100% показатель любви

Он так и не ответил на вопрос. Почему ему вообще не всё равно? Лёгкого ответа не существовало, поэтому он поступил благоразумно – отодвинул эту мысль подальше и взялся за другую задачку. Его теория про жёлтый и белый, в общем-то, работала. Следующие несколько дней потребовали большего внимания, и он сдался этому: слушал на уроках, помогал с фестивалем, поддерживал привычный статус-кво. Простые дела, посильные дела. Предсказуемо, фоновый шум так и не стих. Всё тот же замкнутый круг: кружащиеся цифры, кружащиеся цвета и кружащийся вокруг Иван. Он уже пытался выбить из этого логическое объяснение грубой силой, рассматривая всю ситуацию как набор данных. Попытки изолировать, нанести на карту или даже составить схему не помогли. Чтобы расшифровать значение розового, красного и фиолетового, нужно было знать, что чувствует Иван, а это всё равно что пытаться собрать пазл, у которого не хватает половины деталей, нет картинки на коробке, да ещё и одна рука связана за спиной для верности. Что бы потребовалось, чтобы выманить эти оттенки у кого-то другого? Как он вообще должен изучать переменную, которую выдаёт только один человек? Он чувствовал, как привычная, тугая судорога подбирается к вискам. Ещё более тревожным был ответ, к которому он постоянно возвращался: мысль о том, чтобы увидеть этот особенный розовый на ком-то другом, казалась совершенно неправильной. В его сознании он стал цветом Ивана. Осознание было абсурдным, и он это знал, но данные всё равно просачивались в реальность. Он начинал видеть призрачный розовый, даже когда Ивана не было рядом: мягкая дымка на краю зрения, вьющаяся, как пар. Странно нежная и странно утешительная. Он начал ассоциировать её со сном – с той ночёвкой, с тихим присутствием Ивана за столом, с тем, как розовый был последним, что Тилл видел перед тем, как провалиться в забытьё. Это была связь, о которой он предпочитал не думать слишком глубоко. Пока отказавшись от этой загадки, он занялся решаемыми переменными. Например, зелёный. У прислуги в доме он был. У Хёны он становился особенно ярким, когда она взъерошивала ему волосы, совсем как в детстве. Его лучшая на данный момент догадка – платоническая привязанность. Он мог бы это проверить: подружиться с кем-то новым, дождаться, пока расцветёт зелёный, и сделать вывод. Но это могло оказаться сложновато. Он был не таким, как Иван, – тот легко сходился с людьми и обладал магнетической притягательностью. Общение было для Тилла настоящим ужасом, и даже тогда... Его взгляд упал на «11%» Суа. Годы дружбы – и вот что ему было предъявлено. У Мизи показатель был не намного выше. Он ненавидел думать об этом. Но когда-нибудь придётся. – Что это ты так хмуришься? Голос Ивана прорезал его мысли. Его цифра пульсировала беспокойным, медово-тёплым жёлтым. Чёрные глаза с красными точками-зрачками смотрели с такой интенсивностью, что у Тилла волосы на затылке встали дыбом. – Думаю, – ответил Тилл. И, чтобы пресечь дальнейшие расспросы: – О фестивале. Хёна встрепенулась через стол: – Ты в этом году вообще выступишь? Вопрос прозвучал иначе, чем неделю назад. Песня, которую он написал – признание, вплетённое в аккорды для Мизи, – всё ещё лежала в ящике стола, несыгранная. Он ходил вокруг неё кругами уже несколько месяцев. – Не знаю, – сказал он. – Нет ничего, что хотелось бы спеть? Он замялся: – Нет. Ничего. Хёна нахмурилась, потом порылась в сумке: – Держи. – Она положила на стол аккуратную стопку нотных листов. – Мне кажется, это тебе подойдёт. Хочешь попробовать после школы? Тилл взглянул на название: «Ва-банк». От одного прочтения в голове зазвучала мелодия – электрический бас, ведущий за собой чистый, тяжёлый саунд. Он уже чувствовал, где именно его голос захочет сорваться. Прогнав эту мысль, он отодвинул листы обратно к ней: – Сама и исполняй. – Я и собиралась, – пожала плечами Хёна, снова сдвигая их через стол к нему, – но мы с Лукой делаем кое-что более лиричное. – Она подтолкнула Луку локтем, и у того мгновенно стали красными уши. И всё же цифра Луки оставалась совершенно белой, неподвижной. Это было невероятно диссонирующе – всё это откровенное смущение на лице парня, а цифра не выдавала ровным счётом ничего. Хёна практически припечатала листы к столу ладонями Тилла, выиграв их короткую борьбу: – Просто подумай. Он притянул страницы ближе: – Ладно. Подумаю. Он уже думал. В голове он стоял на сцене, сверху бил горячий свет, в руках гитара. Пульс участился. Иван молчал всё это время, наблюдая за руками Тилла на нотах: – Ты всё равно это сделаешь, – сказал он. Тилл резко перевёл взгляд. – Так что перестань себя мучить. – Розовый в его цифре был тёплым, непоколебимым. Этот оттенок, Тилл начинал понимать, был лишён всякой наигранности. – Просто делай то, что хочешь. Сама простота этих слов царапнула. Непрошенная, колючая память подсунула чужой, более старый голос: «Хобби? Ты думаешь, тебе это нужно?» Тилл отвернулся, уставившись себе в колени. Если бы всё было так просто. Он наносил золотую полосу на фестивальный реквизит, когда чей-то голос нарушил его сосредоточенность. – Иван. Тилл поднял голову. Рядом с Иваном стояла девушка. Кажется, из школьного совета, но имя вылетело из головы. Над её каштановыми кудрями светились чистые, бледно-белые «3%». Она наклонила голову – легко и фамильярно, как все обычно вели себя с Иваном. – Сейн, – улыбнулся Иван своей обычной, раздражающей улыбкой. – Что-то нужно? – Поможешь? Я никак не могу их повесить. – Конечно. – Иван направился к подсобке за лестницей. Проходя мимо, Сейн повернулась к Тиллу: – Ты уже давно это делаешь, – кивнула она на реквизит. – Хочешь поменяться? Я закончу, если ты устал. Тилл заёрзал на табурете. Он не устал; ему даже нравился тихий ритм работы. В её предложении чувствовалась какая-то удушающая, вежливая любезность, которая его раздражала. – Всё нормально, спасибо, – сказал он. – Я скоро закончу. Сейн кивнула – на долю секунды быстрее, чем следовало. Её цифра на мгновение полыхнула резким жёлтым, и воздух между ними ощутимо похолодал. Вернулся Иван, таща тяжёлую металлическую А-образную стремянку. Сейн тут же потянулась помочь ему её закрепить. – Всё в порядке, – легко сказал Иван, но его взгляд скользнул к Тиллу. Тилл встал, прежде чем успел принять решение, и что-то острое кольнуло в груди. Не глядя ни на кого из них, он шагнул вперёд, протиснулся к основанию лестницы и вцепился в перекладины обеими руками. «Я держу». Сейн ничего не сказала. Но над ней белый цвет померк – всего на мгновение – став каким-то ушибленным. Мутный, замутнённый фиолетовый, словно тень, скользнувшая за матовое стекло. Он исчез прежде, чем Тилл успел убедиться, что вообще его видел. Он не сводил глаз с того места, где он только что был. Он знал этот цвет. Видел его дюжину раз, всегда у Ивана. Тогда он тоже казался неправильным. Но до этой самой секунды этот оттенок принадлежал исключительно Ивану. Он считал его Ивановым цветом, точно так же, не задумываясь, как присвоил себе розовый. Увидеть его на ней было всё равно что сбой в... Скрееееч. Лестница застонала и сдвинулась под его руками. – Осторожнее! – рявкнул Тилл, вскинув голову. Иван ухмылялся с верхней ступеньки, совершенно беззаботный: – Ой. – Ты шею сломать хочешь? – Тилл сильнее сжал холодный металл. Паника накатила так быстро и так унизительно реально, что голос прозвучал намного жёстче, чем он намеревался. – Не шути так. Иван перестал поправлять украшения на потолке. Лёгкое веселье на его лице сменилось чем-то более тихим, более тяжёлым: – Если бы я упал, ты бы меня поймал? – Нет. – Резко. Защищаясь. Он знал, что это ложь, как только слова сорвались с губ, – просто рефлекс оттолкнуть Ивана. Он был... странно взволнован. Ненавидел, как легко Иван относится к возможности пораниться, и ненавидел, как сильно это его задевает. – Бессердечный, – задумчиво протянул Иван, понизив голос. – Даже для своего друга. Челюсть Тилла сжалась. Возразить было нечего. Иван сказал «своего друга», и Тилл позволил этому прозвучать. Над головой Ивана закружились цвета. Тяжёлый, ушибленный фиолетовый смылся, поглощённый внезапной волной мягкого, излучающего розового. Оттенок был таким тёплым, что Тиллу показалось, он чувствует настоящее тепло на коже, хотя выражение лица Ивана почти не изменилось. Он просто выглядел довольным. Даже удовлетворённым. Тилл не мог объяснить, откуда он это знал. Просто знал. – Я не упаду, – тихо сказал Иван. Не игра. Просто обещание. Тилл отвернулся первым – лицо странно горело: – Давай быстрее. У меня руки уже затекли. – Я могу подменить... – начала Сейн. Иван улыбнулся и отмахнулся от неё: – Всё нормально, я уже закончил. – Он спрыгнул с нижней ступеньки, обошёл её и наклонился над наполовину раскрашенным реквизитом Тилла. – Надо быстрее заканчивать. – Зачем? – У тебя же репетиция. Кисть Тилла замерла в воздухе. Он не говорил, что идёт на репетицию группы. Он даже не решил, будет ли играть эту песню: – Я не говорил, что я... Иван не стал спорить. Просто посмотрел на него с тем терпеливым, уверенным видом, который был даже раздражительнее, чем любой ответ. – Всё равно, – настаивал Иван. – Давай закончим. Тилл заставил руку двинуться, снова окунув кисть в золотую краску. Рука дрожала. Мысли – тоже. Отлично. Они закончили быстрее, чем он ожидал. Он рассчитывал, что солнце уже сядет, когда они закончат, – удобный предлог был готов. Но когда он вышел, небо было ещё тёплым. Золото и янтарь растекались по краям. Способы отмазаться заканчивались. Они проходили мимо музыкального класса. Он услышал это раньше, чем увидел: барабаны, гремящие сквозь гипсокартон, вибрация струн, голоса, пытающиеся попасть в одну тональность. Обычные звуки; те, мимо которых он проходил сотню раз, не сбавляя шага. Он остановился. Удар пришёлся прямо в грудь. Как будто дверь, которую он запер изнутри, вдруг получила тяжёлый стук. Он стоял в коридоре, чувствуя, как вибрация проходит сквозь стену и проникает в кости. На секунду он возненавидел, как сильно он этого хочет. Как долго он был без этого? Он полностью убедил себя, что с этим желанием можно справиться. Поэтому он убрал гитару, назвав это временным, и перестал считать месяцы. У него были на это причины. Веские. Как расписание репетиторов, или ежемесячные отчёты, или бесконечный список дел, который он никак не мог уменьшить. И самая худшая – тот пронзительный голос, всегда спрашивающий: «Когда ты перестанешь тратить на это время? Ты ничего не добьёшься». Со временем стало просто легче соглашаться, чем продолжать бороться за то, что оставляло его таким ничтожным. Иван стоял рядом и молчал. Это было ещё одно до ужаса идеальное качество Ивана: он всегда знал, когда именно нужно заткнуться. Естественно, всегда в самый неподходящий для защиты Тилла момент. Эта тишина не давала ему укрыться. Рука Тилла легла на дверную ручку. Он добрался сюда на каком-то полусформированном импульсе, уговаривая себя, что просто смотрит, просто стоит здесь; он ещё ничего не решил. Но его пальцы сжали холодный металл, музыка нарастала, и что-то внутри него щёлкнуло: «Только один раз. Просто попробовать. Это не больно». Он толкнул дверь. Внутри пахло канифолью, старым деревом и чем-то сладким от чьей-то забытой еды. Знакомые лица обернулись – ухмылка Хён-у, мальчишеская и открытая; взмах руки Хёны – что-то среднее между восторгом и «а я что говорила»; Лука в углу с тихим кивком. Дьюи материализовался из дальнего конца комнаты и тут же потянулся взъерошить волосы Ивана. – Иван! Наконец-то. Я тебя почти не видел. – Может быть, – сказал Айзек, не поднимая глаз от переструниваемой гитары, – потому что ты прогуливаешь школу. – Это моя вина? Занятия такие... – Ты будешь видеть его гораздо чаще, если тебе придётся остаться на второй год. – Айзек крутил колок. Дьюи сделал вид, что обиделся, и тут же набросился на плечи Айзека. Акорн сидел на усилителе в углу, с блокнотом и карандашом за ухом. Он поднял глаза и неторопливо кивнул Тиллу – они уже выступали вместе, и, к сожалению, тогда Тиллу было нелегко делить партии. Он был благодарен, что между ними сейчас не слишком неловко. Тилл кивнул в ответ. Хён-у уже вытаскивал табурет: – Тилл, ты решил? Он не ответил сразу. Он сел, разгладил ноты Хёны на колене и уставился на строчки. Он медленно подобрал первый аккорд. Потом второй. Он не столько читал ноты, сколько слушал, куда хочет пойти мелодия, следуя за ней, находя, где его собственные инстинкты совпадают с написанным. Вокруг продолжали двигаться – кто-то спорил о списке песен, Дьюи завладел барабанными палочками, Хён-у что-то спрашивал, но слова растворялись, не достигая его. Он начал сначала. «Я слышу, как песня растёт всё громче и громче...» Мелодия открывалась на этой строке, как распахнутая настежь дверь. Он пока не пел, только беззвучно шевелил губами, повторяя форму слов, пальцы находили ритм на струнах. Но что-то в тексте зацепило его – сама стремительность, беззастенчивая настойчивость. «Заполни всю туманность». Он видел выступления Хёны и абстрактно понимал, почему она это написала. Теперь он понимал это иначе – со струнами, впивающимися в руки, и тяжестью последних недель, давящей на него. «У нас только одна жизнь, так что я живу своей для себя». Он сыграл до конца. Вернулся назад. Сыграл ещё раз. «Пойманный правилами без правил – птица обретает свободу». Его челюсть сжалась. Он продолжал играть. В этой песне было что-то несправедливое – то, как она называла вещи, которых он избегал месяцами. Она была написана не о нём, но чувство под ней было достаточно близким, чтобы обжечь. Он всё равно продолжал играть. «Что бы ни пришло в голову – дай этому шанс. Думай сколько хочешь – ничего не изменится». Он думал о своей гитаре на задворках шкафа. Месяцы домашней работы, наслоившиеся на неё, как осадок. «Каждое препятствие на моём пути – я все их сокрушил. Топчите меня, но я снова встану». Пальцы Тилла сбились. Он переставил аккорд. Цифры мерцали на краю зрения, и он позволил им быть – не пытался анализировать. Каскад зелёного над головами друзей. Белый, парящий над Лукой, пока Хёна щипала его покрасневшие щёки. И затем, на краю поля зрения, знакомое мерцание пиона – то, что преследовало его последние дни, – расплывающееся цветом, который он ассоциировал исключительно с Иваном. Песня, которую он написал, «Unknown Till The End», всё ещё гнила на его столе. Он написал её в приливе храбрости, когда думал, что осмелится признаться, а потом не осмелился, и песня так и осталась лежать, собирая пыль вместе с гитарой. Он говорил себе, что написал её для Мизи. Искренне в это верил. Но в какой-то момент она стала о чём-то большем, чем просто о ней. Он прогнал песню снова. И снова. На четвёртый раз он перестал думать о нотах – они просто звучали, чистая мышечная память. Это был ритм того, как тебя держит то, что требует всего, что у тебя есть, и ничего не просит взамен. Никаких оценок. Никаких сравнений. Нельзя было провалить ничего, кроме как не попробовать. Боже, как же он по этому скучал. Он не позволял себе знать, насколько сильно, до самой этой минуты – с чужой гитарой, с закрытой дверью за спиной, с этим особенным ощущением правильности от рук в привычном положении. Хёна появилась у его локтя: – На сцену? – спросила она, уже подталкивая его. Ноги сами понесли его туда. Свет над маленькой сценой был тёплым – тот же самый полуустановленный фестивальный свет, который окрашивал всё в золото и лёгкую нечёткость. Он постоял там мгновение, поправляя ремень. В комнате стало тихо – люди смотрели без капли осуждения, но их внимание было приковано к нему. Он начал песню, позволив голосу найти вступление, не объявляя себя, позволив словам нести ту самую стремительность, которую Хёна в них вложила. «Измени игру одним действием. Доверься мне, и я покажу тебе». Что-то внутри него разжалось – глубоко там, что было сжато так долго, что он забыл, каково это – дышать. Комната дышала в такт с ним. «Я создам фантазию в этом безумном мире и изменю всё, я иду ва-банк». Когда он закончил, комната взорвалась аплодисментами. Он стоял в этом шуме и чувствовал себя – на мгновение – самим собой. – Ну что? – Хён-у ухмылялся с уверенностью человека, который уже знал ответ. – Выступаешь? Тилл посмотрел на гитару в своих руках. На краю зрения цифра Ивана пульсировала: розовый, переплетённый с фиолетовым, ушибленные цвета переливались друг в друга, как лепестки в воде. Тёплая, присутствующая и совершенно неспокойная. Лицо Ивана казалось более открытым, чем обычно, менее собранным, что-то тяжёлое кипело под поверхностью, чему Тилл не мог подобрать названия. От этого было трудно оторвать взгляд. «Так что перестань себя мучить. Просто делай то, что хочешь». Голос Ивана эхом отозвался в голове. Тилл выдохнул. – Я хочу выступить. Сзади кто-то радостно закричал. Он повернулся к Хёне: – Но... не эту. Мою собственную песню. Слова вырвались, прежде чем мозг успел наложить вето. Как только они прозвучали, он понял, что не хочет их забирать обратно. Это не был акт храбрости; он не был храбрым. Но та рукопись пролежала в ящике стола достаточно долго, чтобы стать доказательством – доказательством того голоса, который говорил: «Ты всё равно провалишься, так в чём смысл?» – и он внезапно устал, до смерти устал предъявлять это доказательство. Он хотел поместить это куда-то вне себя. Поймут ли другие – было второстепенно. Лицо Хёны расплылось в сияющей улыбке: – Я просто не могу дождаться. К чёрту репетиции. К чёрту ежемесячные отчёты. И ожидания в форме клеток – это медленное, удушающее ощущение, что тебя измеряют, взвешивают и всегда находят недостаточным. Это была его жизнь. Он имел право жить ею. – Мы репетируем каждый день после школы, – вставил Хён-у, доставая телефон с расписанием. – Приходи, когда сможешь. Хёна обвила рукой шею Тилла и крепко, по-бойцовски сжала: – Ты всех порвёшь. Тилл уклонялся от прямых вопросов о своей композиции, отвечая расплывчато, пока не смог улизнуть, прежде чем их любопытство укоренилось. Через несколько минут он уже шёл бок о бок с Иваном по знакомой дороге домой. Цифра Ивана оставалась совершенно неспокойной. Розовый и фиолетовый переливались слоями, как масло на воде. Тилл видел эту комбинацию и раньше; он всё ещё не знал, как её расшифровать. – Это было потрясающее выступление, – сказал Иван. Слова были тихими и искренними, но цвета рассказывали другую историю – что-то сдавленное скрывалось за комплиментом. – Вокал Хёны подошёл бы этой песне лучше. – Ты привнёс в неё что-то другое. Цвета над Иваном всё ещё кружились в лиловом и нежно-розовом. Тилл с лёгкой тревогой смотрел на это зрелище, но подавил желание спросить. Копание в голове Ивана обычно заканчивалось тем, что в угол загоняли самого Тилла. – Какую песню ты думаешь исполнить вместо неё? – спросил Иван. – Просто кое-что из старого. Выражение лица Ивана на мгновение стало жёстче, губы сжались в тонкую линию: – Понятно, – сказал он. Ровно и осторожно, словно он уже знал ответ и он ему не нравился. Тилл смотрел, как переливаются цвета. Он уже усвоил: молчание Ивана не было полностью нейтральным, но он не мог подобрать слов, чтобы спросить, в чём дело. – А ты сам будешь выступать? – спросил Тилл. Он помнил, как в средней школе и на редких школьных мероприятиях Иван всегда пел. Иван склонил голову, в закатном свете блеснули глаза: – Ты хочешь меня услышать? – Я спрашиваю, хочешь ли ты. Между ними повисла тяжёлая пауза. – Я даже не знаю, что выбрать. Это был ответ, за которым стояла более длинная фраза, которую Иван не собирался заканчивать. Тилл вспомнил чопорные, элитные выступления, которые видел раньше: как Унша выставлял Ивана на корпоративных приёмах, словно ценный экспонат. Иван за роялем – точный, безупречный и полностью отгороженный от мира. Играл репертуар, который для него выбрали. Тилл отвернулся, прочистил горло: – Что ж. Буду ждать твоего выступления, если ты всё-таки решишься. Розовый в цифре Ивана слегка пульсировал – прерывистый, но отчётливо присутствующий: – А я – твоего. Пауза. – Если завтра будешь репетировать, – сказал Иван, слегка понизив голос, – снимешь на видео и потом покажешь? Я не смогу увидеть это вживую. Тилл поднял взгляд: – Из-за этого конкурса? Иван кивнул. Его цифра будто расползалась по краям, цвета смешивались, словно сигнал терял чёткость. Казалось, ему стоило усилий держать её стабильной. – Не знаю, зачем тебе смотреть, как я мучуаю полуготовую песню, – сказал Тилл. Но он услышал, что говорит уклончиво, а не отказывается. Иван не спорил. Просто смотрел на него. Тем терпеливым, всепоглощающим вниманием, которое заставляло Тилла чувствовать себя одновременно замеченным и слегка загнанным в угол. – Я попробую, – буркнул Тилл. Что-то мелькнуло на лице Ивана – мимолётное, незащищённое, словно он ожидал отказа и не был готов ни к чему другому. – Спасибо. – Тихо. Так, будто он имел это в виду именно так. Горло Тилла внезапно пересохло: – Только не вздумай критиковать мою технику. – Я не в том положении, чтобы тебя критиковать. – Губы Ивана изогнулись в лёгкой улыбке, он выглядел абсурдно беззаботным для человека, у которого завтра крупный турнир. – Завтра будет сложно? Мне... стоит волноваться? – спросил Тилл и тут же пожалел, что спросил. – Нет. Мы, скорее всего, выиграем. – Голос Ивана был ровным, совершенно невозмутимым, но метрики не совпадали. Цифра над ним потускнела до приглушённого, пустого жёлтого. Розовый исчез полностью. Тилл нахмурился, глядя на пространство над тёмными волосами Ивана. Казалось, победа не будет самой сложной частью. – В любом случае, удачи, – сказал Тилл, не зная, что ещё предложить. Они дошли до ворот. – Если я выиграю, – сказал Иван, облокотившись на столб, – ты дашь мне приз? – Тебе и так дадут кубок. – Это не то. – А что бы ты вообще от меня хотел? Иван обдумал это всем своим видом, слегка наклонив голову: – Я ещё не решил, – сказал он. – Что-нибудь. Я придумаю. – Он позволил тишине разрастись вокруг этих слов. Затем: – Ты проводишь меня? Автобус уезжает в половине седьмого. – Это слишком рано. – Я знаю. – Это всего один день, Иван. – Я вижу тебя почти каждый день. Потеря одного – это много. – Он чуть наклонился, коснувшись плечом плеча Тилла. – Кроме того, я выступлю лучше, если ты будешь там. – Меня это не касается. – Я делаю так, чтобы касалось. Тилл резко выдохнул. Он толкнул плечо Ивана своим – уже не совсем толчок. В какой-то момент это перестало быть толчком. Он не знал, когда именно. – Ты невыносим, – сказал Тилл. – Ты бы не хотел это пропустить? – Иди домой. – Тилл физически подтолкнул его в сторону улицы. Иван пошёл, смеясь: – В половине седьмого! – крикнул он через плечо. – Я не приду! – закричал в ответ Тилл. Иван просто махнул рукой, не оборачиваясь. Тилл смотрел, как его силуэт удаляется по асфальту, и твёрдо, многократно говорил себе, что он не пойдёт.

***

Он пошёл. Он даже не был до конца уверен, как это вышло. Он лёг спать без всякого плана, но проснулся до будильника, в лёгкой панике глянул на время и испытал странное облегчение, увидев, что ещё нет шести. Может быть, это был школьный патриотизм, проснувшийся откуда-то из глубин. А может, просто лицо Ивана в вечернем свете – то тихое ожидание, которое он обычно не облекал в слова. Так или иначе: он твёрдо стоял у входа в школу в 6:14 утра. Рядом стояло несколько автобусов, окружённые кучками учеников и тревожно ждущих родителей. Иван был почти у входа, стоял чуть боком, в руке телефон. Он переворачивал его, крутил, нажимал кнопки – словно не мог заставить себя положить. Его поза была слишком напряжённой для человека, обычно такого расслабленного. Даже его чёрные волосы выглядели менее аккуратно, чем обычно. Он выглядел как человек, собирающийся на казнь. Тилл сократил расстояние: – Ты правда нервничаешь? Иван вздрогнул – действительно вздрогнул – и обернулся. Перемена была мгновенной, яркой и особенной, и Тилл зарегистрировал это где-то в груди, прежде чем успел подумать. Цифра «100%» вспыхнула ослепительной смесью розового и красного. На неё было почти неудобно смотреть. – Ты пришёл, – слова прозвучали как выдох. – Ты просил. – Тилл сунул руки глубоко в карманы. Не было нужды в такой реакции. Правда, каждый раз, когда он видел эту красную вспышку, что-то внутри начинало нагреваться, тепло поднималось к ушам, словно он слишком быстро зашёл с холода. Это было не воображение. Улыбка Ивана стала шире. Его цифра засияла ярче: – Прости, что тебе пришлось встать так рано. – Как будто не он сам вчера умолял об этом. Он смотрел – действительно смотрел – на Тилла с головы до ног, так, как запоминают пейзаж, который не уверены, что увидят снова. – Не так уж... и плохо, – Тилл пнул камешек. Без предупреждения Иван опустился на корточки прямо на асфальте, и его длинные пальцы потянулись к испачканным кроссовкам Тилла. – Ты что творишь?! – Тилл чуть не взвизгнул. Несколько любопытных голов повернулись к ним, и новая волна жара ударила Тиллу в лицо. – Шнурки развязались. – Иван даже не взглянул на него, его пальцы уже с деловитой точностью завязывали шнурки. – Я сам умею завязывать шнурки! Тилл хотел отдёрнуть ногу, но сдержался, не желая ударить Ивана коленом в челюсть. Иван, совершенно не беспокоясь об опасности для своего фарфорового лица, поднял глаза. На его губах засияла яркая улыбка: – Я уже здесь. Почему бы и нет. Тилл открыл рот, чтобы огрызнуться. Но его взгляд зацепился за цифру Ивана. Красный почти полностью поглотил розовый, невыносимо яркий с такого расстояния, буквально излучающий физическое тепло. Оскорбление, приготовленное Тиллом, растворилось на языке. Иван работал довольно быстро, но для Тилла это казалось бесконечно медленным. Его тело оставалось напряжённым, окаменевшим – он не доверял себе двинуться. Иван, тем временем, выглядел абсурдно счастливым, делая такую приземлённую вещь, совершенно не беспокоясь о том, как близко колено Тилла находится к его лицу. Одно случайное движение – и идеальный нос Ивана станет историей. С этого ракурса Тилл начал замечать детали, которых раньше никогда не видел. Ресницы у Ивана были нелепыми. Длинные, густые, изогнутые – такая черта была бы невыносима на ком-то менее невыносимом. Кожа была чистой, ловящей бледный утренний свет, как матовое стекло. И даже сидя на корточках на бетоне, было мучительно очевидно, что, когда он встанет, он всё равно будет выше. Какого чёрта... он что, выиграл в генетическую лотерею или что? Иван поднялся, легко отряхнул пыль с колен. Он казался почти взволнованным, бурлящим какой-то лихорадочной энергией, которой Тилл не мог дать названия. Его красные зрачки впились в Тилла с интенсивностью, не имеющей равных ни с чем, что он когда-либо испытывал. Невозможно было выдержать этот взгляд и так же невозможно было отвести глаза. Иван посмотрел на воротник Тилла, его рука потянулась к ткани. – Что теперь не так? – проворчал Тилл. – Ничего. Просто... казалось, оно вот-вот сползёт. Тилл скептически приподнял бровь, но, не успев отмахнуться, Иван уже аккуратно завязал его галстук. Затем пиджак. Иван с сосредоточенным, совершенно ненужным вниманием стряхнул невидимые пылинки с плеч Тилла. Когда Иван потянулся поправить что-то, что явно не требовало правки, Тилл легко перехватил его запястье: – Ты пытаешься потянуть время? Иван замер на секунду и отвёл взгляд. Его цифра пульсировала коротким оранжевым, и Тилла мгновенно отбросило в тот день в классе. Закат, струящийся сквозь жалюзи, золотой свет и тот же оранжевый оттенок, парящий ореолом над головой Ивана. – Не... совсем, – тихо сказал Иван. – Но ты не совсем неправ. Он действительно нервничал? Это был национальный чемпионат, но Тилл никогда не видел Ивана менее чем абсолютно уверенным перед выступлением. Он всегда думал, что Иван так устроен. – Да ладно тебе, – сказал Тилл, грубовато, но твёрдо. – Всё пролетит в мгновение ока. Просто делай... то, что ты обычно делаешь там, наверху. Иван открыл рот, чтобы ответить, но резкий голос прорезал двор: – Все! Прошу занять места! Мы не можем больше задерживаться, иначе опоздаем на регистрацию! Иван двинулся тогда, без всяких церемоний. Он шагнул вперёд, обвил одной рукой плечо Тилла, а другой – талию, притянув его к себе вплотную. Его подбородок тяжело опустился на плечо Тилла. Яростный жар залил щёки Тилла, распространяясь вниз, туда, где холодная кожа Ивана соприкасалась с их формой. Инстинктивный порыв оттолкнуть его полностью пропал. Иван явно слишком долго стоял на утреннем холоде; его холод казался пьянящим на внезапно лихорадочной коже Тилла. Странно, но ему не хотелось двигаться. – Буду очень скучать, – прошептал Иван в ткань его воротника. – Я не буду. Иван издал низкий гул у его шеи. Затем чары разбились – появились Суа и Мизи. Иван мгновенно отступил, руки упали. Мизи сжимала руку Суа, вид у неё был такой, будто её только что приговорили к смерти, она что-то шептала отчаянно и приглушённо в рукав Суа. Лицо Суа было спокойным, терпеливым – взгляд человека, который изо всех сил сдерживает собственную нежность. Тилл старался не смотреть на цифру Мизи. Это была ужасная привычка – автоматическая, невольная. 45%. Зелёный. Тот особенный зелёный – цвет стоячей воды, заросшей водорослями. Ни яркий, ни тёплый, просто ровный и неизменный. Таким он был уже несколько недель. Дружелюбие. По крайней мере, она тебя не ненавидит. Это всё ещё было правдой. Это должно было что-то значить. – Тилл, – сказал Иван. Тилл оторвал взгляд от Мизи. Цифра Ивана стала тусклым, пасмурным жёлтым – в ней не было ни тепла, ничего похожего на тот беспокойный, оставленный-без-присмотра оттенок из прошлого. Розовый почти полностью исчез, оттеснённый на самые края, словно что-то сдерживаемое. Цвет не подходил тому, кто улыбался тридцать секунд назад. – Что? Иван, казалось, что-то взвешивал. Затем отложил: – Береги себя. – Ты всё говоришь так, будто я не могу выжить сам. – Можешь, – сказал Иван. – Но моя работа – нависать над тобой, помнишь? – Это прозвучало не совсем как шутка. В его голосе была какая-то черта – ровная, чуть сдержанная, на которую Тилл не знал, как ответить. – Идиот, – фыркнул Тилл, глядя в землю. Иван улыбнулся, но улыбка даже не пыталась достигнуть его глаз. Он повернулся и пошёл к дверям автобуса. Тилл смотрел ему в спину, и внезапное отчаяние сжало горло. Ему хотелось крикнуть что-то вслед: что-то, что не было бы шуткой, не сарказмом, не очередным уходом от ответа. Он не знал, какой формы могут быть такие слова. – Я встал так рано, – крикнул наконец Тилл, голос был хриплее, чем он хотел. – Так что ты лучше выиграй, слышишь? Иван замер на ступеньках автобуса и оглянулся через плечо. Над его тёмными волосами цифра вспыхнула внезапным, полным, насыщенным красным. Он один раз кивнул – резко, восторженно – и исчез внутри автобуса. Мизи поравнялась с Тиллом. Они постояли мгновение, глядя, как автобусы заводят моторы. Лицо Суа было почти прижато к стеклу, одна ладонь лежала на стекле, другая медленно махала. В её лавандовых глазах была такая интенсивность, что Тилл почувствовал себя нарушителем, наткнувшимся на что-то личное. Мизи махала в ответ всей рукой, её тело подпрыгивало от силы этого движения, лицо выражало что-то мягкое и завершённое. Суа медлила, словно не в силах вынести разлуки с Мизи. Затем, прямо перед тем, как автобус выехал из двора, взгляд Суа скользнул в сторону, мимо Мизи, прямо на пустое пространство между ней и Тиллом. Это было мимолётно. Но Тилл заметил. Её цифра колебалась, быстро скача между -1 и +1%, тревожный жёлтый пульсировал на фоне ровного зелёного. Сдвиг был не похож ни на что, что он когда-либо видел у неё. Он не был резким. Скорее похожим на турбулентность? Как будто что-то в конфигурации этой сцены дестабилизировало её. Прежде чем он успел начать расшифровывать это, цифра успокоилась. Она осталась решительно зелёной. Автобус тронулся. Мизи тихо, забавно фыркнула рядом с ним: – Она будет писать мне примерно раз в минуту, – сказала она. Тилл выдавил маленькую, напряжённую улыбку: – Наверное. Они пошли обратно к главному зданию. Утро было прохладным и острым, теперь пахло выхлопными газами. Заполняя тишину, Мизи начала рассказывать о местной пекарне, которая снова начала делать хлеб с дынной кремовой начинкой, и как это было её абсолютным фаворитом с детства. Тилл слушал, старался, чтобы пульс не выкидывал бесполезных, хаотичных штук. Он надеялся, что внезапное тепло в ушах не так бросается в глаза, как кажется. – Я ела его уже пять раз на этой неделе! Но мама сказала мне остановиться. Говорит, я потом пожалею. – Мизи скрестила руки на груди, её правая рука рассеянно почесывала левое предплечье. – Она, наверное, права. Я скоро растолстею, если не перестану. За этим замечанием последовал смех, но звук обломился на конце, слишком лёгкий, как предложение, отредактированное на вдохе. Над её розовыми кудрями её цифра поднялась до робкого жёлтого. Она продолжала идти, продолжала говорить, быстро переходя к следующей теме: как Суа, наверное, очаровывает всех на турнире, как Суа может сделать что угодно, если захочет. Он слушал, пытался внести свой вклад. Но его слова всё время приходили слишком поздно. Правильный ответ на фразу, которую она уже пропустила. Он не знал, замечала ли она. Она взглянула в сторону, заметив, что он снова смотрит в пол: – Ты в порядке? – Д-Да, – выдавил Тилл, прочищая горло. – Извини. Просто... немного устал. Она приняла эту ложь с маленьким, понимающим кивком, её цифра вернулась к нейтральному, успокаивающему зелёному. Телефон в кармане завибрировал. Он не проверил. Снова. Он достал его. Иван: Скучаешь уже? Иван: Пиши мне почаще. Тилл стоял в тихом коридоре, глядя на экран. Внутри поднялось странное, тяжёлое чувство. Это было не совсем тепло. Вернее, было, но с таким краем, от которого сжималась грудь. Он напечатал в ответ, пальцы слегка одеревенели. Тилл: Тебе не надо тренироваться? Иван: Я бы всё равно выиграл. Иван: Я должен хотя бы дать нашим соперникам шанс. Фыркнув, Тилл убрал телефон в карман. Впереди Мизи остановилась. Она обернулась, пальцы теребили лямку сумки: – Слушай, насчёт той пекарни... Я могу показать тебе, где она, сегодня после школы. Если хочешь. Она выглядела странно неуверенной, когда спрашивала. Её цифра замерцала осторожным, колеблющимся жёлтым – словно она наполовину ожидала, что у него уже есть дела поважнее. Или кто-то другой. Послеполуденное время с Мизи. Только вдвоём. Тилл не помнил, чтобы такое случалось раньше. Он почувствовал, как сердце подпрыгнуло – нервный, радостный скачок, от которого он почувствовал себя совершенно нелепо. Он незаметно ущипнул чувствительную кожу на запястье, чтобы голос не дрогнул. – К-Конечно, – выдавил он. – Я бы хотел. Она просияла. Тилл почувствовал привычное в груди: сердце забилось быстрее, пульс участился, то особенное притяжение к ней, которое действовало на него годами. Как закон физики, который он никогда не думал подвергать сомнению. И тут его взгляд зацепился за её цифру. «45%» пульсировали. Жёлтый разносился, как мелкая пыль, окутывая то, что было совершенно ясным. Кровь, казалось, застыла в жилах Тилла. Ах. Жёлтый. Тревожный. Напряжённый. Тот оттенок, который он каталогизировал у незнакомцев, когда их глаза слишком долго встречали его взгляд. «Я заставляю её нервничать», – мысль пришла прежде, чем он успел её остановить. Он медленно покачал головой, не желая портить момент. Но приятное тепло на лице уже ушло. Руки замёрзли. Занятия тянулись медленнее обычного. Без Ивана, который постоянно его отвлекал, Тилл вполне ожидал сделать хоть что-то. Он не сделал ничего. Отсутствие было само по себе отвлечением: пустое место позади и тишина там, где должно было быть что-то невероятно глупое, сказанное низким голосом. Никакого стука ручки по его стулу. Никаких пальцев, вырисовывающих бессмысленные линии на его спине. Он дважды поймал себя на том, что оборачивается, прежде чем с усилием заставил себя смотреть прямо перед собой. Тогда он осознал с раздражающей точностью, сколько пространства занимает человек, когда его нет. Не в силах больше сидеть на месте, он достал из-под парты телефон. Тилл: Ты уже выигрываешь? Ответ пришёл мгновенно. Иван: Ого. Ты сам написал. Иван: Не верю своим глазам. Тилл: Хочешь, чтобы я тебя заблокирую? Иван: А что бы я вообще делал, если бы ты это сделал? Тилл: Сосредоточился на соревнованиях, может быть? Иван: Они не настолько важны. Тилл: Это национальный чемпионат. Иван: Все здесь, честно говоря, немного не впечатляют. Иван: Кроме меня, конечно. Тилл: Когда-нибудь кто-нибудь даст тебе по лицу. Иван: Это будешь ты? Тилл: Очевидно. Короткая пауза. Иван: Ты отвечаешь быстро. Иван: Ты так сильно скучал? Тилл: Ты буквально умолял меня написать. Иван: Я «умолял»? Иван: Хотя это гораздо больше, чем я ожидал. Иван: Когда просил. Тилл: ок. Тилл: С этого момента будешь получать односложные ответы. Иван: Нет, пожалуйста. Иван: Я быстро закончу и вернусь к тебе. Тилл: ок. Он положил вибрирующий телефон на стол экраном вниз. Он посмотрел на пустой стул позади. Пустота в комнате слегка сузилась. Она придала пустоте конкретную форму – что-то, на что можно было почти опереться. Обед был шумным и тёплым от привычного гомона. Хён-у и Хёна обменивались сложными теориями о том, что Суа, должно быть, готова откусить Ивану голову возле концертной площадки. Весь стол смеялся. Даже Мизи хихикала, её светлые глаза ловили свет в столовой. Тилл тоже смеялся, с опозданием в полтакта. Она была красивой в толпе. Тилл смотрел, как она смеётся над чем-то, что сказала Хёна, и чувствовал привычное притяжение собственной преданности, мысль, отшлифованную за годы использования: «Она действительно особенная». Он верил в это. Он просто не мог бы объяснить в тот самый момент, что именно делало её таковой. Хён-у откусил кусок своей еды и тут же выплюнул его обратно: – Фу! Что они туда положили? – Он поворошил на тарелке. – Нельзя, чтобы еда была просто едой? Зачем прятать овощи или добавлять лишний белок? – Ты растущий мальчик, тебе нужны питательные вещества, – насмехалась Хёна, протянув руку через стол и безжалостно взъерошив его волосы. – Я буквально выше тебя! Мизи снова засмеялась, затем повернулась – не к Тиллу, а к человеку слева от неё. Луке. Она спросила его о чём-то касательно списка песен, её рука коснулась его рукава для акцента. Лука тихо ответил, и она кивнула всем своим лицом, так, как она делала всегда. Тилл посмотрел в свою тарелку. Он сидел напротив неё, а не рядом. Он выбрал это место автоматически, то же самое, что всегда, и она села без комментариев. Она не игнорировала его. Она просто не замечала его, по крайней мере, не так, как замечала всех остальных. Её цифра держалась на ровных 45%. Совершенно нейтральный, непоколебимый зелёный. Никакой лихорадочной жёлтой вспышки, когда её взгляд случайно скользил по его лицу. Никакого скачка в её цифре, когда она улыбалась чему-то, что он говорил. Просто тот же самый ровный базовый уровень, который она всегда носила с собой. Когда он попытался встретиться с ней глазами во время паузы, она уже смотрела в другую сторону, наблюдая, как Хён-у передразнивает чью-то позу, её рот был полуоткрыт в ожидании шутки. Тилл ел рис. Текстура стала клейкой. Он не знал, когда именно. Подготовка закончилась рано. Пятничная энергия разбросала всех быстрее обычного. Он говорил себе, что не пропустит репетицию группы, но Мизи ждала. Обещание, данное Ивану, мелькнуло на мгновение, а затем пошло ко дну, прежде чем он успел его как следует рассмотреть. «Я сегодня на самом деле не репетировал, так что технически я не нарушал обещания». Логика была хлипкой, и он это знал. Чувство вины было совершенно непропорциональным, и он это тоже знал. Он соглашался на многие просьбы Ивана и раньше, но никогда не выполнял их. Раньше это всегда было нормально. В основном потому, что Тилл считал, что Иван просто шутит, когда вбрасывает случайные просьбы. Сейчас же... это уже не казалось шуткой. Он замер в коридоре, доставая телефон. Тилл: Я сегодня не репетирую, так что видео не будет. Он помедлил, затем быстро напечатал: Тилл: Прости. Тилл: Я угощу тебя чем-нибудь, когда вернёшься. Тилл: Ты уже выигрывал, надеюсь. Он отодвинул остатки дискомфорта в сторону и догнал Мизи. Пекарня была маленькой, пряталась под холщовым навесом, выцветшим за много лет. Внутри пахло маслом и сладким тестом. Они взяли по две дынные булочки и сели за маленький деревянный столик на улице. Он ждал этого момента. Говорил себе не ждать. И провалился. Но теперь, когда они действительно были здесь, он не мог придумать ни одной темы для разговора. Он пытался. Правда пытался. Собирал предложения в голове, находил их совершенно неадекватными и позволял им рассыпаться. Тишина между ними казалась тяжёлой, незаслуженной. Щёки горели, пульс выкидывал свои обычные бесполезные кульбиты. Он знал, что и то и другое всё ещё было правдой – всегда было правдой рядом с ней, – но физическая реакция не переводилась ни во что, похожее на разговор. Мизи говорила, он слушал и кивал с примерно правильными интервалами. Она описывала мультфильм из детства, который любила, и Тилл уловил конкретную деталь, за которую легко мог бы зацепиться: имя персонажа. Он мог бы сказать «я тоже это смотрел» или задать вопрос, чтобы показать, что действительно слушает. Момент был – и его не стало, и он упустил его, и она не заметила, и он не знал, что из этого беспокоило его больше. Он представлял себе такой день раньше. Не в деталях, но в смутном, приятном образе, который жил в глубине его сознания годами. Версия в его голове всегда была такой лёгкой. Сидя здесь, он начинал осознавать огромную, изнурительную пропасть между той версией и реальностью. Он засмеялся над шуткой, которая точно не была шуткой, и густо покраснел, жар поднялся к кончикам ушей. Почему так трудно не выставить себя дураком? Сдавшись, он откусил огромный кусок булочки и позволил Мизи говорить. В этот момент зазвонил её телефон. Она ожила мгновенно. – Суа! – Она уже печатала ответ, не договорив имени, затем повернула к нему экран: – Позируй! Она хочет наше фото. Её глаза загорелись совершенно по-другому, не так, как от обычного веселья. Это была не вежливая улыбка для компании, а неприкрытое сияние, выплеснувшееся прежде, чем она успела его скрыть. Они сфотографировались. Улыбка Тилла появилась на полсекунды позже её. Мизи звонко рассмеялась ответу Суа, оживившись за тридцать секунд переписки больше, чем за весь предыдущий час. Оказывается, Суа накопила внушительную серию побед, и Мизи не могла удержаться, чтобы не пересказать это Тиллу, гордость сияла на её лице. Иван, наверное, тоже побеждал. В окружении людей. Тилл посмотрел на бумажный пакет у себя на коленях. Он не знал, что Мизи так любит сладкое, до сегодняшнего дня. Три года сидеть рядом с ней за обедом – и он никогда этого не знал. Честно говоря, он мало что знал о её жизни вне школы. Он осторожно перевернул это осознание в голове, как особенно сложный экзаменационный вопрос. Но, как и в случае с его выпускными экзаменами по математике, он не мог найти ответа. Он оставил его незаполненным – пока. – Мизи, – тихо сказал он, когда они закончили. – Хочешь, пойдём домой вместе? Её лицо смягчилось, в глазах появилось извиняющееся выражение, а цифра пронизалась тем знакомым неоново-жёлтым: – Прости! Я не могу. Мой водитель уже едет. Мама не очень любит, когда я хожу домой после наступления темноты. – А. – Он заставил лицо принять нейтральное выражение. – Ничего страшного. Они подождали в слегка неловкой тишине, пока к тротуару не подкатил гладкий чёрный автомобиль. Мизи весело помахала, скользнула на заднее сиденье, её улыбка вернулась к своему осторожному, мягкому регистру – вежливая, благожелательная и на несколько градусов холоднее той, что она только что показывала экрану телефона. Как только дверца машины захлопнулась, её цифра успокоилась – снова стоячая вода. Тилл стоял на тротуаре и смотрел, как машина уезжает. Сквозь сильно тонированные стёкла он видел силуэт её головы, наклоняющейся вниз. Её пальцы уже двигались по экрану. Машина повернула за угол и исчезла. Улица затихла. Где-то позади продавец лениво подметал бетон. Обычные звуки. Мир продолжал жить своей жизнью. Он начал долгую дорогу домой один. День не был катастрофой, если быть точным. Он просто был... совершенно оторван от того, что он себе представлял. Он строил эту версию годами; реальность никогда не имела шанса. Но он не был убит горем. Для убитого горем нужна была бы более острая, более жестокая рана. То, что он чувствовал, было меньше, страннее, но ныло: дискомфорт от того, что вещь не соответствует своему описанию, когда ты не совсем признался себе, что это описание – всё, что у тебя когда-либо было. Он посмотрел на надкушенную дынную булочку в руке, мятую, слегка жирную бумажную обёртку и откусил ещё. Она всё ещё была сладкой. И это уже что-то. Зазвонил телефон. Иван. Он уставился на экран на мгновение и почувствовал странное облегчение, прежде чем ответить: – Алло? – Ты идёшь домой? – Ага. – Хорошо. – Голос Ивана был неторопливым, тёплым, и этот звук уютно улёгся где-то тяжело в груди Тилла. – Я правильно рассчитал время. – Ты всё ещё на соревнованиях? – Остался один раунд. У меня было несколько минут. – Тебя наругают, – сказал Тилл, пиная камешек на тротуаре. – Наверное. Расскажи, как прошёл твой день. Это успокоит мои нервы. – Ты говорил, что не нервничаешь сегодня утром. – Я соврал. Немного. Тилл выдохнул. Это прозвучало почти как смех: – Подготовка закончилась рано. Все разбежались. Я пошёл в пекарню с Мизи, так что не репетировал. Иван засмеялся – тихий, низкий звук в динамике: – Ты чувствовал вину из-за этого? – Н-Нет?! – Тилл почувствовал, как жар заливает щёки. – Всё нормально. Я лучше послушаю вживую. – Шорох, словно Иван рылся в карманах. – Ну и как там было? В пекарне. – Хорошо. Мизи, похоже, очень понравилось. – Тилл помедлил. – Ей понравилось ещё больше, когда Суа написала, правда. – Он сухо усмехнулся. – Её лицо просто засияло. Иван замолчал на мгновение: – Я рад, – сказал он. Искренность в его голосе была бесхитростной, отчего стало только хуже. – Как у тебя на самом деле дела? – спросил Тилл, отчаянно желая сменить тему. – Мы выиграем. Но у кого-то из автобусов лопнула шина, и целая команда опоздала, так что я вернусь позже, чем планировал. – А. Ужас. – Правда? Я мог бы идти рядом с тобой. Слова были лёгкими, небрежными. Но пустой тротуар рядом с Тиллом вдруг стал более осязаемым. Он крепче сжал телефон. – Тебе... скоро нужно идти? – Нет, – сказал Иван с лёгкой задержкой в голосе. – Расскажи что-нибудь ещё? – Ничего интересного не случилось. Иван засмеялся: – Всё равно расскажи. И он рассказал о мелочах. Иван отпускал колкости по поводу всего. В ответ Иван с гордостью пересказывал, как они с Суа подняли общий балл команды на недосягаемую высоту, разгромив конкурентов с целым часом в запасе. – Был раунд, где можно было выбирать соперников, – задумчиво сказал Иван. – Идиоты, как они есть, они всё время выбирали Суа. Они не знали, что она просто безжалостна в этой области. – Их размазали? – Мгм. Она разгромила целую команду. А потом один парень всё приставал ко мне, спрашивал, как мы можем обменяться советами после финала, чтобы он мог сравниться с моими результатами. – Что ты ему сказал? – Сказал, чтобы он переродился, – сказал Иван абсолютно бесстрастным тоном. – После этого он открыто попросил организаторов посадить его как можно дальше от меня. Тилл фыркнул, искренняя улыбка пробилась сквозь его настроение: – Не могу поверить, что ты такой злодей за пределами своей территории. – Везде моя территория. Весь мир у моих ног, Тилл. – Проверь своё эго. Иван снова засмеялся – приятный, незамутнённый звук. Внезапно в трубке раздался резкий, приглушённый стук, а затем приглушённый голос, кричащий сквозь дверь: «Ты сказал, у тебя чрезвычайная ситуация. Что ты умрёшь, если её не решат. Это и было твоим критическим обстоятельством?» В голосе Ивана не было ни капли стыда: – Да. Тилл расхохотался: – Я думал, у тебя плановый перерыв. – Ну, был. До этого момента. – Выходи уже, чтобы мы все могли разъехаться по домам! – Голос Суа прорвался сквозь фон, резкий и яростный. Иван театрально вздохнул: – Увидимся завтра. – Я не соглашался на это. – Не забудь открыть мне входную дверь. Клик. Связь оборвалась. Тилл дошёл до своих ворот и остановился. Тишина, которую Иван ненадолго заполнил, теперь казалась вдвое тяжелее от того, что её прервали. Было бы бесконечно легче, если бы этот парень был просто раздражающим. Если бы Тилл действительно хотел повесить трубку, или если бы разговор закончился, и пустота осталась точно такого же размера. Он прижал ладонь к воротам. Металл был ледяным. Улица позади замерла в тишине. Он стоял там долго, совершенно не понимая, что делает, совершенно не готовый войти в пустой дом. Он посмотрел вниз. На экране блокировки кнопка повторного вызова тускло светилась в угасающем послеполуденном свете. Его большой палец завис. Приблизился настолько, что стекло стало влажным от тепла. Затем он отдёрнул руку, засунул телефон глубоко в карман и практически вбежал в дом, прежде чем успел подумать о том, что чуть не сделал.