грустная сказка про солнце

от стаса тошнит. честно, саша его уже ненавидит. сначала его полу-маниакальное преследование умиляет и забавит. сначала саше даже нравится повышенное внимание к себе от взрослого мужика, как любой порядочной безотцовщине, нравится, как он из раза в раз харкается при мимолетной встрече, демонстративно отворачивается и не подает руку, нравится, как он постоянно маячит где-то рядом, нравится обилие упоминаний. потом становится «ту мач». начинает казаться, что стас рядом постоянно. его широкое лицо, вечно подернутое румянцем, заросшее, но все еще, сука, отчего-то приятное глазу, вот-вот покажется. он вот-вот скривит губы в усмешке, вот-вот отхаркнет на землю или себе на ботинки, покровительственно положит руку на голову, посмотрит снизу вверх, пересчитает пальцами ребра или щелкнет по носу. саша даже начинает этого ждать, как новой дозы. ненависть — игла похуже одобрения. наконец, он пишет первый. у меня шмаль есть приезжай поговорить надо

иди нахуй

но отказываться от таких щедрых предложений — грех.

буду через двадцать минут

саша почти не курит и старается мало пить. к шмали он, скорее всего, даже не притронется. зато не без удовольствия понаблюдает за тем, как стас окосеет и начнет резко добреть. может, даже не полезет в бессмысленный полупьяный пятичасовой спор. споры такие всегда заканчиваются одинаково — пощечинами, криками, слезами и спермой на лице. нужно ли им обоим что-то еще? хороший вопрос. он даже не разувается — настолько в квартире грязно. на кухне стас плотно забивает косяк, держа в зубах еще один. руки его не слушаются, глаза уже разъехались. — тебе не хватит? — это тебе, сашкинс, знай мою доброту. — как мило, — прыскает саша, подпирая плечом дверной проем, — я пиво привез. стас поджигает второй косяк, зажимает между большим и средним пальцами. — кс-кс, иди сюда. и саша, несмотря на отвращение, идет. руки прячет за спину — такие правила этой игры — и делает буквально пару тяжек в рот. курить сегодня не хочется. он открывает банку теплого хугардена, стас включает телевизор. почти семейный вечер. стас обнимает его, в нос ударяет запах пота, травки и сигарет. отвратительных, блять, «мужицких» типа парламента, которые саша всей душой ненавидит. — убери руки, — брезгливо морщится, поджимая под себя тощие ноги. диван протяжно скрипит, — от тебя пасет пиздец. — че ты телишься? как первокурсница на вписке, блять. руки убери, это я не буду, в рот я не беру, ээ. сашу резко пробивает на смех. он сгибается пополам, беззвучно трясясь, и бьется головой об стол. — блять! — у собачки боли, у кошечки боли, а у сашеньки не боли-и, — смеется стас, — давай добавлю, хочешь? а потом…ну. ага. — давай, — саша только этого и ждал. он стягивает через голову очередную «антихайповскую» кофту, по-девичьи скрестив руки у груди. — глазки как загорелись, — у самого зрачки уже больше радужки. он с полминуты любуется серо-синим мальчишеским телом. — давай, александр, нападай. саша бьет кулаком в солнечное сплетение, получает пинок по голени. это все — несерьезная возня, до первой крови, не больше. стас одной рукой придушивает, второй — тянется к ширинке. — в этот раз уже лучше. однажды завалишь меня, честное слово, — сам пошутил и сам посмеялся. — обязательно. саша бьется головой об шкаф, когда его кладут на лопатки. из симпатичного курносого носа по губам и подбородку что-то течет. в это «что-то» стас макает пальцы и слизывает. кто-то бы сказал, что это банальная кровь. но саша-то знает, что по нему течет обыкновенная ненависть.