день? Айзава замялся: — Завтра не выйдет. Послезавтра… не уверен. — Сенсей, просто назначьте день, время, место! — голос прозвучал неожиданно громко, резко, даже раздраженно. Шинсо едва верил, что это он может говорить так. Он никогда не позволял себе подобного с Айзавой. Но сейчас всё было иначе, слова сами рвались из него, а Шота своими невнятными ответами только подталкивал его. Звук гремел, заполнял коридор. Даже Хизаши на секунду выглянул из кабинета, настолько подозрительно быстро, что Шинсо показалось, будто он подслушивал. Но как только Мик увидел лица обоих, то умиротворяюще поднял руки и убрался обратно. — Сенсей, не отнимайте своё и моё время. Я стою здесь, как идиот, пока вы развлекаетесь, пьёте с Хизаши! Айзава поднял взгляд, и он на миг снова стал тем сенсеем, которого боялись все студенты. Строгий, неприступный, готовый подавить одним взглядом: — С каких пор ты так себя ведёшь? Но Шинсо не отступил перед этим холодом: — С последней нашей тренировки. Шота вздохнул. Он понял, о чём идёт речь. Его лицо снова осунулось. Глаза стали ещё мрачнее под тяжестью разговора. Он устало потер переносицу. — Шинсо, — начал он с заметным трудом, — То, что произошло… вся эта… проблема… ситуация… это была ошибка… Но не успел Айзава закончить свою мысль, как Шинсо прервал его: — Сенсей, называйте вещи своими именами. Это не ситуация, не проблема и не ошибка. Это был поцелуй. Настоящий, — слова Шинсо звучали громко, напористо. Он не собирался больше молчать, — это был поцелуй, сенсей! Шота выглядел ещё более уставшим, словно каждое слово Шинсо ещё сильнее угнетало его. Он, наконец, тяжело вздохнул и спросил: — Что ты хочешь, Шинсо? Пожаловаться на меня? Директору? Родителям? Я думал, ты уже это сделал. Шинсо нервно усмехнулся, его губы дрогнули в кривой усмешке: — Нет, я не хочу жаловаться. Я начал этот поцелуй. И я этого хотел. Шота нахмурился ещё сильнее: — Так чего же ты ждешь, Хитоши? Продолжения? Обещаний? Извинений? Шинсо с грустью, но уверенно сказал: — Нет, я хочу определённости. Я не хочу, чтобы меня игнорировали. Если вы считаете этот поцелуй ошибкой и не видите меня в своих планах, ни в каком качестве, то скажите мне это прямо. Чтобы я не ждал вас на тренировке. Чтобы я мог строить свою жизнь, не оглядываясь на вас. Айзава смотрел на него молча. Удивленно. Как будто впервые видел этого Шинсо, голос которого звучал громко, отчётливо, а воля была сильной. Тишина томила. Шинсо, не выдержав, резко сказал: — Я так понимаю, это всё. Жаль. Я рассчитывал, что у вас хватит сил хотя бы на какой-то ответ. Он развернулся и пошёл прочь по длинному коридору, оставив Айзаву одного. Наступал на плитки как придётся, игнорируя собственные ритуалы. Пол под ним не обрушился, но было чувство, что его и сенсея теперь разделяет черная, бездонная пропасть. Внутри всё кипело. Мысли ухали в голове. Он перегнул палку? Был слишком резок? Всё испортил ещё сильнее? Может и так. Нужно было смириться? Оставить все, как есть? Но он не смог бы. Хитоши сжал кулаки и ускорил шаг. И вдруг, почти дойдя до конца коридора, он услышал голос за собой: — Завтра, 16:00, спортзал главного корпуса. Форма, сменная обувь. И не опаздывать. Понял? Шинсо обернулся. Коридор был таким же, как раньше, раскроенный на чёрную и белую плитку, как шахматная доска. Только теперь в конце его стоял сенсей и ждал ответа. Хитоши кивнул. И затем пошёл дальше. Перед его внутренним взором снова развернулась сюрреалистичная босховкая картина, на которой задорный чертенок танцевал на углях, высекая из них пламя победы. Еще бы — ставка сыграла, — непростой разговор привёл к результату. Сенсей назначил тренировку. Чертёнок радостно ликовал внутри: «Вот так-то, сенсей! Вот так-то!». Каменный Ангел молчал. Его проповеди закончились. Теперь Шинсо даже рассмотрел его лицо. Уставшее, печальное — как у Шоты. Хитоши усмехнулся про себя. Глупые странные мысли. Он сойдет с ума с сенсеем. Но заодно и его с ума сведёт. Это точно.