Dazed in Paradise

– Это кольцо теперь твоë, Мехмед. Щелчок в сознании отдаëтся болезненной трелью, превращаясь в навязчивый шум, неустанно бьющий по ушам. Остывший воздух застревает в опустевшем пространстве, а лëгкие сжимаются в спазме, вспыхивая сухой осенней травой. Перед глазами мелькают потухшие вспышки, расплываясь в белëсой пелене, словно в пыльном отражении потрëпанного временем зеркала. Отдалённые звуки вызывают лишь пагубное раздражение, отпечатываясь бессвязными обрывками в памяти старшего наследника. Голова трещит, готовая взорваться от наполняющих её хаотичных мыслей: они метаются из стороны в сторону, слипаясь в один большой ком нелепого недоразумения. На медленно вздымающихся висках проступают вены, а горло пересыхает, сдавливается комом всепоглощающей ревности, которая не может выплеснуться наружу. Мустафа прикрывает глаза, в надежде снять странное напряжение, но пальцы на руках инстинктивно сжимаются, вдавливают в кожу до вогнутых отметин ногти, обостряя побелевшие костяшки. "Я схожу с ума?" Вопрос застывает где-то в глубинах разума, потерянный среди абсурдных мыслей, так и не найдя достойный ответ. Но лицо его остаëтся таким же безучастным, когда он молча смотрит на то, как отец одевает кольцо на палец младшего брата. Его младшего брата. И тот улыбается. Золотое кольцо на его пальце переливается драгоценными камнями, в миг ослепляющими взор любого, но даже им не сравнится с улыбкой Мехмеда. Ведь он улыбается так чертовски привлекательно, маняще, что мужчину моментально ослепляет. Словно сам ангел спустился с небес на землю, озаряя её своим ликом, запачкав белоснежные крылья серой пылью людского бытия. Спустился к нему, к Мустафе, заставляя кровь быстрее обычного циркулировать по стылым венам, пуская вместе с ней губительный яд – искрящиеся в недрах артерий солнечные лучи, насквозь прожигающие кожу. Внутри вспыхивает адским огнём грудная клетка, жгучей болью, что отравляет эту кровь, бегущую по заледенелым сосудам, и медленно разъедает сердце. Так, что он чувствует, как оно гниëт по краям. Кажется, Мустафа сходит с ума. Ему хочется присвоить Мехмеда себе и спрятать ото всех, чтобы свои искренние улыбки он дарил только ему, чтобы только Мустафе он принадлежал всецело и полностью, чтобы Мехмед был его собственным солнцем, даже если палящие лучи божественного светила сожгут его заживо. В холодной, леденящей душу маске проступает трещина, когда беспокойный взгляд встречается с пустынным и потерянным, лишëнным всякого смысла. Старший шехзаде чувствует, как эти глаза, очень глубокие глаза, заглядывают в самое чрево души, невыносимо и пылко копаются внутри, беспорядочно выворачивая содержимое наизнанку. Мустафе всë происходящее напоминает безжалостную пытку, причём очень жестоким способом. Он извещает отца о том, что уходит, и быстрым шагом направляется к выходу, ощущая недовольный взгляд серьёзных отцовских глаз на спине, от которого холодные мурашки пробегают по позвоночнику. Но сейчас его это не волнует, ведь если человек превращает что-то в обыденность – это входит в привычку. Привычка глушить боль и лёгкое раздражение от сухого отношения собственного отца к нему выработалась своеобразно, и также своеобразно въелась в корку повреждённого самосознания. Когда свежий воздух проникает в лёгкие, перекрывающий дыхательные пути ком медленно отступает. Шехзаде не успевает пройти и пару метров, как за спиной слышатся быстрые шаги. – Мустафа! Постой. Настойчивый голос позади заставляет повернуться к его обладателю. Ожидаемо, но так не вовремя.. – Ты сильно расстроен, брат? – Мехмед что-то увлечённо говорит, но Мустафа не слушает. – Ты ведь сам знаешь, мне не нужен этот перстень.. Младший продолжает беспрерывно оправдываться перед братом, а когда задумывается, чтобы подобрать слова, закусывает губу. Этот простой жест невольно приковывает всë внимание Мустафы. Среди печальных размышлений появляется небольшой просвет, и он вспоминает, насколько часто Мехмед прикусывает губы, когда о чём-то думает или размышляет. В воспалëнный мозг проникает мысль о том, что губы у него красивые – розовые и упругие. Мустафа бесстыдно представляет их на вкус, совсем теряя и без того тонкую нить разговора с братом. Наверняка они сладкие, как ягоды, и очень мягкие. Больное воображение вырисовывает их нежные изгибы, скользящие по его собственным, холодным и слегка обветренным. Наверное, он болен. Потому что должен укорить себя за эти мысли. Прогнать их, выбить из головы и намертво запечатать раскалëнным клеймом в сердце. Но Мехмеда невозможно сложно выбросить из головы. – Так ты думаешь, что провинился передо мной? В прищуренных глазах мелькает хитрый проблеск. Он внимательно следит за тем, как Мехмед хмурится, опуская взгляд, прячет его под длинными тёмными ресницами. Мустафа закусывает щёку изнутри, когда младший брат поглядывает на него снизу вверх, тут же опуская взгляд, стоит только Мустафе уловить внимание выразительных карих глаз. Шехзаде даже кажется, что он ухмыляется, поддразнивая старшего наследника. Ему кажется, что возникший блеск в глазах Мехмеда вонзается внутрь, в самую душу, заострëнным кинжалом впиваясь в истерзанное сердце. Но Мустафа не сопротивляется. Он чувствует, как множество невидимых импульсов пробегают под кожей, покалывая еë, а после яркими звездами взрываются изнутри. Мустафа жмурится, сдавливает веки до беспорядочных вспышек в глазах и отворачивается, лишь бы странные грёзы, решившие посетить его в столь неудобный момент растворились, безвозвратно исчезли среди бушующего потока мыслей. Но все не так просто, ведь как назло крепко засевшие в голове они опьяняют, дурманят беззащитный разум, сладкой патокой разливаясь по всему его существу. – Я лишь хотел убедиться, что с тобой всë в порядке, – голос младшего звучит непривычно тихо, словно они обсуждают какую-то тайну. Мехмед поднимает взгляд, всматриваясь в тëмные глаза напротив. Шехзаде как-то подметил про себя, что глаза у брата почти всегда грустные. Из-за этого даже когда тот улыбается, взгляд его часто кажется унылым и печальным, словно он вечно думает о чëм-то плохом. Наверное, Мехмед бы усмехнулся, если бы объект его рассуждений не стоял сейчас прямо перед ним. – Вот как.. – глубокий чарующий голос мягко касается уха Мехмеда, гипнотизируя бархатцем шепотливых ноток. Он вводит шехзаде в транс: безмятежный и спокойный, как голос старшего брата, всегда дарящий неизведанный покой. – Приходи ко мне сегодня. Вечером. Необычайно бледное лицо брата искажается в ухмылке, в эфемерном видении которой Мехмед замечает собственное отражение: растерянное и смятëнное, в бездонных тëмных глазах, пугающая неизвестность которых затягивает его в вязкое болото их сокровенных тайн и желаний. – Это приказ, шехзаде? – младший осторожно улыбается, приподнимая трясущиеся уголки искусанных губ. – А если так? – шëпот старшего эхом отскакивал от чувствительных стенок подсознания. – Посмеешь ослушаться? У Мехмеда дыхание сбивает от столь наглого вопроса. Он дерзко вскидывает голову, с вызовом глядя на ухмыляющегося брата. Да как он смеет? – Может и посмею, – искры, метающиеся между ними, вскруживают шехзаде голову. Он бы всё на свете отдал, лишь бы Мустафа ещё раз сказал ему что-нибудь запретное, неправильное, отчего мысли смешались бы в кашу, вытесняемые из головы пленительным голосом брата. – Что ты тогда сделаешь? Может, велишь казнить меня? Мустафа тихо усмехается в ответ, разрезая невозмутимую лесную тишь бархатным шëлком родного голоса, заставляя сердце в груди младшего брата пропустить несколько гулких ударов, ритм которых чеканно отбивался в пленëнном чарами разуме. Старший кладëт ладонь на плечо брата, плавно перемещая еë на шею. По коже, рьяно отозвавшейся на почти невесомое прикосновение, пробежала холодная дрожь, алым румянцем загораясь на щеках. Мустафа наклоняется близко настолько, что его размеренное дыхание сливается с чужим, учащëнным и напряжëнным. – Конечно нет, Мехмед.. – обманчиво ласковый, сладкий шёпот опаляет мочку горячим дыханием. – Ты ведь знаешь, я никогда не причиню тебе вреда. Младший молчит, упираясь взглядом в сырой ворс травянистой земли. Он не решался разрушить эту невидимую связь между ними, что заставляла кончики его пальцев невольно сжиматься и разжиматься под своим воздействием. Старший шехзаде выпускает из своеобразных объятий тело брата, и Мехмед ощущает странный холод, пробежавший по спине без тëплых рук Мустафы. Он судорожно выдыхает напряжение, засевшее в суженных от волнения лëгких. – Я буду ждать тебя, брат. – огоньки в глазах старшего сверкают незыблемо, выцарапывая душу. Мустафа уходит, а вот младший не двигается с места, беззастенчиво разглядывая его широкую удаляющуюся спину.

***

Сумерки сгущались, поглощая лес в ночную мглу. Деревья в потёмках искажались, спутывались, протягивая свои кривые ветки к тёмному небосводу, ночное великолепие которого придавало моменту особый шарм. Мехмед, как зачарованный, наблюдал за догорающим костром, в котором из тлеющего хвороста в едком пламени огня оставалась лишь горстка пепла. Он часто озирался по сторонам, нервно сжимая пальцы запотевших ладоней. В темных глазах мерцающими бликами отражались мимолетные искры, растворяющиеся в потоке холодного вечера. Тихую ночную тишь кроме потрескивания веток в костре разбавлял бешеный стук сердца, готовое разорвать грудную клетку шехзаде и сгореть в разъедающем его пламени. Мехмед думал о дневном разговоре с братом, что целый день не давал ему покоя. Он помнил все лукавые взгляды и хитрые ухмылки старшего брата, которые шехзаде жадно ловил, стоило им оказаться в поле зрения друг друга. И ему было мало. Он хотел большего – снова и снова растворяться в холодных темных омутах, только для него раскрывающихся с ласковой теплотой и мягкой искренностью. По крайней мере, он неумолимо хотел в это верить. Незаметно для самого себя, шехзаде оказывается у знакомого шатра с причудливым орнаментом. Он в последний раз окидывает быстрым взором округу и все не решается зайти, топчась на одном месте. Тело словно перестало слушаться хозяина, в оцепенении застыв перед неизведанным. Но так не могло продолжаться вечность. И когда порог остался позади, Мехмед лицезрел стоящего к нему спиной Мустафу, словно не замечающего присутствия ночного гостя. Он хотел выразить своё недовольство подобным приветствием и приглашением в столь поздний час, но что-то до спазмов сдавливало горло, не позволяя выдавить из себя даже звука. Вместо этого младший шехзаде сделал пару неуверенных шагов навстречу, почти равняясь с возвышающейся фигурой брата. Нахождение рядом с ним сейчас странно настораживало и будоражило юнца, превращая воздух поблизости в распалëнное пекло таинственной пучины. – Зачем ты меня звал? – голос дрогнул, выдавая испуг, который оплетал шехзаде тугими нитями, липкой паутиной опутывая конечности. Мужчина неспеша и бесшумно развернулся к младшему брату, забавляясь произведенным эффектом. Голову словно сдавливали тиски от звенящей кругом нерушимой тишины. Становилось душно настолько, что Мехмед неосознанно начал дышать реже и осторожнее. Непонятная тревога наседала на его плечи, стягиваясь по напряжённым мышцам в тугой узел где-то под рёбрами. Она неприятно обхватывала цепкими клешнями грудь, сдавливая её до коротких беспомощных вздохов. Из потока раздумий Мехмеда выводит прикосновение чужих пальцев, несильно сжавших подбородок. Он заглядывает тому в глаза, чьи черные зрачки в полу-мраке сливаются с обыденной радужкой. Мустафа глядит в ответ, но более напористо. Проницательный взгляд брата прожигал в нём дыру, куском мерзлого льда врастая в поддающееся сердце. Они смотрели друг на друга всего минуту. Возможно, немного больше. В любом случае этого хватило, чтобы таинство глаз напротив поглотило все их мысли и чувства, бураном кружащие в голове. – Мехмед... Шехзаде вздрагивает, когда шёпот брата снова начинает обволакивать сознание. Он обманывает разум, усыпляет расслабленную бдительность. Ложные нотки фантомного рокота вальсируют между тревожных мыслей, проникая в самые потаённые уголки сознания. И как это у него получается? Старший очерчивает пальцем контур губ, встречая недоуменный взгляд брата. А после рывком притягивает Мехмеда ближе, вбиваясь языком в чужие губы. Щемящая пустота в каждой клеточке тела наконец исчезает, до краев наполняется звериной насыщенностью, и Мустафа продолжает. Набатом бьющее по вискам безумие обжигает разум, болевыми вспышками заглушает недовольное мычание младшего брата. – Ты что творишь?! – Мехмед отталкивает от себя обезумевшего, шарахаясь от него, как от огня. Он пятится назад, пока тяжёлое дыхание заполняет опустевшее пространство рядом. Но пути назад уже нет. Он сам пришел сюда, сам попал в западню собственного страха и желания. Мустафа кидается на него, словно одичалый зверь. – Хватит, Мустафа! – шехзаде ëрзает, перехватывая настырные руки брата, так бесцеремонно изучающие его тело. Они скользят по кожаному желету, длинными пальцами высвобождают застежки. Пытаются пробраться внутрь. – Мустафа!.. – щеки до слабого стона сдавливают два пальца, обхвативших подбородок. – Будь тише. – они проходятся по губам, настырно протискиваясь внутрь сквозь упругую плотность. – Твои возгласы не приведут ни к чему хорошему, Мехмед. В глазах напротив бескрайние черные омуты холодных вод трескаются замëрзшими ледниками, и Мехмед чувствует, как земля уходит из-под ног, и он тонет в мутных водах белоснежных покрывал, а выбившиеся глыбы темного льда заменяют мягкие пуховые подушки. И Мустафа опускается к шее. Горячее дыхание на обнажённой коже – и глаза сами закатываются, а по спине проносятся мурашки, когда старший кусает её, заставляя младшего издавать мелодичные полу-стоны, с переливчатым звучанием которых не сравнится даже пение райских гурий. – Что ты делаешь.. – Мехмед не успевает договорить, Мустафа прижимает его к себе и смазанно целует в податливые губы. А тот отвечает, тихо выдыхая в поцелуй. Словно частицы безумства, яростно кипящие в частом пульсе брата, полностью выжгли и его здравый рассудок, пуская по онемевшим сосудам заполошный кровоток. Мехмед вздрагивает, когда Мустафа проводит пальцем по его щеке, слегка царапая её ногтями, а после подносит указательный к губам. – Ч-ш-ш. Их тела соприкасаются, неистово трутся друг об друга, не прекращая бурный прилив желанных касаний. Мустафа не мог сказать, что хоть когда-нибудь испытывал большую любовь к рисованию, всегда предпочитая этому искусству стихи. Но вырисовывать различные узоры на разгорячëнном молодом теле, словно самый искусный художник, ему явно доставляло немалое удовольствие. Неприятный осадок от липкой одежды Мехмед чувствовал гораздо дольше, чем ему хотелось бы. Тонкие пальцы старшего брата, юрко избавившись от препятствия в виде ненужных элементов одежды, проходились до чувствительных сосков, сжимая их. – Мустафа-ах! Прекрати.. – шлепок по ягодице и младший вскрикивает, прикусывая палец. – Ш-ш-ш, помнишь, что я говорил? – Жгучее дыхание опаляет чуткую мочку, и голос Мустафы раздаëтся прямо в голове Мехмеда. Старший подмечает, насколько же сильно ему нравится развратный, стонущий под ним мальчишка с покрасневшим лицом, которое он прикрывает руками, когда смущается, бросая на него взгляды из-под полу-прикрытых век. – Продолжишь в том же духе – и возможно, чей-то любопытный нежеланный взгляд станет свидетелем нашей маленькой с тобой тайны. Мустафа тихо усмехается, разглядывая озадаченное лицо брата. – В конце концов, только хорошие мальчики, послушно выполняющие все, что им скажут, в итоге получают заслуженное вознаграждение. Мехмед вслушивается в ласкающий слух утробный шёпот с небольшой хрипотцой, гулким эхом раздающийся в каждом уголке и понимает, что уже от этого тело становится неподвластно ему, лужицей растекаясь под умелыми ласками старшего брата. Он чувствует, как внизу начинает стягиваться тугой узел, и то, как он сгорает изнутри, стоит только Мустафе провести руками по оголëнному торсу, распаляя его желание ещё сильнее. – А неугодные всегда остаются в стороне, не так ли, Мустафа? – короткие смешки прерывают череду частых вздохов. Мехмед запрокидывает голову, и Мустафе хочется стереть эту слащавую улыбку на смазливом личике брата. – Тебе это, наверное, известно как никому другому. В мертвой тишине, образовавшейся между ними, шехзаде кажется, что он слышит скрежет крепко стиснутых зубов старшего брата и его редкие тяжёлые выдохи, сильно напрягающие слух. Неизведанную дымку мутной тревоги рассеивает рука старшего, цепко зажавшая чужой рот. Мустафа целует живот, спускаясь ниже, заставляя Мехмеда извиваться и упрямо вертеть головой, в конечном итоге оказываясь вдавленным в подушку. Пальцы свободной руки оглаживают бëдра младшего брата, тянутся к штанам и рывком спускают их, открывая вид на вставший член. Мустафа обхватывает тёплый орган холодными пальцами, выдавливая из младшего приступ коротких вздохов. Но этого недостаточно. Мужчина сжимает член сильнее, заставляя Мехмеда прогнуться в пояснице. – М..Мустафа! А-ах! – защитного барьера в виде руки, подавляющей крики больше нет, и Мехмед резко замолкает, прикусывая тонкую ткань покрывала. Мустафа несильно ударяет младшего по внешней стороне бедра. Мехмед вздрагивает, закусывая губу, уже успевшую покрыться маленькими ранками. – Я, кажется, внятно выразился о твоих вульгарностях. – Тëмные глаза обводят трепещущее тело взглядом, обгладывая до косточек. – Знаешь, я был неправ, когда говорил, что ты не похож на свою мать. Мехмед недовольно фыркает и закатывает глаза, приподнимая брови вверх, безмолвно призывая брата ответить на его же вопрос. – О чем т.. – последующие слова комком застревают в горле, когда пальцы проникают в его тело, раздвигая тугие, неразработанные стенки. Беспорядочные касания достигают эрогенных точек, надавливая на них с особой точностью. Мехмед сипло стонет, чувствуя, как в глазах накапливается солоноватая жидкость, прозрачным хрусталем застывая на щеках. – Ты охмурил меня.. Также, как когда-то эта ведьма непонятным способом заполучила внимание отца. – последние слова Мустафа проговаривает особенно четко, словно сплевывает их. Он заботливо вытирает скатившиеся слезинки, смахивая их в сторону. – Ты уже отравил моë сердце, Мехмед. Твой взгляд – яркие лучи полуденного солнца, на пламенном одре которых я хочу гореть вечно. Одной твоей улыбки достаточно, чтобы яд, проникший в мое тело, целиком поглотил меня. Мой разум, мои мысли и моë существо – всë это безвозвратно принадлежит лишь одному тебе. Что это, если не колдовство, брат? Мехмед закусывает губу и качает бëдрами, насаживаясь на чужие пальцы. Он сминает в изредка содрогающихся ногах белую простынь, свою ладонь прикладывая к руке старшего, подбирая нужное для него направление. Ответом для Мустафы служит пара рваных выдохов, вырывающихся из груди с легкой эйфорией. – Я еще не готов увидеть тебя на смертном одре, Мустафа.. – слабая усмешка касается губ, лениво протягиваясь на лице. – И надеюсь, ещë долго не увижу. Мехмед касается щеки брата, поглаживая её. Мягкие подушечки пальцев проходятся по скуле, спускаясь пониже, очерчивая подбородок. Мустафа накрывает его руку своей и вопросительно заглядывает тому в глаза. Мехмед кивает, давая старшему негласное разрешение. Шехзаде вскрикивает, давясь собственной хрипотой, чувствуя внутри себя чужой член, напрочь пробивающий узкое отверстие. Незнакомое ощущение инородного тела в себе затрудняет дыхание, выдавливая только тихие стоны и непонятные всхлипы. Мустафа прижимает к себе дрожащее тело брата. Он целует младшего – просто и незамысловато, переплетая пальцы их рук, переодически целуя тыльную сторону его ладони. Мехмед извивается в смятых простынях, демонстрируя чужому взору изгибы стройного тела. Он жмëтся к Мустафе ближе, чтобы такое необходимое сейчас тепло успокоило охватившую тело дрожь. – М-мустафа!.. Прошу.. – тихая просьба с воспалëнного горла теряется в ритмичных толчках. Но Мустафа слышит. Он аккуратно придерживает бедра брата, не прерывая плавности продолжительных движений. Обвитые вкруг торса старшего шехзаде ноги заметно подрагивают, в такт размеренному темпу. Хрипловатое дыхание смешивается в унисон, становясь почти единственным различимым звуком. Уплотненный воздух окропляет жаром обоих шехзаде, доведëнных до предела, и приятная нега волнами растекается по обмякшему телу Мехмеда. В реальность шехзаде возвращает мокрый поцелуй и мягкое прикосновение чужой ладони к его щеке. Выражение лица снизу расплывается в томном взгляде старшего брата, мягким дурманом прогоняя посторонние мысли. – О чем ты думаешь? – Мустафа оборачивается к Мехмеду, уже лёжа на смятой постели совсем рядом. – Думаю о том, что скажем завтра, когда нас заметят в таком виде.. А ты об этом не думаешь? – Не особо. Это ведь будет завтра, значит тогда и придумаем. Мехмед улыбается, разливая по шатру лучистый смех, разгоняющий самый темный мрак. И больше Мустафе ничего не надо, кроме созерцания двух светящихся счастьем карих глаз. Он думает о том, что до этого момента никогда не придавал значения таким мелочам, которым можно радоваться без причины. А еще он знает, что Мехмед его научит, и тоже улыбается вместе с ним. Приглушенный смех согревает молодые беззаботные сердца, наполняя их безмерной радостью. Под бледный рассвет голоса затихают, и розовато-жëлтый луч в туманной дымке решает не будить утомленных бессонной ночью шехзаде.