Тыковка

— Я одного понять не могу… — воркуешь ты нежным грудным голосом склонившись над постелью своего любимого и протирая горячий лоб влажным полотенцем. — Ты же чертовски живучий, так как ты умудрился заболеть от какого-то сквозняка? Сонхва валяется не то с октябрьской хандрой, не то с осенней простудой последние три дня, и именно из-за этого вы были вынуждены отменить свою поездку к чете Чонов: ты давненько не видела Юнхо, страшно скучала по его маленьким непоседливым дочкам, в которых, будучи их тётушкой по благословению, души не чаяла; мечтала огреть хорошенько Минги при встрече из-за того, что этот великовозрастный остолоп встретил любовь всей своей жизни, однако из-за разницы их финансовых положений, сделал предложение руки и сердца обворожительной Чжухён лишь через полгода, едва не доведя статную красавицу до обморока (ей пришлось осушить трёх девственников, прежде чем она смогла окончательно прийти в себя и ответить ему абсолютное да!) да и вдобавок ко всему должен был приехать Сан со своей новой пассией, про которую Уён бесконечно рассказывал небылицы… Сонхва, изображающий на широкой кровати с багряными простынями вселенского мученика, шмыгнул носом, вырывая тебя из томительных размышлений о неслучившейся поездке. — Я живучий, но об устойчивости к простуде речи не шло! — пробубнил твой возлюбленный, отворачиваясь и обиженно поджимая пухлые чудесные губы, которые ты так любила целовать. — И вообще там было холодно… Ты вздохнула, одаривая его тем взглядом, которым матери обычно одаривают непослушного много капризничающего ребёнка. — Ты не способен ощущать холод, Сонхва… — спокойно напомнила ты. Сонхва кивнул, откидывая одеяло: под ним он оказался наряжен в твидовые приятного зеленоватого цвета брюки в тускло расчерченную клетку, рубашку с треугольным воротничком и поверх неё — вязаный оранжевый свитер. Ну, точно Тыковка к полуночному празднику. Ты украдкой любуешься им, но это только до тех пор, пока Сонхва не корчит своё очаровательное лицо в грустную провинившуюся гримасу. — Прости меня, Эмили, — вздыхает он ещё более тяжко. — Я знаю, как ты хотела поехать к Чонам и я тоже хотел, но… мне было так неуютно, что я изобразил, что болею. Думал, что сделаю тебе сюрприз, что мы проведём Хэллоуин вместе… Ты слушаешь не перебивая, и в груди у тебя ворочаются смешанные чувства: лёгкое разочарование в конце концов заменяется привычной теплотой по отношению к твоему хрупкому потрясающе нежному возлюбленному. Ты хочешь кольцами вокруг него увиваться — так сильно ты любишь его. Конечно, ты знала, что он симулировал болезнь, однако подыгрывала, ведь тоже в глубине души хотела отпраздновать Канун дня всех Святых хотя бы раз лишь с ним. И даже кое-что для него приготовила. — Тыковка моя, — ласково зовёшь теперь уже ты, вырывая Сонхва из бездны самобичевания, и протягиваешь ему свёрток. — Это тебе на наш праздник. Сонхва в неверии и благоговейном удивлении смотрит на тебя, неуверенно забирая подарок из твоих рук и поспешно шебурша подарочной бумагой, разворачивает его. — Чтобы ты никогда не мёрз, — добавляешь ты с мягкой улыбкой, отвечая на вопросительный взгляд Сонхва. Твой возлюбленный с широчайшей улыбкой укладывает на шее новый цвета красных кленовых листьев шарф, обворачивая его кольцами и скрывая страшные шрамы на бледной коже. — Спасибо тебе, Корица моя, — нежно тянет он, одаривая тебя сияющим взглядом, от которого ты вспыхиваешь ярко, как будто первый раз. Однако момент сладостной идиллии не длится долго — снизу до вас доносятся поспешные крики, топот от беготни и не самые учтивые по громкости улюлюкания. — Дети… — шипишь ты, развернувшись и недовольно хмурясь. — Видимо они пришли за конфетами… — сипит Сонхва, прочищая горло и с восторгом уже спешнее тараторит: — Или попугать друг дружку историями про старый особняк… — О, у них есть все шансы в эту ночь… — саркастически тянешь ты, слушая мальчишеские заливистые вскрики и раскаты звенящего смеха; судя по звукам дети облюбовали себе центральную залу, где когда-то много лет назад сгорела крыша. Однако заметив умоляющий взгляд Сонхва, ты вздыхаешь, понимая, что придётся отложить страшное возмездие и… — Ты хочешь спуститься к ним? Сонхва радостно кивает, в волнительном предвкушении поправляя и без того идеально-расчёсанные чёрные волосы. Вы спускаетесь по тайному проходу в залу: ты остаёшься прятаться в тени лестницы, больше желая наблюдать, чем участвовать в развлечении. А вот Сонхва напротив выходит не скрываясь: спускается по ступеням, насвистывая мотивчик своего любимого рок-хита — лет сорок-пятьдесят назад эта группа была оглушительно популярна у подростков. Нынешние же мальчишки, устроившие беготню в догонялки в руинах заброшенного особняка, кажется, крутизны мелодии ни капли не выкупают. И глядят с недоверчивым подозрением на приближающегося к ним, улыбающегося парня. — Привет! — лучезарно обращается к ним Сонхва, махнув рукой. — Весёлого Хэллоуина! Могу я присоединиться к вам? Один из них хмурится, другой косит в сторону взгляд, ещё один смотрит безразлично: их пятеро, и они совсем ещё малыши, как думаешь ты. Лет четырнадцать-шестнадцать — Сонхва выглядит куда моложе своих лет, и потому кажется едва ли не их ровесником. — Ты кто вообще? — неожиданно хмуро басит один из них, делая шаг вперёд. — Мы тебя не звали! — поддакивает второй. Тебе не нравится тон, однако ты усилием воли не позволяешь себе сдвинуться с места: если Сонхва понадобится помощь — он не будет стесняться и позовёт. Тем временем второй продолжает напирать со своим нелестным допросом, с подозрением разглядывая лицо Сонхва; коротышка, в силу своего возраста вынужден снизу вверх заглядывать; ты кривишь губы в признаке несдерживаемого довольства. — Ты из старшей школы Юнсон? — Я не учусь в школе. — честно отвечает Сонхва, открыто хлопая ресницами и оглядывая парней вновь улыбается. — А вы из Юнсона? Двое из парней морщатся, пока один из стоящих поодаль вдруг не произносит: — Присоединяйся! — приглашает он, а потом вскидывает проколотую бровь, засовывая руки в карманы кожаной куртки. — Только… чё за у тебя видок? — Да, где ты откопал этот старческий прикид? — поддакивает задира, до этого не подававший голоса. Внезапно один из них рывком сдёргивает с шеи Сонхва шарф, с пренебрежением разглядывая его. — Эй! — уже искренне возмущается Сонхва, сверкнув решительно глазами. — Верни, пожалуйста, этот шарф — его подарила мне моя возлюбленная. — Твоя… кто? — давится воздухом и гогочет коротко-стриженный малец, корчась и паясничая. — Ты из какого столетия вообще?! — Ну, если он тебе нужен — так отними! — и он кидает свёрнутый шарф следующему парню. Сонхва бросается вперёд, однако схватить ткань ему не удаётся: каждый раз пальцы оказываются в сантиметрах от победы, но каждый раз мальчишки успевают его перехватить и перебросить. Сонхва мечется меж них, пытаясь догнать потерянную вещь, и смеётся, натыкаясь на чужие плечи. Парнишкам тоже становится весело, и они уже нарочно подталкивают Сонхва для разгону, ловят и отпускают. И смеются вместе с ним, отгоняя назойливую мысль, что здесь что-то не чисто. Кажется, мальчишки понимают, наконец, что с "ряженым парнем" что-то не так, лишь когда оторванная с хрустом рука Сонхва остаётся у одного из них и… продолжает шевелить пальцами в попытках отобрать шарф. Несносные детишки переглядываются меж собой, а потом с визгом бросаются врассыпную прочь из сгоревшего особняка. Да так проворно, что через пару секунд в руинах остаётся лишь твой возлюбленный и ты, прячущаяся в тени широкой лестницы. — Ну, вот… А ведь так весело играли! — сокрушается Сонхва, приставляя с щелчком оброненную конечность к собственному телу, натягивает возвращённый шарф и с потаённой грустью смотрит унёсшимся юнцам вслед. — И ведь так в каждый Хэллоуин! Ты умилённо качаешь головой: нет, человеческие отпрыски не вызывают у тебя тёплых чувств — напротив, ты иной раз думаешь, что с каждым годом они становятся всё несноснее и наглее, но вот нежный, живой, горящий неподдельной радостью взгляд Сонхва каждый год — от десятилетия к десятилетию — вызывает в тебе исключительно тепло и бесконечное желание заботиться и оберегать, быть рядом… — Не печалься, Тыковка моя, — ласково увещеваешь ты Сонхва, приближаясь к любимому. — Будет другой раз и ты ещё непременно повеселишься на славу. Сонхва доверчиво глядит тебе в глаза, поглаживая подаренный шарф и широко улыбается. — Конечно, Корица моя, в другой раз. Быть может, и ты к нам присоединишься… Ты прячешь лукавую зловещую улыбку и блеснувшие глаза в тени за копной чёрных волнами ниспадающих волос, но покладисто киваешь, глядя на Сонхва с высоты своего роста. В конце концов, если бы первой к детям вышла ты, вряд ли хоть один из них задержался бы в руинах дольше чем на три мгновения. Сонхва улыбается, делая шаг к тебе и тянет руки, чтобы обнять, и, конечно же, ты склоняешь в ответ. По разбитым усыпанным жухлыми листьями плиткам пола старого сгоревшего особняка с шорохом двигается огромный змеиный хвост, чьи чешуйки завораживающе мерцают в лунном свете…