Ось

      — Налей нам чай, дорогая, — ласково произнёс Британия. В кабинете было полутемно, лишь горела и плакала на столе свеча. За столом сидел, низко склонившись, Франция. Перо порхало в его руке, скрипела бумага. Британия сидел рядом, в кресле.       Индия склонилась в реверансе, и её тёмные волнистые волосы спрятали её лицо.       — Хорошо, муж мой, — тихо ответила она, и голос её почти не дрожал. Пока тонкая струя текла в чашку, Британия любовался. Тело Индии, стиснутое узким корсетом, обёрнутое пышным кремовым платьем, казалось в окружении белых рюш и бантов ещё более смуглым.       Он очнулся только тогда, когда чашки стояли на столике перед ним, наполненные, и источали пар.       — Можешь идти готовиться ко сну, — произнёс Британия властно. Индия сделала ещё один реверанс и скрылась в дверях.       — Всё не наиграетесь в куклы, мон ами? — Франция отложил перо в сторону и поднёс бумагу к лицу, скользя глазами по строчкам. Британия закинул ногу на ногу, аккуратно взял маленькую чашечку и отпил. Чай терпкой горечью осел во рту, и Британия просмаковал этот вкус, прикрывая глаза.       — Может быть, — сухо ответил он.       Когда Британия был на несколько веков младше, находясь в совсем юном возрасте, Франция преподнёс ему подарок — шкатулку. Это отличалось от его обычных подарков, и Британия велел принести безделицу в его покои.       На крышке шкатулки, изящно изгибаясь, стояла кукла, и в спине у неё была ось. Когда ручку шкатулки крутили, кукла вращалась. Когда ручку не трогали, кукла безмятежно смотрела вперёд себя — маленький беззащитный кусок полированного дерева.       Стоило только маленькому Британии увидеть эту расчудесную куклу, как он тут же её полюбил. Ему нравилась её тонкая талия, нравились крохотные ручки, поднятые вверх, и вся её поза ему тоже нравилась — одна ножка подогнута, а на второй кукла стояла. Умелым художником были нарисованы глазки и полоска улыбки.       Британия всё крутил и крутил ручку. Играла из раза в раз одна и та же мелодия, и кукла выполняла одни и те же движения, крохотная и одинокая. В конце концов, Британия стал настолько одержим этой куклой, что захотел носить её с собой, однако — без шкатулки.       По его приказу куклу осторожно спилили с оси, и на спине у куклы остался срез. Британия носил её везде с собой, пряча в рубашку, и в минуты раздражения доставал и любовался, вертел в руках. Франция хихикал над ним: «Мон ами, вам так понравился мой подарок?», но Британии было всё равно. Его заботило только одно — пусть кукла и была всегда с ним, танцевать она перестала.       Впрочем, это не так уж и важно. Помнится, несколько лет спустя Британия в приступе злости на кого-то из слуг разбил её о стену.       — Когда-нибудь она вам наскучит, — Франция отложил бумаги, закрыл чернильницу и сел в кресло напротив Британии; тот вздрогнул. Уйдя в свои мысли, он не сразу понял, о ком говорит его дорогой друг.       — Когда наскучит, ты подаришь мне новую, — холодно ответил Британия и отпил ещё чаю.       — Конечно, мон ами, — Франция тонко улыбнулся, откинул за спину светлые длинные волосы и взял в руки вторую чашку. — Но мне жаль эту… Кажется, вы играетесь с ней дольше обычного.       Британия ничего не ответил. Он перевёл свой прямой немигающий взгляд на почти догоревшую свечу. Огонёк на фетиле трепетал из-за сквозняка, и вся свеча поплыла и растолстела от своих восковых слёз.       Британия знал, что сейчас будет. Они допьют чай и потушат свечу. Франция уйдёт в покои для гостей, а Британия пойдёт к своей жене. Она уже разделась, оставшись в тонкой сорочке, вытащила заколки из пышных волос, легла на кровать в покорном ожидании.       Британия войдёт неслышно, снимет сюртук, навалится на изящное тело; он будет стаскивать сорочку, она будет безучастно смотреть перед собой. Он будет жадно целовать её грудь и шею, она будет дрожать. Он войдёт одним слитным движением, задрав чужие смуглые ноги, будет вбиваться, будет брать своё по праву, а она будет кричать, будет плакать, и тогда он сожмёт её шею в руках, словит губами последний крик и получит наконец насыщение.       Его к этой маленькой кукле привёл Франция. Он сказал: «Мон ами, за океаном есть страна, где никогда не садится солнце, где люди торгуют парчой и ходят босыми, где женщины столь прекрасны, что их лица закрывают тканью».       Прошло немало лет, прежде чем Британия лично решил посетить эту страну. Тогда он впервые встретил её.       У неё была невероятная улыбка. А как она ходила, как смотрела… Завернутая в красный сари, она шагала, не как английский девушки — плавно и робко, нет. Она подпрыгивала, словно у неё в спине деревянная ось, словно она вот-вот сделает изящный поворот на одной ножке, а платье обернётся вокруг её бёдер и застынет, и деревянная улыбка никогда не померкнет на её лице, а Британия возьмёт её, крохотную, и сунет запазуху, чтобы потом при свете одной лишь свечи любоваться, не делясь ни с кем.       Чтобы разбить о стену, когда надоест.       — Вы как ребёнок, мон ами, — мягко замечает Франция. — Когда-нибудь в мире уже не найдётся игрушки, с которой вы не поиграли бы. Что вы будете делать тогда?       — Приймусь за тебя, — фыркнул Британия. Он не заметил, как догорела свеча и как остыл чай. Они с Францией остались вдвоём в полутьме, и только луч лунного света скользнул по лицу Франции, показал в своём пятне губы, изогнутые в нежной укоряющей улыбке.       — И я не вечен, мон ами, — Франция ласково рассмеялся. — Вы думаете, моя голова не разобьётся, словно спелый арбуз, если швырнуть меня в стену? Уверяю вас, мон ами — я такой же смертный, как остальные.       Куколка со шкатулки была любима Британией, она была сокровищем, но стоило только ему разозлиться, как она тут же превращалась в раба.       Дереву было всё равно; лишь чуть-чуть отходила краска, появлялась крохотная трещинка, царапинка — не так уж и важно. Кукла продолжала улыбаться своей деревянной улыбкой, а значит всё было в порядке.       Но Индия больше никогда не улыбалась после того, как он впервые сжал её шею руками, после того, как впервые дал ей пощёчину, после того, как он нарисовал на её лбу точку кровью.       — Ты смертный, — просмаковал Британия и поставил чашку на столик. Луч перебежал с губ Франции на его голубые глаза. Британия усмехнулся страху в этих глазах, медленно перевёл взгляд в сторону. — Но в этом же вся прелесть, дорогой.