When I get my lessons learned

       Минхо кажется, что если рай существует, то он находится прямо здесь. Прячущийся в мягком полумраке его комнаты, звучащий в знакомых мотивах Radiohead, заточённый вот в этом моменте, в котором его сердце колотится с такой оглушительной силой, будто никогда прежде не знало покоя. Минхо думает, что если рай существует, значит он находится перед ним — плавно покачивает бёдрами из стороны в сторону, весь объятый тёплым светом настольной лампы, красивый настолько, что впору сойти с ума — потому и не находит сил воспротивиться желанию подойти к нему ближе, протянуть руку, коснуться его, только чтобы удостовериться, что он настоящий, что он не исчезнет, стоит ему моргнуть или вздохнуть слишком громко, расколов болезненную хрупкость этого момента надвое. Он движется почти неслышно, пересекая комнату тихими, осторожными шагами, оставляет дымящиеся кружки на прикроватной тумбе, приближаясь к Хёнджину сразу после. В его груди разливаются океаны нежности, когда он видит, как младший вздрагивает, застигнутый врасплох его неожиданным комментарием, как оборачивается, как вперяет в него взгляд больших растерянных глаз, прежде чем потянуться выключить проигрыватель. Минхо успевает поймать его тоненькое запястье и медленно притянуть к себе. И если говорить откровенно, он понятия не имеет, что делает. Ощущение такое, будто его тело обретает собственную волю, выворачивая наизнанку всё то, что его сознание долгое время держало под стальным замком. Хёнджин всматривается в его лицо, словно пытается найти ответы на все вопросы человечества, подобравшись и заломив в недоумении брови, но его чуть приоткрытые губы, его вмиг заалевшие щёки, его шумное дыхание служат Минхо однозначным сигналом. Он укладывает обе его руки себе на плечи, а сам обнимает его талию, касаясь почти невесомо, осторожно, потому что ему вдруг становится страшно, что ослабь он контроль хоть на ничтожную малость — уже не сможет остановиться. Сожмёт его в своих объятиях, пока не захрустят рёбра, лишит последних крупиц доброй воли, опрокинет на кровать и занежит до сдавленного хрипа. Воздух между ними колышется, едва не искрит от резонирующего напряжения, и Минхо кажется, что он натурально горит, когда прижимает Хёнджина ещё ближе, совершенно теряя голову от его податливости, от его доверительного повиновения. — Минхо, — шепчут чужие губы на грани слышимости, будто делятся каким-то таинством, чем-то сокровенным, предназначенным лишь для него, и Минхо снова не отдаёт себе отчёта, когда поправляет: — Хён, — видя, как глаза младшего расширяются от смеси непонимания и изумления. — Можешь называть меня хёном. Если хочешь. И пока Хёнджин переваривает услышанное, Минхо успевает представить, как тот отталкивает его. Как выставляет руку, упирая её ему в грудь, и тем самым требует вернуть былую дистанцию в одну маленькую пропасть. Ему становится больно от мысли, что Хёнджин больше не захочет, что Минхо разрушил всё ещё несколько месяцев назад, когда выпроводил его из своей квартиры с резким, однозначным запретом. Я не разрешал тебе называть меня хёном, но... — Хён, — проговаривает Хёнджин ломко, будто на исходе дыхания, и Минхо требуется вся его чёртова выдержка, чтобы не разойтись по швам. И всё же он расходится. — Скажи ещё раз, — требует, не узнавая собственный голос, не видя в этот момент ничего, кроме чужих трепещущих ресниц и мутнеющих глаз. — Хён, — звучит ещё тише, ещё хрупче, но оглушает, кажется, в разы сильнее взрывной волны. А может, всё дело в том, что Минхо и без того на чёртовой грани. Он не может себя остановить. Зарывается лицом в чужую шею практически рефлекторно, поддаваясь порыву, который кажется практически непреодолимым. Хёнджин пахнет нежнейшей сладостью — уже по-родному, до заученных ноток знакомо — и не зацеловать ему его ключицы Минхо удаётся каким-то чудом, хотя не забраться пальцами под футболку и не прижать ладони к изгибу его поясницы получается намного хуже. Точнее — не получается совсем. Должно быть, поэтому момент, в который Хёнджин вдруг дёргается, сжимаясь под его прикосновениями, ощущается отрезвляющим ударом под дых. Минхо тут же сажает своего зверя на цепь, даже если тот продолжает клацать зубами и скулить от необходимости физически оторвать себя от Хёнджина. — Всё-всё, прости. Я держу себя в руках, — тянет он надломленно, с ощутимым надрывом, и если бы Хёнджин только знал, если бы столь мало, как просто догадывался о том уровне самоконтроля, который Минхо всякий раз приходится в себе вырабатывать, чтобы не сорвать с его губ поцелуй, не вплести пальцы в его волосы или не припасть лицом к его мягким рукам — он уверен, Хёнджин бы подумал дважды, прежде чем пускать его ближе. Они пьют чай в полной тишине, никак не комментируя произошедшее. На фоне продолжает тихо играть музыка, Дори успевает задремать, пригревшись у Хёнджина на коленях, и Минхо думает, что его кот действительно весь в него, что сам он отдал бы многое за возможность уложить голову Хёнджину на бёдра, обнять, уткнувшись лицом ему в живот, и пролежать так, пока буря в его груди не уляжется. Даже если кажется, что не уляжется уже никогда. Работу над проектом младшего они делят поровну и сразу же принимаются за сбор необходимого материала. Минхо достаёт свои старые конспекты, находит сохранившиеся курсовые, решая взять определённые моменты за основу. Они изредка переговариваются, уточняя друг у друга отдельные детали, и время за работой пролетает удивительно быстро — Минхо изумляется, замечая в какой-то момент, что на часах уже половина второго. Прикрывая глаза, чтобы дать им немного отдохнуть от беспрерывного взгляда в экран лэптопа, Минхо устало потирает переносицу, после чего поворачивается к Хёнджину с целью предложить ему сделать перерыв, но... Затачивая внимание на чужих чуть приоткрытых губах, Минхо вновь ощущает в груди прилив какого-то ноющего, едва не болезненного чувства, но всё равно не находит сил увести взгляд. Хёнджин уснул, как и вчера, уронив голову на сложенные перед собой руки. Его умиротворённое лицо полностью расслаблено, ресницы трепещут, щека очаровательно сплющена, что заставляет его выглядеть совсем юно, и Минхо чуть наклоняется, чтобы провести пальцем от изгиба его брови к виску и ниже — вдоль скулы к подбородку, а потом чуть выше к уголку губ. — Хёнджин, — зовёт он едва слышно, вынужденный потревожить чужой хрупкий сон. — Хёнджини. Младший чуть хмурится, дёргаясь в сторону от его прикосновений. Его веки дрожат, уголки губ недовольно кривятся, и он медленно моргает несколько раз, открывая глаза, прежде чем его взгляд фокусируется, становится более осознанным и он резко поднимает голову, выпрямляясь. — Прости, я не сплю, — произносит он судорожно на одном дыхании, стремительно проводя тыльной стороной ладони по губам. Минхо едва сдерживает смех, ведь его попытки оправдаться никак не вяжутся с отпечатавшимся следом на его щеке. — Я вижу, — дразнит он, улыбаясь и перехватывая руку младшего, которой тот, насупившись, обиженно толкает его в плечо. — Давай, вставай. Тебе нужно умыться и переодеться. Тот непонимающе хмурится. — Но я ещё не закончил со своей частью, хён. — Я могу разбудить тебя утром пораньше, — предлагает старший, коротко пожимая плечами и пытаясь не думать о том, какие вещи с его сердцем творит чужое сонорное "хён". — Ты сильно устал, тебе нужно поспать хотя бы пару часов. Я дам тебе футболку, чтобы ты переоделся. И ты можешь принять быстрый душ, если хочешь. А я пока расстелю постель. Хёнджин выглядит неуверенным, когда возвращает взгляд на разбросанные на столе конспекты и учебники, пытаясь рассчитать объём оставшейся работы, но у него чуть заторможенные реакции и слипающиеся глаза, потому, поразмыслив, он всё же молча кивает и тихо выходит за дверь после того, как Минхо достаёт ему чистое полотенце и одну из своих домашних футболок. Сам Минхо, закрывая крышки обоих их ноутбуков, немного прибирает бардак, собирая записи в одну стопку, а после принимается менять постельное бельё. Дори, разбуженный вместе с Хёнджином, тоже перемещается на кровать и с интересом склоняет голову, наблюдая за его действиями не то со снисходительной насмешкой, не то с молчаливым осуждением. — Не смотри на меня так, — бросает Минхо раздражённо. — Я и без тебя всё знаю.  Однако Дори лишь плавно перебрасывает хвост на другую сторону, продолжая смотреть на него неотрывно, и Минхо с тяжёлым вздохом садится на кровать. Тянет руку, чтобы почесать питомца за ушком, но тот уворачивается, а после и вовсе спрыгивает на пол. — Что, мы теперь только Хёнджину даём себя гладить? — усмехается Минхо, наблюдая за вальяжно удаляющимся котом, а после упирает локти в расставленные колени и устало проводит ладонями по лицу, когда тишину прошивает звук открывающейся двери. Вскидывая голову, он цепляет взглядом замявшегося на пороге Хёнджина — влажные волосы, голые колени, свободная футболка, доходящая до середины бедра — и, кажется, окончательно теряет рассудок. Младший смотрит на него, прикусив в нерешительности губу, смущённо оттягивает подол его футболки, словно это могло бы ему помочь, словно Минхо не видел, какой он там, под одеждой, словно не высек этот образ у себя на подкорке, а после медленно приближается, откладывая влажное полотенце на спинку рабочего кресла, и тихо благодарит: — Спасибо за футболку. Минхо едва сдерживает себя, чтобы не ляпнуть в ответ какую-нибудь глупость. Чтоб не назвать его красивым. Чтоб не скомандовать ему раздеться. Чтоб не сказать, что он едет крышей от чувств к нему, но... Но это, должно быть, и без того читается в его немигающем взгляде, в его затаённом дыхании, в надрыве его охрипшего голоса, которым он тянет спустя целую вечность: — Пожалуйста, — заставляя Хёнджина смутиться пуще прежнего. Судорожно прочищая горло, Минхо встряхивает головой в попытке согнать это наваждение, чтобы не пугать младшего ещё больше, а после поднимается. — Я поменял простыни, — кивает он на расправленную кровать. — Ты можешь ложиться. Тот сначала заторможенно кивает, а потом непонимающе заламывает брови. — А ты... ты не будешь спать? Минхо неловко прижимает ладонь к задней стороне шеи. — Я лягу в гостиной, — говорит он, замечая, как младший неосознанно поджимает губы. — Чтобы тебе было комфортно. На несколько мгновений между ними повисает тишина, в которой каждый из них уходит в собственные размышления, и прежде чем Минхо собирается двинуться к шкафу, чтобы достать оттуда плед и дополнительный комплект постельного белья, Хёнджин вдруг робко переступает с ноги на ногу (Минхо запрещает себе смотреть куда-либо ниже его лица) и произносит: — Мне будет некомфортно от мысли, что ты спишь на диване в гостиной, пока я занял твою кровать, — и когда он замолкает, бросая вороватый взгляд на кровать, Минхо мысленно умоляет его не просить его остаться, но... — Я подумал... здесь достаточно места для нас двоих. Но именно это он и делает, словно не знает, что Минхо позорно слаб перед ним, что стоит ему попросить — Минхо выполнит всё, чего бы ему это ни стоило. А может, как раз поэтому. — Хёнджин, — начинает старший, пытаясь найти правильные слова. — Я... пообещал, что буду держать себя в руках рядом с тобой, — он шумно сглатывает, неосознанно сжимая руки в кулаки, будто ему уже физически тяжело давить желание к нему прикоснуться. — Не уверен, что у меня получится, если мы будем спать вместе. Он глядит на младшего исподлобья, изучая эмоции, стремительно меняющиеся на его лице, ожидая его реакции, и он не знает, сколько проходит времени, прежде чем тот, наконец, находит решимость ему возразить. — Но тебе вовсе необязательно, — и всё же его голос звучит неуверенно, ломко, будто он сам не до конца понимает, о чём говорит. — Необязательно держать себя в руках. И, наверное, лучше бы он действительно не понимал. Лучше бы не имел ни малейшего понятия о том, что делает — может, тогда Минхо было бы легче держать своего зверя на привязи, но... Но Хёнджин не уводит взгляда, хотя обычно едва способен выдержать и полминуты зрительного контакта. Хёнджин не отказывается от своих слов, продолжая молча стоять перед ним в его грёбаной футболке, кружить голову своими голыми бёдрами сразу после того, как едва не прямо ему сказал: "ты можешь делать со мной, что хочешь" — а что Минхо делать со всем этим доверием, когда он не доверяет сам себе? Делая уверенный шаг в его сторону и улавливая его дрожь, Минхо в очередной раз хрипит не своим голосом: — Не говори того, о чём пожалеешь, — потому что внутри всё горит, зудит, свербит от неуёмной тяги к нему, от почти жизненной необходимости быть ближе, сорваться в его личное пространство, будто оно его собственное, заявить права, овладеть им во всех смыслах, чтоб он уже не смог дышать без него. Хёнджин бегло облизывает губы — он этой ночью решил окончательно сжечь его сердце — а после отвечает на шумном выдохе: — Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать, — намекая на то, что у Минхо не получится — сколько бы он ни сопротивлялся — держать себя вдали от него. В этот момент старшему будто срубает все тормоза. Он преодолевает остаток разделяющей их дистанции, замечая, как глаза младшего расширяются, прежде чем подхватить его под бёдра и зашагать с ним в сторону кровати. Чужое сердце в груди, вплотную прижатой к его собственной, колотится с такой оглушительной силой, что Минхо почти верит, что эта пульсация идёт изнутри него самого. Он слышит, как тяжело Хёнджин дышит, чувствует, как его руки боязливо вцепляются ему в плечи, и теряет себя всё больше, когда опрокидывает его на кровать, нависая сверху и вперяя в него потемневший взгляд. Хёнджиновы не успевшие высохнуть волосы рассыпаются по подушке, как нимб, делая его похожим на ангела. Его щёки загораются пламенным румянцем, колени под задранным подолом футболки разъезжаются в стороны, позволяя Минхо вжаться в него вплотную, и он такой горячий там, такой чувствительный — дрожащий и напряжённый, словно пружина, — что старший всерьёз задумывается: а не это ли его ад. Не это ли промысел дьявола — проверить чистоту его выдержки самым желанным из всех грехов. Боже блять, ему срочно нужно на воздух. — Не смотри на меня так, — лепечет Хёнджин, закрывая тыльной стороной ладони свои горящие губы, оставляя обзор лишь на глаза, в которых колеблющаяся осознанность балансирует на грани безумства. — Я ведь сказал, что ты пожалеешь, — шепчет в ответ Минхо, продолжая впитывать его реакции с почти животной ненасытностью. — Ничего не могу с собой поделать. Ты такой красивый в моей футболке. Линия его защиты трещит по швам. Расходится, словно криво наложенный стежок, лишая остатков самоконтроля и здравого смысла, пока в его голове продолжает стучать одна-единственная мысль: если он не уйдёт прямо сейчас, сделает что-то похуже. Особенно когда Хёнджин под ним — распластанный едва не в любезном приглашении, горячий, пахнущий его гелем для душа, его шампунем, его чёртовой зубной пастой — не пытается оттолкнуть, хоть и по-прежнему прячется от его внимательных глаз. Минхо чувствует, словно живьём сдирает с себя кожу, когда сам от него отстраняется и тут же оказывается в плену его коленей, зажавших ему рёбра с обеих сторон. Пальцы Хёнджина прихватывают ворот его футболки. — Не уходи, — требует тот едва не плаксиво и сам же смущается своей смелой просьбы. Каждый раз Минхо думает, что не может хотеть поцеловать его сильнее, и каждый раз понимает, что ошибался. — Я приму душ и вернусь, ладно? — говорит он, втайне надеясь, что если простоит под ледяной водой следующий час, сможет себя успокоить. Утром почти помогло. Хёнджин выглядит нерешительным, когда спрашивает: — Это надолго? — и в груди старшего разливается уже знакомое приятное тепло. — Нет, — заверяет он, не сдерживаясь и оставляя невесомый поцелуй на косточке его запястья. — Но постарайся заснуть, пока меня нет. — Я подожду тебя, хён, — звучит своевольный ответ, а потом Хёнджин чуть дёргает уголками губ в мягкой, робкой улыбке, и произносит на грани слышимости: — Так у тебя появится мотивация вернуться быстрее. Минхо приходится стоять под ледяной водой намного дольше обычного, потому что с каждой секундой жар под его кожей раскаляется лишь сильней. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. Никому прежде не удавалось проникать настолько глубоко в его сердце и в его мысли, заявлять права на все его чувства, доводить его до состояния, в котором он уже не принадлежит сам себе. Он изо всех сил пытается не дразнить себя надеждами на взаимность. На то, что это по-настоящему, что это не минутная слабость и не физическое влечение, что Хёнджин не пытается найти утешение для своего сердца, страдающего по другому человеку, — в единственном человеке, которому доверил свой первый опыт. Что это не дело привычки, что Хёнджин имеет это в виду, когда просит его остаться. Подставляя лицо под струи воды, Минхо позволяет себе постоять так ещё с пару минут, прежде чем закрывает кран и наспех вытирается полотенцем. Тёплый свет настольной лампы по-прежнему заливает пространство комнаты, когда он толкает дверь и тут же направляет взгляд в сторону кровати. И он пока не может понять, что чувствует — разочарование или облегчение — обнаруживая, что Хёнджин, вопреки своим заверениям, уже крепко спит. Разместившись почти в центре кровати, свернувшись в трогательную позу и прижав к себе довольного Дори. Минхо улыбается, даже если ему почти больно от того, как сильно стучит его сердце, отяжелевшее от страшной, неконтролируемой любви, уже не умещающейся в его теле. — Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать, — шепчет он на выдохе, наклоняясь, чтобы уже привычно заправить прядь волос ему за ухо и прижаться смазанным поцелуем к его виску. К счастью, Хёнджина это не будит, а вот Дори, почувствовавший постороннее присутствие, лениво поднимает мордочку, которую прятал в изгибе чужой шеи. Завидует ли Минхо собственному коту? Приехали. — А ты не злорадствуй, — бросает он, обходя кровать, чтобы лечь с другой стороны. Его взгляд остаётся прикованным к младшему, но сам он не находит в себе смелости даже столь мало, как обнять его рукой поверх одеяла, или приблизиться ещё немного. Он так и остаётся почти у самого края, перевернувшись набок, и долгое время никак не может уснуть. Мысли в его голове слишком громкие, слишком запутанные — искрят оголёнными проводами, лишая сердце всякого покоя. Хёнджин тихо сопит, изредка ворочаясь во сне, но в какой-то момент его сон становится прерывистым, тревожным, заставляющим его то и дело отбрасывать край одеяла и возиться в кровати всё активнее. В конце концов Дори устало перемещается ближе к изножью, а Хёнджин, чья влажная от пота шея поблёскивает в тусклом свете заглядывающей в окна луны, откидывает голову и принимается что-то неразборчиво бормотать. Минхо хмурится, подтягивая одеяло обратно, сомневаясь, стоит ли попробовать его разбудить, когда Хёнджин вдруг отчётливо произносит: — Хён, — завозившись ещё сильнее. Старший тут же подползает ближе, обнимает его, хотя минутами ранее боялся к нему прикоснуться, и шепчет в ответ почти что беззвучно: — Я здесь. Хёнджин замирает на несколько мгновений, будто правда успокаивается от звучания его голоса, но это не длится долго. Его вновь выгибает в позвоночнике. — Хён, — зовёт он уже громче, взволнованней, и прежде, чем Минхо успевает его растормошить, добавляет: — Крис-хён, — заставляя старшего ощутить что-то, похожее на удар по лицу. Попытки убедить себя, что ему это просто послышалось, кажутся такими же бессмысленными, как попытки отрицать собственную влюблённость. Ему не послышалось. Хёнджин зовёт Криса в своих снах, и Минхо не знает, снится ли ему кошмар или то, как Крис любит его в ответ, но это не то чтобы имеет значение. И теперь обнимать его, спать с ним в одной кровати, когда он в его футболке, когда он такой открытый и уязвимый, кажется до боли неправильным. Крепко сцепляя челюсти, будто пытаясь заземлить собственные эмоции, Минхо медленно отнимает от младшего руку, а после и вовсе сползает с кровати, прихватывая с тумбы пачку сигарет с зажигалкой и удаляясь на балкон. Холод ночного воздуха пробирает до самых костей, но Минхо не уверен, что это не что-то, что идёт у него изнутри. Среди приглушённого шума ночного города он скуривает три сигареты подряд, тянется за четвёртой, с минуту бездумно крутит ту в пальцах, поджигая фитиль, но в итоге просто тушит её в пепельнице. Всё равно ни хрена не помогает. Даже при том условии, что он соврёт, если скажет, что не был к этому готов. Он был, просто это ничуть не умалило испытываемой теперь боли. Хёнджин говорил ему: «тебе не обязательно держать себя в руках». Хёнджин дважды просил его остаться. Хёнджин позволял ему касаться себя, целовать — по-прежнему только не в губы — но было ли это продиктовано его истинными чувствами или тем, что он просто ищет тепла? Тем, что Минхо помогает ему с уроками. Тем, что Минхо рядом, когда Криса рядом нет. Облокачиваясь о металлическое ограждение и низко свешивая голову, Минхо ещё какое-то время стоит, пытаясь навести порядок в своей голове, после чего достаёт телефон и рефлекторно открывает мессенджер, где у него лишь два закреплённых чата. Оба друг под другом — будто чёртова насмешка и дополнительное напоминание о том, чего он лишён. Индикатор рядом с контактом Криса горит зелёным, давая понять, что он в сети в этот поздний час, и Минхо, поразмыслив с пару секунд, всё же открывает диалоговое окно. Однако несколько попыток набрать хоть какой-нибудь текст оказываются безуспешными. Раздражённо блокируя телефон, Минхо собирается убрать его обратно в карман, но поступившее секундой позже уведомление заставляет его замереть. я видел, что ты что-то печатал — пишет Крис, не оставляя ему никакого выбора. Устало выдыхая, Минхо торопливо набирает в ответ: ты не занят? можем поговорить? И ничуть не удивляется, когда его телефон почти в тот же момент начинает вибрировать от входящего вызова. Крис даже не прочитал его сообщения, он бы позвонил ему в любом случае, и это заставляет Минхо почувствовать себя хреновей некуда. Он повёл себя в прошлый раз, как моральный урод, и даже так Крис остаётся для него другом, которого он не заслуживает. — Не спится? — спрашивает тот слёту, едва Минхо успевает смахнуть ползунок, чтобы принять звонок, и приложить телефон к уху. Он даже звучит, как обычно. Словно того разговора в раздевалке никогда не было. Словно Минхо не морозился сегодня возле университета, не удостоив его даже приветствием. — Вроде того, — отвечает он глухо, на мгновение замолкая, чтобы попытаться найти правильные слова. Но какие слова смогут это исправить? — Я хотел извиниться, — говорит он в итоге, потому что ничего лучше не приходит на ум. — То, что я говорил о тебе и Соён… Я так не думаю. Я просто… Он осекается, замолкая на долгие тридцать секунд, потому что ему мерзко от себя самого. Потому что все его оправдания ощущаются, как отказ признавать, что он проебался, но. — Брось, Минхо, — тянет Крис на том конце провода, когда Минхо так и не решается продолжить. — Мы с тобой сколько знакомы? Если бы я обижался каждый раз, когда ты пылил из-за паршивого настроения, мы бы давно перестали дружить. Минхо шумно выдыхает, проводя ладонью по лицу, и шепчет: — Ты прав, — понимая в этот момент с полной ясностью мыслей, почему Хёнджин влюбился в него. Почему был готов ломать и перекраивать себя в обмен на шанс быть с ним. — Ну так что? — хмыкает тот, выдерживая небольшую паузу. — Хочешь мне что-нибудь рассказать? И Минхо больше не видит никакого смысла утаивать, поэтому коротко признаётся: — Он нравится мне, — не добавляя никаких уточнений, не называя имени, ведь чувствует, что Крис сразу поймёт, о ком идёт речь. На несколько мгновений между ними повисает тишина, прерываемая лишь шумом радиоволн и собственных неугомонных мыслей, а после тот, как и ожидалось, интересуется: — Ты ему говорил? — заставляя Минхо неприязненно дёрнуть плечом. — Нет. — Почему? Чудом проглотив так и рвущуюся наружу язвительную усмешку, Минхо лишь хмыкает: — Ты сам прекрасно знаешь. Крис снова понимающе замолкает, наверняка виновато поджимая губы, а после делится с протяжным вздохом: — Что ж, теперь мне хотя бы ясно, почему ты выбешивался на меня всякий раз, когда я с ним разговаривал. Минхо качает головой. Он правда вёл себя, как полный кретин. — Прости. Я… иногда я не могу это контролировать. — Иногда? — раздаётся в динамике насмешливое, и Минхо закатывает глаза. Ладно, может, не иногда. Частенько. Постоянно нахуй. В итоге он рассказывает другу обо всём, что происходило между ним и Хёнджином эти месяцы. Опускает разве что подробности о том, с какой целью тот пришёл к нему изначально, но в остальном — решает ничего не утаивать. Облегчения это не приносит, зато позволяет немного разгрузить голову, повторно проанализировать некоторые ситуации и прийти к пониманию, что причина, по которой Хёнджин сейчас к нему тянется, может заключаться и в том, что он привязался к нему, как к своему первому сексуальному опыту, и ещё не до конца оправился после своей истерики в библиотеке, отчего его эмоции, его чувства уязвимей обычного. На моменте, когда Минхо рассказывает ему об их ссоре и о пощёчине, Крис весело присвистывает. — Не думал, что доживу до момента, когда кто-то наконец осмелится вмазать тебе по лицу, — его голос дёргает Минхо из накативших воспоминаний. — Боевой малыш. Теперь понятно, что в нём такого особенного. По какой-то причине эти его слова вызывают внутри уже знакомое неприятное чувство. Минхо пытается на этом не зацикливаться. — И всё же каким образом тебя угораздило так сильно вляпаться, мистер я-не-признаю-отношений? — Не спрашивай, — отзывается Минхо недовольно. — Я сам ни хрена не понимаю. Крис хмыкает, на время уходя в свои размышления, а после интересуется уже серьёзно: — И что ты планируешь делать? Минхо хмурит брови, не особенно понимая, какого ответа от него ждут. — Помогу ему пересдать зачёт. — А потом? — друг тяжело вздыхает, не получая никакой реакции. — Не думаешь, что лучше сказать ему о том, что чувствуешь? И этот его вопрос прилетает очередным увесистым ударом по голове. Минхо снова тянется к сигаретам. — Есть ли в это смысл, если я знаю, что он ответит? — Ни хрена ты не знаешь, — цокает Крис недовольно, но Минхо не даёт ему продолжить. Дело по большей части даже не в этом. — Я не хочу грузить его, — говорит он. — Не после всего, что было. Ты же знаешь, какой он. Начнёт думать, что это его вина. В динамике раздаётся фырканье. — Согласен, было намного лучше, когда ты двигался на лютом зле и доводил его до истерик, — язвительно тянет Крис. — Послушай, Хёнджин ведь… ты сам это сказал. Он очень чувственный мальчик. Минхо устало интересуется: — И что это меняет? — Всё, — просто отвечает Крис, а после вдруг предлагает: — Хочешь, я расскажу, как он признавался мне в чувствах? И Минхо выдерживает долгую, красноречивую паузу, прежде чем спросить совершенно безэмоционально: — Ты, блять, издеваешься? — искренне не понимая, с чего Крис решил, что ему захочется это слушать. — Я только что сказал тебе, что он мне нравится. Может, ты завтра его при мне засосёшь? Друг несдержанно хохочет. — Спасибо, но мне бы не хотелось умирать на пике своей баскетбольной карьеры. А тебе правда нужно что-то сделать со своей ревностью. Я Соён так ни к кому не ревную, как ты этого мальчика, который даже не твой. Минхо закатывает глаза, всё-таки поджигая очередную сигарету и делая несколько торопливых затяжек, чтоб успокоить разбушевавшееся сердце, так и норовящее пробить ему грудную клетку. Крис на том конце успокаивается. — Я же это не с целью тебя раздраконить, — объясняется он, замолкая на пару мгновений. — И вообще я, конечно, не берусь рассуждать на тему того, насколько сильны были или есть его чувства, но… не знаю. Когда Хёнджин сказал мне тем вечером после матча, что я ему нравлюсь, по какой-то причине мне не показалось, что это по-настоящему, — он исправляется: — Точнее — не в романтическом плане, — и снова выдерживает паузу. — Думаю, таким, как Хёнджин, порой очень легко спутать привязанность, восхищение, даже уважение к кому-то с влюблённостью, понимаешь? И пока ты не начал думать в другом направлении — очевидно, это совсем не значит, что он не может полюбить кого-то в том самом смысле, — его голос звучит самую малость тише. — Этим я просто хотел сказать, что не всегда правильного человека получается разглядеть сразу. Особенно в девятнадцать. Минхо снова сгибается над ограждением, устремляя взгляд куда-то перед собой. Огни ночного города захватывают его внимание, но мыслями он уходит обратно в полумрак комнаты, в котором Хёнджин часом ранее просил его не задерживаться в душе и отказывался засыпать без него. И ему не нравится то, что слова Криса вновь вселяют в него надежду, обещающую однажды разбить его окончательно. Друг между тем продолжает: — Если правильный человек будет рядом и будет показывать, что ему не всё равно, если постарается впредь не вести себя, как последняя сука, — он делает акцент, — чьё-то маленькое сердечко сможет ему раскрыться. Тем более, Минхо… — с губ Криса срывается усталый вздох. — Я видел, как Хёнджин на тебя смотрел. И честно тебе скажу: ваши очевидные взгляды друг на друга не очевидны лишь вам двоим. Минхо возвращается в комнату продрогшим и выкурившим половину пачки спустя примерно час. Хёнджин больше не мечется по кровати, перекатившись на его сторону и зажав одеяло между коленями, и Минхо долго смотрит на него издалека, не решаясь приблизиться. Слова Криса продолжают звенеть в его голове всё это время, сколько бы он ни пытался их выскрести, и в конце концов он решает оставить это, как есть. Хотя бы до утра. Он не ложится спать, вместо этого решая доделать проект, работу над которым они решили оставить на утро. Может, чтобы дать себе ещё немного времени переварить всё услышанное. Может, чтобы утомить себя настолько, чтобы у него уже не оставалось сил думать о произошедшем. Стрелки часов переваливают за четыре утра, когда он дописывает заключение и перекидывает файл на почту, чтобы Хёнджин смог распечатать его завтра в университете. К сожалению, мысли к этому моменту никуда не уходят, а словно только увеличиваются в громкости, закладывая ему уши и окончательно лишая всякого сна. Он ощущает чудовищную усталость, едва не граничащую с истощением, когда закрывает крышку ноутбука и выходит из комнаты, чтобы лечь в гостиной. Но заснуть у него не получается. Ни спустя десять, ни спустя двадцать минут. Он переворачивается с одного бока на другой, накрывая себя тонким пледом, и в какой-то момент просто не выдерживает. — Ай, к чёрту. Возвращается в комнату почти что наощупь, едва разбирая в темноте дорогу, а укладываясь на кровать, сгребает фигуру Хёнджина в кольцо своих рук, прижимая его к своей груди настолько близко, насколько это возможно, чувствуя его тепло, его запах, слыша его мягкий вздох и ощущая, как он отзывчиво обнимает его за шею. Он даже не успевает понять, как проваливается в долгожданный сон.

* * *

Его будит ощутимое давление на низ живота. Он заламывает брови, медленно открывая глаза. В комнате всё ещё довольно темно. Предрассветные сумерки густо заливают каждый угол пространства, потому ему не сразу удаётся сфокусировать взгляд на лице склонившегося над ним Хёнджина. — Хён, — шепчет тот сбивчиво, упирая руки в его тяжело вздымающуюся грудь. Минхо хмурится сильнее. Жар чужого тела ползёт вниз по его бёдрам, прошивает насквозь, концентрируясь в его самой чувствительной зоне. — Хён, — снова зовёт младший. Тихо, с надрывом, склоняясь к его уху и обжигая горячим дыханием. — Хёнджин, что ты... — бормочет Минхо хриплым спросонья голосом, приподнимаясь на локтях и наконец понимая: Хёнджин сидит на нём, разъехавшись коленями по обе стороны от его бёдер, и нетерпеливо ёрзает. Блять. — Ты нужен мне, хён, — его голос тягуч, словно патока, когда он срывается на плаксивые хныканья. — Пожалуйста, прикоснись ко мне. И Минхо кажется, что он не в себе. Что они оба не в себе. Падая головой обратно на подушку, он рефлекторно укладывает ладони на чужую тонкую талию, дурея от того, как младший с готовностью реагирует на тактильность, как выгибается, как подаётся бёдрами вперёд, проезжаясь ягодицами по его крепчающему возбуждению. — Нет, Хёнджин, — шипит он сквозь плотно стиснутые зубы, задействуя всю имеющуюся у себя выдержку и даже немного больше. — Мы не... я не могу. Это не... Но ему не дают договорить. Хёнджин на нём — воплощение всех его мечт — капризный и нетерпеливый, отбросивший былую робость, будто напрочь забывший о том, как прежде дрожал от самых невинных прикосновений, как распадался на части от взглядов, от слов, и прямо сейчас он хватает его за запястье, свободной рукой резво задирая подол футболки до самой груди, чтобы направить его ладонь под резинку своего белья и с силой прижать её к своему члену. Минхо будто бьёт электричеством. Он шумно втягивает носом воздух, от неожиданности теряя всякую связь с реальностью и замирая в чужой смелой воле, будто лань в свете фар. С ощущением, будто его сжигают на костре, он наблюдает за тем, как Хёнджина всего передёргивает, как прошивает блаженной конвульсией, заставляя его открыть рот в беззвучном стоне и откинуть голову назад. Его потряхивает от чувствительности, хотя Минхо не успел ничего сделать, и это срубает старшему последние стоп-краны. Наконец отмирая и уверенно просовывая руку глубже, чтобы обхватить его всего целиком, он едва не рычит: — Блять. Почему ты такой мокрый? Но Хёнджин не просто мокрый. Влажное пятно выступает на лицевой стороне его белья, и Минхо кажется, что он натурально умрёт, когда его пальцы с глухим хлюпом смыкаются вокруг чужого основания. — А-ах, хён, — звучно стонет младший, продолжая плавно вырисовывать блядские восьмёрки своими бёдрами. — Я представлял, как ты занимаешься со мной сексом, — его голос ломается, и вместе с ним ломается что-то у Минхо в голове. — Ты не должен сдерживаться. Ты можешь делать со мной, что хочешь. Как хочешь. Будь груб. Возьми меня, как тебе нравится. Я покажу, что ты хорошо меня научил. И чем больше он говорит, срываясь между словами на беззвучные всхлипы, тем стремительнее Минхо теряет рассудок. У него темнеет в глазах от сильного, яростного возбуждения. Видеть Хёнджина таким — открытым, предлагающим себя на растерзание, позволяющим делать с собой всё, что заблагорассудится — кажется сном наяву, но вместе с тем Минхо не может отделаться от противного, свербящего где-то внутри чувства, что ему не хочется так. Не хочется брать его, точно бездушную куклу, созданную для удовлетворения любых потребностей. Не хочется заниматься с ним обычным сексом. Не хочется, чтобы он терпел. — Я не хочу быть грубым с тобой, — шепчет он как в бреду, поднимаясь и обхватывая его всего руками — так, словно больше никогда не отпустит. — Позволь мне любить тебя нежно. Хёнджин распадается в его руках, как впервые. Реагирует на всё, словно никто никогда не касался его, и Минхо хочет впитать в себя этот момент по крупицам, впитать этот образ, жар его горячего тела, плавящегося от его прикосновений, силу, с которой он вонзается ногтями ему в плечи, крики, чередующиеся с молитвенным шёпотом, в котором он признаётся, что не чувствовал ничего подобного прежде. — Хён, ты так глубоко, — по его щекам катятся крупные слёзы, когда он закрывает глаза, опускаясь на его член с мягким, чувственным хлопком. — Я ощущаю тебя прямо здесь. Он прижимает обе ладони к низу своего живота, не переставая двигаться на нём в медленном, головокружительном темпе, и старший, будучи не в силах выдерживать эту пытку, резко меняет их местами, переворачиваясь и подминая его под себя. — Мой маленький, — шепчет он будто бы на исходе дыхания, проталкиваясь в него ещё глубже и принимаясь зацеловывать ему грудь. — Мой нежный, самый любимый. Хёнджин, потерянный в чувствах, хватается пальцами за изголовье кровати. Его ломает поперёк позвоночника. — Скажи, что я единственный для тебя, — просит он плаксиво, когда Минхо прихватывает его под коленями и сгибает едва ли не пополам. — Ты единственный для меня, — шепчет старший, продолжая оставлять поцелуи везде, куда падает его влюблённый взгляд. Он больше не может молчать об этом. — Ты всё, о чём я могу думать, — прижимается губами к судорожно пульсирующей венке у него на шее. — Всё, о чём я могу мечтать, — слизывает сетку испарины с его плеча. — С самого первого взгляда, — цепляет зубами чувствительную кожу в основании ключицы, где он пахнет настолько сладко, что вкус оседает на языке. — Это всегда был ты. Всегда только ты, — целует его чуть левее солнечного сплетения, ощущая под кожей стук. — Прошу, скажи, что ты мой. Скажи, что я тоже единственный для тебя. Хёнджин высоко стонет, начиная дрожать от стимуляции. Сквозь беспорядочные всхлипы, срывающиеся с его губ, Минхо различает: — Ты единственный для меня, — и вновь поднимается на уровень его глаз. — Я твой, — произносит Хёнджин задушенно, ломко, хватаясь за него с отчаянностью утопающего. — Всегда был твоим. И прежде, чем Минхо успевает потерять голову от счастья, от любви, от всплеска чувств к нему, тот вдруг добавляет: — Поцелуй меня, хён, — заставляя его сбиться с устоявшегося ритма и выскользнуть из него полностью. — Что? — спрашивает старший, не способный уложить в сознании смысл только что прозвучавшей просьбы. Хёнджин улыбается, прижимая ладони к его лицу. — Ты можешь поцеловать меня, — повторяет почти беззвучно, но Минхо на секунду кажется, что он глохнет. И слепнет. И теряет всякое восприятие. — Не заставляй меня умолять об этом. Пожалуйста, хён. Ты можешь забрать мой первый поцелуй. Я хранил его для теб... Минхо не даёт ему договорить. Ему кажется, что он летит вниз головой в какую-то пропасть, что он срывается в омут глубоких вод, когда заводит его запястья над головой и впивается в его губы так, будто голодал веками, будто он всё, чего он способен желать. Хёнджин отвечает ему с той же отзывчивостью, с той же отчаянностью, подаваясь ему навстречу, и когда Минхо отстраняется, чтобы дать ему время на глоток воздуха, тот вдруг просит: — Крис-хён, прошу, быстрее, — заставляя старшего окончательно замереть. Кажется, он не сразу осознаёт, что только что произошло. Его тело становится тяжёлым, в голове образуется распирающая пустота, и только спустя несколько долгих секунд ему удаётся спросить: — Как ты меня назвал? — пока Хёнджин продолжает пытаться насадиться на него самостоятельно. — Хён, не будь жестоким, — шепчет тот, жалостливо заламывая брови. — Трахни меня, как трахал свою девушку, — его голос звучит будто сквозь толщу воды. — Я всё стерплю. И прежде чем Минхо успевает ответить или что-либо понять, тот резво толкает его в грудь, снова усаживаясь сверху, но когда старший открывает глаза — перед ним уже не Хёнджин. — Можешь представлять его, если хочешь, хён, — с улыбкой произносит Чону, склоняя голову набок и обхватывая рукой его член. — Точно так же, как он представлял Криса, когда ты лишал его девственности. А потом все звуки вдруг резко потупляются ударом о воду и тонут в тишине. Минхо резко подрывается на кровати, просыпаясь во второй раз за это утро. На этот раз — по-настоящему. На этот раз — Хёнджина нет рядом.