И снится снегопад

      «Хочешь, я расскажу тебе сказку? Тогда устраивайся поудобнее и слушай. Однажды ночью в одном маленьком городе шёл снег. Дым курился над печными трубами, на деревьях выросли мохнатые белые шапки… А дети в эту ночь не спали. Детям было страшно.

      Не плачь, дружок. Это всего лишь сказка».

      Високосный год — Сказка

      Их заметили. Выцепили взглядом через кружевные занавески второго этажа, услышали смех на общей кухне, как-то разом все и всё правильно поняли — и зашептались. Грязный шелест чужого осуждения вился вокруг них, как паутина и перемешанная с песком снежная каша на сапогах, сковывая даже там, где ни одна живая душа не смогла бы их заметить — в маленькой прихожей, отгороженной ото всех тремя стенами, а от зашедшей в гости матери в гостиной — шторкой из рыжих бус.       Леонида натурально трясло, когда он, цепляясь за чужой домашний свитер, прощался перед уходом в бюро. У него был выходной, но он всё равно шёл туда, что дать Тасу поговорить с матерью, прилетевший на дошедшие до неё слухи, с глазу на глаз.       Тас за него тогда цеплялся тоже, за кривящиеся тёплые пальцы, полушубок и блестящие талым снегом голубые глаза — почти прощался, не позволяя себе даже в мыслях произнести это горькое слово.       Они оба знали, что возвращаться будет уже некуда.       Мать устроила скандал с битьём чашек, криками и корвалолом — всё никак не могла понять, как мог её Тасик, прелестный мальчик Стас Конюшев, мечта всех девушек и надежда всего конструкторского курса, оказаться… она даже выговорить не могла.       Тас смотрел на неё, растирающую потёкшую тушь по немолодым впалым щекам, смотрел с другого конца небольшой комнаты, с широкого подоконника у балконной двери, где заботливо лежала подушка для его, Таса, единоличного пользования.       Тасу нравилось следить за полётом снежинок за стеклом, а Леониду нравилось следить за ним. Они могли сидеть так часами, пока не замерзал прилипший к стеклу кончик носа или не закрывались сонные глаза, и тогда маленькая игра заканчивалась, перетекая в объятия на продавленном диване.       Это была их третья такая зима. И первая — полностью их, в одной Леонидовой квартире.       Мать всё никак не могла успокоиться, всхлипывая и отказываясь от воды и салфеток. С каждым её отказом у Таса на сердце словно сгорала очередная фотография-воспоминание. Всё больше он понимал, что мамы, которая приняла бы его любым, никогда не существовало.       Она любила его образ. Прекрасного сына, отличного ученика и студента, спортсмена, комсомольца и просто красавца. Но не его же в растянутом свитере-водолазке посреди чужой, а на самом деле уже давно и его тоже, квартирки, пахнущей не сладкими духами, пудрой и пирогами, а крепким парфюмом, пеной для бритья и самую малость — грифельной пылью.       Этот он казался ей неправильным и извращённым, переломанным тем единственным человеком, который на самом-то деле единственный принял его целиком. Даже если принятие это бы преступно настолько, что могло стоить практически жизни.       Соседки шептались не зря — Тасик был похлеще всех их любимых наркоманов и проституток. Красавец, прячущий внутри жуткое чудовище. И можно было не играть в кавалера, приглашая на чай подругу с параллельной группы. Они бы и так всё поняли.       Тас следил за падающими за окном пушистыми снежными хлопьями и впервые за долгое время не чувствовал ни успокоения, ни радости.       — А теперь мы сделаем так, как я скажу, — сипящим голосом сказала с дивана мать. Смотреть на неё было страшно, и он ещё усерднее уставился за окно, обнимая подушку. Подушка пахла, почему-то, Леонидом, и это только сильнее расшатывало внутри маятник истерики. — Ты порвёшь с этим своим… Вернёшься домой. А потом женишься на дочери Антонины Викторовны. Она хорошая девочка и не будет много болтать. И мы навсегда забудем об этой истории.       — А если я не хочу забывать? Не хочу съезжать, жениться на какой-то посторонней дочери и делать вид, что всё в порядке? — Тас ещё сильнее вжал в себя подушку. — Это и мой дом, мам. И жизнь моя, и только мне здесь решать, кого мне любить.       — Мой сын просто не может быть педерастом! — выпалила мать, вскакивая с дивана и шагая почти по самым осколкам чашек на паласе. — Ты просто попал под дурное влияние, заболел и захотел экспериментов. Я вылечу тебя и всё пройдёт.       — Ничего не пройдёт, мам.       — Пройдёт! — она истерично всплеснула руками. — Иначе я самолично сдам тебя в тюрьму. Чтобы хотя бы там тебе вправили мозги. Собирай вещи, ты возвращаешься домой.       — Я никуда не поеду.       — Тогда я звоню ноль-два и тебя заберут уже совсем другие люди, — она подошла к телефону и положила руку на трубку. — У тебя есть десять минут, я жду.       И Тас её послушался. Собрал осколки с пола, вымыл чашки, складывал в рюкзак свою одежду и учебники, украдкой написал записку Леониду, запихнул её ему под подушку, пока мать, так и не убравшая руки с телефона, косо смотрела на единственную — их — двуспальную кровать.       Тас не смог сдержать слёз, когда закрывал квартиру. Глушил в себе боль и глотал плач, пока шагал во выученным ступеням, открывал тяжёлую подъездную дверь и выкидывал по указке матери ключ куда-то в сугробы посреди межквартального поля.       Поля, которое он видел в сотый и, наверное, по-настоящему последний раз.

***

«И хочется скулить.

И нечего искать.

И снится снегопад».

Palina – Месяц

      Мать контролировала буквально каждый его шаг, и даже письмо от Леонида, пришедшее на его домашний адрес, отлавливать пришлось почти с боем. Она успела порвать конверт на три части и выбросить, но Тас оказался быстрее и выудил обрывки быстрее, чем бумага успела намокнуть.       Леонид писал, как ему было плохо, и очень просил встретиться. Хотя бы на пять минут. Просто увидеть глаза в глаза и понять, что всё было не сном.       Тас тоже хотел. Кусал пальцы, выл в подушку и снова учился спать в одиночестве, сбивая в комки одеяло и пугая всех чёрными кругами под глазами, но мать назидательно, как ей казалось, клала руку на телефон, стоило ей оказаться рядом, и Тас не смел.       Чтобы не только их прошлое, но и возможное будущее не стало таким же сном.       Дочь Антонины Викторовны оказалась серой мышью с блёклыми косичками, пуганной и невзрачной, дёргающейся от каждого громкого слова мужиковатой дородной матушки. Свадьбу назначили через два месяца, на январь, когда «молодые» познакомятся поближе, а все продукты смогут удачно «достаться» после угара праздников.       Тас свою «невесту» терпеть не мог, воротя нос каждый раз, стоило им остаться наедине, а она и не возникала. Усаживалась в уголок шить, вязать и штопать и молчала, успешно притворяясь фикусом.       Невеста браку была не рада точно так же, как и он. Только вместо гнева испытывала какую-то вселенскую скорбь и тлела тем больше, чем выше становились сугробы за окном, становясь такой же белой, как и её подвенечное платье.       Тасу было её даже самую малость жаль.

***

      Как прошла свадьба, Тас не запомнил. Он что-то пил, что-то ел, целовал плотно сомкнутые холодные губы своей уже «жены», задыхался от пьяного угара и узкого костюма, выл внутри и очень хотел сбежать.       И в один момент ему это удалось.       Около трёх часов ночи, когда напившиеся гости, а точнее те из них, что её были на ногах, перестали обращать на него внимание, Тас вышел из забронированного кафе и, чувствуя, как с каждым шагом всё больше трезвеет, направился на другой конец города — домой.       Леонид, как ему верилось, ещё не спал.       Под чужими — своими тоже — окнами он был в пятом часу утра. И там действительно горел свет.       Леонид не мог не знать про его свадьбу. Мать бы из принципа нашла способ ему сообщить.       Но Тасу было всё равно. Он грел в закоченевших ладонях снег, сминая его в косой снежок, чтобы привычным движением кинуть в любимое окно второго этажа. Он уже третью зиму так делал и мог поручиться, что это было для него так же естественно, как дышать.       Леонид, сонный и болезненный, подошёл к стеклу уже на четвëртый снежок.       Тас махал ему руками, пробуждая в измученном человеке того студента на три курса старше себя, с которым столкнулся в коридоре и в которого влюбился с первого взгляда.       Леонид замахал руками в сторону подъездной двери и, получив довольный кивок, кинулся вглубь квартиры.       Меньше чем через минуту они стояли напротив друг друга на пороге квартиры, столкнувшиеся почти так же, как в их первый раз. Тас не выдержал первым: вжался в чужое тепло своим куцо застёгнутым пуховиком и тонкими костюмом, обвил руками, тыкаясь холодным носом в шею и чувствуя, как обнимают в ответ.       Времени было немного. Уже скоро пойдут первые автобусы, работники кафе начнут будить посетителей, а, значит, и мать, и ему придётся возвращаться.       Время хотелось законсервировать в банке. С Леонидовым чаем из новых чашек с розанами, тёплыми руками и тёмными провалами кухонных окон.       Но время бежало сквозь пальцы тонким песком, солнце неумолимо подползало к горизонту, грозясь восходом, и за стенами зашевелились ещё сонные соседи. Пора была уходить.       Губы у Леонида были тёплые. Да и весь он был тёплый, мягкий и свой настолько, что ломило кости от одной мысли о расставании. Тас его поцелуи пил и всё никак не мог ими напиться.       Они были больны, и Тас, и Леонид, и все вокруг — больны в своём одиночестве, от которого лекарство было одно, кроющееся в талой воде глаз напротив. Но за стенами прихожей была зима. Белая-белая и смораживающая сердце до маленькой льдинки.       Леонид провожал его до подъездной двери, украдкой вкладывая в пальцы найденный в сугробах ключ с забавным брелоком, целуя теперь уже насовсем и на мгновение вжимая в себя так, что спëрло весь воздух.       Леонид на удаляющегося по тропинке меж сугробов Таса смотрел. Снова шёл снег, такой же, пушистый и от начинающегося рассвета едва ли ещё розовый, но уже сладкий.       Тас ловил хлопья языком и впервые за долгое время чувствовал себя свободным. Даже с кольцом в кармане, нелюбимой девушкой дома и истеричной матерью. Это всё придёт после рассвета. А пока было темно. И тихо. И Леонид, подперевший косяк подъездной двери, мёрз и с м о т р е л.       И Тас решился. Повернулся и, глядя Леониду прямо в глаза, улыбнулся и закричал во всю мочь, чтобы воздух в лёгких сгорал, а от соседних домов экранило:       — Лена, слышишь, а я всё равно тебя люблю! Люблю, люблю, люблю!       В тишине, оглушающей после крика, хлопнула подъездная дверь и защёлкали окна разбуженных раньше положенного жильцов. Но Тасу было всё равно. Тас улыбался во весь рот, счастливый и свободный, шагающий по цепочке чужих следов в застывшем предрассветном мареве.       …в тёмном и гулком подъезде по стенке сполз Леонид — Лена, называемая так только одним человеком и только шёпотом, который дороже золота — и расхохотался, утирая слёзы и растаявший иней с ресниц.       — Я тоже люблю тебя, дурак.

Я не знаю, где еще на этом свете

Есть такая же весна, Я, пожалуй, отпущу попутный ветер

И останусь навсегда С тобою.

Браво — Этот город