растворимый кофе и литературные классики

            если не заполнять свою голову мыслями о всяких мелочах, то она сама достанет из собственных закромов все страхи и опасения, и поэтому сегодняшней насущной проблемой для размышлений стали выдающиеся личности классической литературы.  присаживаясь «на дорожку» и думая про культуру отмены, что чудным образом не распространилась на раскольникова, кадзуха в пятый раз пытается подключить наушники. они отказываются слушать хозяина и ловко вылетают из рук так, что один оказывается под шкафом в толстом слое пыли. парень смотрит с безразличием на путь, что те проделали, и молча выходит из квартиры. осенняя - как он сам предполагает, игнорируя периодичность появления подобного состояния - хандра выматывает и без лишних телодвижений. «энергетик, честер с арбузной кнопкой, рис…энергетик, честер с арбузной кнопкой, рис… энергетик, честер с арбузной кнопкой, интересно, а булгаков реально продал душу дьяволу, чтобы написать «мастер и маргарита»?» на крыльце у магазина, открывая новую пачку сигарет и выкидывая прозрачную упаковку прямо на землю, кадзуха понимает, что забыл купить рис.  зубами он щелкает кнопку и ленивым взглядом пробегается по яркой вывеске. он в магазин не вернётся, потому что сил уже явно нет - лимит затраченной энергии на день прописан четко, особенно когда речь идет о сыром и холодном до дрожи костей ноябре.  начинается дождь, смеркается. кадзуха  съеживается весь и сильнее утыкается носом в шарф, которяй пропитался неприятной влагой. в момент своей беспомощности перед юрким ветром и маленькими острыми снежинками, парень думает о том, что мотивы чиновника из повести гоголя ему совершенно понятны - с превеликим удовольствием сейчас бы парень отвалил весь свой оклад во что-то на подобии той теплейшей шинели. и от своей усталости парень специально проигнорирует всю поучительную часть истории. начало ноября представляет собой воплощение тоски, и кадзухе искренне хочется больше в жизни не видеть опадающие пожухлые листья. и хоть есть что-то особенное в этой темноте в четыре часа дня, в отражающейся на поверхности вязкой грязи яркой вывеске, в насыщенной арбузной кнопке, которая напоминает о теплых летних деньках и о теплых людях рядом.  как только начинаешь перечислять плюсы, так они сразу же перестают звучать так, словно таковыми являются. дома никто не ждёт уже как пару недель. и никто не возвращается, хоть кадзуха и заботливо выставил большую сумку с вещами в подъезд. заберет ее владелец - хорошо, а если заберет кто-то другой - еще лучше. месть - дело гиблое, «дубровский» пушкина об этом в его голове буквально кричит, но как бы парень ни старался, не сможет он уничтожить человека, которого так сильно любил. даже если на это был бы шанс. даже если бы на это была возможность.  «есть такие люди, в которых, как ни бейся, не возбудишь никак духа вражды, мщения и тому подобное. что ни делай с ними, они всё ласкаются. впрочем, надо отдать им справедливость, что и любовь их, если разделить её на градусы, до степени жара никогда не доходит. хотя про таких людей говорят, что они любят всех и потому добры, а в сущности они никого не любят и добры потому только, что не злы.» на передний план выходит мысль о том, почему же мировыми классиками становятся такие гнилые люди. — ну а кто, если не они? — мерзким голосом бубнит сам себе парень с тяжелым пакетом в руке и сигаретой в зубах. — да кто угодно, но только не- пламенная речь прерывается рядом с подъездной дверью, потому что парень поскальзывается прямо на размытой от влаги и количества проезжающих машин колее. поскальзывается и падает в своем белом пуховике в грязь. секунда, а следом и пятая, и десятая, а кадзуха не встает. пакет из рук выпал и из-за рывка сделал пару кульбитов перед тем, как оказаться на противоположной стороне дороги. энергетик заботливо скатывается в ту же колею, полную грязи. парень затягивается, потому что сигарета по иронии судьбы из крепко сжатых зубов не выпала. и продолжает лежать, потому что устал. хотелось обвинить кого-то во всех своих сегодняшних бедах, громко закричать и начать биться в истерике в луже грязи, потому что парень чувствует, как из кармана пуховика в эту грязь еще и выпадает телефон. — в рот я ебал всех литературных классиков. —  господи, да ты гребаный псих. кадзуха медленно поворачивает голову в сторону источника звука и с такой же скоростью переводит взгляд обратно в серое небо, когда замечает там своего бывшего. он делает еще одну затяжку, после которой пепел удачно сдувает ветром прямо на безжизненное пальто. — скажи честно, у тебя какие-то проблемы? — скарамучча присаживается на корточки перед парнем и забирает у того сигарету, — почему при каждой нашей встрече ты нравишься напомнить всем ныне мертвым великим людям о том, что они умерли не зря?   — если тебе так тоскливо за великих писателей, может хочешь оказаться на их месте? — парень даже не смотрит в сторону незваного гостя. если и стыдно, то совсем немного - скорее ему не хотелось, чтобы бывший партнер увидел в его глазах и намеки на радость от неожиданной встречи. — умереть или стать тем, чье имя будет на твоих устах даже в самые серые дни? — заткнись и отдай мне сигарету, — казуха протягивает руку парню рядом, но в ответ тот лишь слегка хмыкает, хватает хужую ладонь и рывком помогает тому подняться. пару секунд они молча смотрят друг на друга, и кадзуха быстро возвращается в суровую реальность, когда оборачивается на лужу грязи и видит в ней свой потрепанный жизнью смартфон. — мне плакать с этой картины или можно посмеяться? — выдает скарамучча, делая затяжку чужой сигареты. — знаешь, мы вот с тобой как ленский и онегин, — кадзуха с безразличным видом достает свой телефон из лужи и смотрит, как с него капает грязь. — поэтому искренне надеюсь, что за твою язвительность я тебя тоже пристрелю. — ой не придумывай тут, ленский и онегин в отличие от нас не имели друг друга в зад. — кто знает, кто знает. ты за вещами? — на эти слова скарамучча кивает и тушит сигарету об мусорку, — ну можешь зайти и забрать их сам. они валяются в подъезде. парень сначала этим словам не верит и поэтому вопросительно выгибает бровь. но когда его заводят в дом, лично провожают на седьмой этаж и указывает на небрежно скинутую сумку, скарамучча кривится. —  надо же, не перевелись нынче настоящие рыцари, — говорит он язвительно, но не убегает с сумкой из злосчастного дома. своими ключами от не своей квартиры открывает ее и пропускает кадзуху внутрь. тот, казалось, хотел начать возмущаться все еще существующему у бывшего дубликату ключей, но не решился, потому что очень тоскливо от общей картины происходящего.  — отчего бы и не устроить маленькую оргию воспоминаний в честь одного из моих редких визитов. — практически цитируешь хаксли? похвально, — кадзуха разувается и прям в пуховике идет в ванную, чтобы сразу же закинуть стирку, — но я не помню, чтоб за год совместного проживания ты держал хотя бы одну книгу в руках. — а ты почаще смотрел бы на меня. может, заприметил бы что-нибудь стоящее. кадзуха молча закрывает за собой дверь в ванную. скарамучча оглядывает родную маленькую студию и понимает, что не хочет уходить. хочется убраться, распахнуть окна, помыть посуду и заварить вкусный кофе, но только не уходить. совершенно не хотелось бросать на произвол судьбы ни себя, ни родную душу, что в одиночестве погрузилась в апатию так сильно. они расстались потому, что думали, словно знают друг друга лучше самих себя. но правда в том, что они не знали ни себя, ни друг друга, и из-за этого несли последствия распущенного эго. кадзуха часто уходил в состояние, похожее на нынешнее, а скарамучча вспыхивал из-за собственной беспомощности. в своих пороках они тонули в полном одиночестве даже с учетом того, что всегда были рядом друг с другом. и вот будто хочется снова попробовать. извиниться искренне, погладить по голове и сесть просто поговорить. составить глупый список плюсов и минусов, который ему советовали сделать психологи из интернетов, и позволить себе любить. страшно, но кадзуха вроде не выгоняет его, поэтому парень решается плыть по течению.  «плывя по течению, он меньше ощущал жизнь, а ощущение жизни причиняло боль.» — а ты знал, что ты похож на гоголя? — от неожиданности скарамучча чуть подскакивает. парень слишком сконцентрировался на своих мыслях. — тем, что я тоже гей? — тем, что ты тоже сладкое любишь. скарамучча недовольно хмыкает и кривится так, словно это самый разочаровывающий ответ в его жизни. он машинально хватает чужую любимую кружку, которую когда-то сам подарил, кладет ровно две ложки сахара с горочкой, две ложки растворимого кофе и заливает это кипятком. точно не уровень вкусной кофейни под окнами их студии, но тоже сойдёт. когда скармучча начинает перемешивать сахар, он вдруг чувствует, как к его спине прижимается всем телом, обвивая талию руками. он делает глубокий вздох. продолжает. — ты думаешь, что это конец? — такой вопрос от кадзухи - самое страшное, что мог услышать парень сегодня. адские крики, слова ненависти, истеричный смех и полное безразличия не напугали бы его, но вот эта жалкая щепотка надежды очень даже. — а ты хочешь, чтобы так было? — а ты знаешь, что процентов двадцать моего решения о расставании как раз складывались из-за твоих тупых вопросов? — кадзуха хочет уже вырваться из объятий, как парень перехватывает его руки и поворачивается к нему лицом. — подожди, я не язвлю. я спрашиваю тебя серьезно. ты хочешь, чтобы это действительно стало нашим концом? они оба молчат. кухонная лампа, купленная на барахолке, неприятно мигает. по квартире проходится мерзкий сквозняк, пробирается даже под теплую толстовку, из-за чего кадзуха ежится. холодит не только поток ветра, но и болезненный разговор, которому в любом случае нужно было состояться. их любовь - это простое, бедное, изнуренное тяжелым трудом чувство обладало одной драгоценной способностью – верить. они привыкли друг к другу в самом мерзком, страшном, но одновременно и в самом теплом и драгоценном смысле. они не понимают друг друга, но стараются так, как никогда. они рвут и мечут, но не игнорируют и не ранят. и именно поэтому кадзуха скажет «нет» на вопрос парня. нет, он не хочет заканчивать эти отношения. нет, он не хочет утопать в таком состоянии в одиночестве. нет, он не хочет уничтожить себя только из-за того, что его не будет рядом. нет, ему совершенно не стыдно за то, что он так привык к теплому боку в кровати, к вкусном завтраку и к приятным поцелуям. — пообещай мне, что не будешь заставлять меня проходить тесты на кинны, чтобы потом посмеяться с моих результатов, и тогда я подумаю. — казуха говорит так серьезно, что скарамучча уже готовит президентскую речь, но лишь остаётся смотреть на парня в ступоре. — ладно? — вот и договорились. и казуха целует его. это их первый и, как они надеются, последний расход, поэтому даже самая короткая разлука показалась вечностью. они тушуются так, словно чужие прикосновения в новинку, словно их любовь не смешалась с тоской за последние пару недель и не расцвела еще сильнее. тихое «прости» скарамучча вкладывает в прикосновение к чувствительной шее, в глубокий поцелуй и покусанные губы. молчаливое «и ты меня» остаётся в протяжном стоне и в подаренной надежде. — то есть у нас будет примирительный секс? — кадзуха чуть теряется, когда его аккуратно усаживают на кухонную столешницу, а бедра крепко сжимают. — именно. — слишком пошло для литературного дня, не находишь? скарамучча опешил и отстранился. — твои литературные классики сведут нас в могилу от физической неудовлетворенности.  и кадзуха смеется первый раз за весь день. рядом с привычной любовью тепло, рядом с ним наконец-то можно почувствовать успокоение. и он весь такой растрепанный, весь такой родной и любимый, всем своим видом показывает свое желание, на которое кадзуха - даже если и очень хочется - отвечать не планирует. он спрыгивает со столешницы, хватает пачку сигарет и двигается в сторону балкона, выслушивая, как вслед ему скарамучча заставляет перевернуться в гробу всех: от бедного хаксли, до всеми любимого раскольникова (которого все же каким-то образом миновала культура отмены) и даже если примирительному сексу не быть, потому что кадзуха объявляет первое свидание, а свои консервативные принципы ломать он не собирается, они будут счастливы здесь и сейчас. ну и может будут счастливы завтра, когда принципы наконец сломаются, и вместо уз брака скрепят они свой союз примирительной дрочкой. а потом снова будут долго-долго целоваться. на балконе их маленькой студии, выкуривая одну сигарету с арбузной кнопкой на двоих.