pain is how we know we’re still living

— Ты заслуживаешь этого за всё сделанное. Ты всегда получаешь всё, блять, чего тебе только захочется, а остальным приходится довольствоваться объедками, — Джим сделал большой глоток из бутылки с ополаскивателем для рта, поморщившись от обжигающего горло этанола и резкого мятного привкуса. Холодный воздух корабля обжёг мягкую плоть его рта, когда он отстранился от горлышка, из него вырвалось резкое шипение. Он почувствовал, как жидкость скользнула вниз по пищеводу и залила желудок, оставив ощущение покалывания, пробежавшее по всему телу. Он сполна насладился этим ощущением, прежде чем взглянуть на труп мужчины, лежащий на столе перед ним. Джим склонился над Кёрли, оказываясь с ним лицом к лицу. Схватив ополаскиватель, он помедлил, наблюдая, как Кёрли напрягся, напоминая натянутую струну, как его глаз, казалось, расширился ещё больше. Он наслаждался этим зрелищем, как мозг этого мужчины пытался выбрать «бей», а не «замри». Не то чтобы ему это помогло. Его язык заёрзал за зубами. Было трудно не заметить страх. Кёрли боялся его. Боялся его силы, власти, превосходства. Осознание этого факта наполнило Джима такой энергией, что в его груди возникло чувство, похожее на голод, глубокое, всепоглощающее. Он хотел причинить Кёрли боль. Он хотел, чтобы это было больно. Он плеснул ополаскиватель из стаканчика, прислушиваясь к шипению плоти и леденящим кровь крикам своего друга. Кёрли яростно бился на столе, его вопль был наполнен муками и хрипами из-за долгого молчания и таблеток, грубо запихиваемых ему в глотку. Одной рукой Джим прижимал его шею к столу, а второй медленно лил жидкость из бутылки. Он смотрел на своего капитана, превратившегося в искалеченный мешок обгоревшей плоти и разбитых мечт. По спине пробежала дрожь от особо пронзительного и отчаянного крика, вырвавшегося из горла Кёрли, пока он плакал и беспомощно бил Джимми слабыми обрубками, уже непохожими на руки. Для обоих это казалось вечностью, но вскоре бутылка опустела, лишь на горлышке блестели маленькие голубые капли. Джим выкинул её, хищно уставившись на мужчину. Кёрли прерывисто дышал, его рот дёргался, а изуродованный язык скользил во рту в тщетной попытке заговорить. Его глаз был красным и влажным из-за слёз, из горла вырывались сдавленные рыдания. Это то, чего он заслуживал за свою эгоистичность. Он заслуживал того, чтобы его лишили кожи, конечностей, голоса, достоинства. Джим забрался на стол, а его пальцы скользнули по обожжённой плоти и выпирающим мышцам, он испытывал наслаждение от того, как Кёрли извивался под ним, как его хрипы и скулёж становились всё отчаяннее и неразборчивее, какой жар излучало его тело. Он прижался губами к зубам Кёрли, облизывая и посасывая, пока не почувствовался вкус крови на его израненных дёснах. — Ты просто пиздец какой эгоистичный, знаешь? — Джим обхватил его за бёдра, сжимая изуродованную плоть в ладонях, и сел сверху. — Ты всегда был на тысячу чёртовых миль впереди, но притворялся, что я всегда бежал рядом. Я никогда не мог угнаться за тобой, Кёрли, ты был, блять, слепым и ничего не замечал. — Его ладони скользили вверх и вниз по животу и бокам Кёрли под его громкие всхлипывания. — Помнишь, Кёрли? Те пьяные ночи в лётной школе? Когда мы так напивались, что едва могли дойти до общежития, не врезавшись в стену или не хохоча до слёз? — Он не отрывал взгляда. — А я помню, — Джимми приподнял больничную рубашку, уставившись на обугленную плоть, а затем встретился взглядом с Кёрли, на чьём лице застыло мертвенное выражение. Кёрли уставился на него, издав невнятный сдавленный звук. Джим истерически расхохотался. — Кажется, я начинаю понимать, что пытался сказать мне Свонси, ха-ха-ха. Молодость, красота, безумие и всё, что не является тем, чем должна быть эта жизнь. Те одинокие ночи между нами, Кёрли, сходившими с ума, разбивавшими стекло и ранившими ладони, «единственная проблема в мире — пустая бутылка», — он сбросил форму с плеч, неуклюже пытаясь снять шорты. Ему показалось, что глаз его капитана расширился ещё больше, если вообще мог. — Это были лучшие дни в нашей жизни, Кёрли. — Помнишь, как мы ввалились в нашу комнату в общежитии, свет был выключен, и мы, спотыкаясь, падали на твою кровать? Твой голос был высоким и хриплым от перевозбуждения, а руки крепко обнимали меня за плечи. Я помню твоё красивое лицо, красное и разгорячённое, и твои длинные светлые волосы, влажные от пота. Такой, блять, идеальный для меня, — он вытащил свой член из шорт и тяжело вздохнул, сглатывая, глядя на мужчину под собой. — Тогда это случилось в первый раз. Я почувствовал, что мир остановился, Кёрли. Мой желудок скрутило самым невообразимо прекрасным и отвратительным образом, и всё, на что я был способен, — это смотреть на тебя. Так хотелось сделать с тобой что-то ужасное, непростительное. Я хотел разорвать тебя на части, впиться зубами, ударить и сломать тебе руки. Я хотел вскрыть тебе рёбра и съесть твоё сердце, хотел прижаться губами к твоей вскрытой гортани и почувствовать вибрацию. Достать твой пищевод и высосать еду из твоего рта в мой. Разрезать твой живот и трахнуть тебя изнутри. Дыхание сбилось, а член болезненно заныл. Ему даже не понадобились руки, чтобы полностью возбудиться. Кёрли было достаточно. Как и всегда. — Это был не последний раз, когда ты принадлежал мне, — он должен рассказать ему. Должен взять на себя ответственность. Он дёрнул Кёрли за бёдра, прижав его задницу к своему члену. Он оказался кастрирован из-за взрыва, и от его члена осталось лишь воспоминание, за которое Джим мог держаться. В каком-то смысле ему это нравилось. Он был единственным, кто видел своего капитана таким уязвимым и беззащитным, его беспорядочное тело принадлежало ему и никому больше. — Пьяные ночи на вечеринках и кайф на тусовках... Каждый раз я снова испытывал это ужасное чудесное чувство, и в каждую из этих особенных ночей мне вновь удавалось трахнуть тебя. — Он застонал, обхватывая член ладонью и потирая им твёрдые, заостренные струпья на теле его капитана. До слуха донеслось бульканье изо рта Кёрли, вызвав волну дрожи. Джим закрыл глаза, пытаясь вспомнить каждую деталь. — Я помню ту потрясающую ночь. Ты выглядел чертовски красиво, стоял там с бокалом в руке в окружении целой толпы, но всё равно глазел на свой напиток. Ты всегда был таким мечтательным. Я оторвал взгляд от своего бокала, чтобы спросить тебя о чём-то, но все мысли разом вылетели из головы, стоило мне посмотреть на тебя. Твои густые светлые локоны сверкали в свете лампы, жемчужно-голубые глаза выглядели отстранёнными и блестящими, а твоё манящее тело прижималось к стене. — Он наклонился над Кёрли, проводя языком по груди, целуя шею и прикусывая то, что осталось от его тела. Джим упивался осознанием того, что может заставить Кёрли своими действиями хныкать и извиваться. — Я снова это почувствовал, — не замолкал он: — Но сильнее. Хуже. Непреодолимое желание. Как голос бога: неземной и всемогущий. Как пророчество. Я не мог отказаться. Я не хотел. Внезапно всё обрело смысл, было кристально ясно, что надо было делать. Я был одержим, очарован, я точно понимал, для чего я всё это делаю. — Поэтому я решил подмешать кое-что в твой бокал. Он не был пустым. Ты не заметил. Рогипнол легко найти на таких вечеринках, мне не потребовалось много времени. Я подсыпал его в твой бокал и просто смотрел, как он растворяется. В ушах звенело, но я вернул тебе напиток и просто наблюдал, как каждый глоток скользит по твоему горлу, чувствуя голод в груди и жар в паху. — Я потащил тебя наверх в момент, когда ты вцепился в мою руку с усталым взглядом и спотыкался в растерянности. Ты был напуган, всё спрашивал меня, что происходит, где мы, твердил, что что-то не так. А я всё повторял, что всё будет хорошо, — Кёрли рыдал под ним. Джим выпрямился, обхватив руками его угловатые бёдра. — Ты был моим. Растерянный, вялый и беспомощный. Обнажённый и съеденный заживо. Это был лучший грёбаный трах в моей жизни. — Джим сжал бёдра Кёрли, словно желая утешить. Это мало что дало, но заставило того пошевелиться от новой порции боли. Особенно душераздирающий вопль привлёк его внимание и заставил поднять взгляд на лицо уважаемого капитана. Его грудь сотрясалась от практически детских всхлипов, а единственный глаз смотрел так пристально, что на мгновение в Джимми загорелось желание отпилить ему не только ногу. Хотя бы для прекрасного вида красной крови, хлынувшей через край стола на пол. Его зубы тихо постукивали, едва не скрипели, и Джимми показалось, что он слышит шёпот в этих всхлипываниях и бессвязных звуках. Он снова наклонился, кладя ладонь на щёку Кёрли и проталкивая головку члена в грубую кровоточащую кожу. Он улыбнулся своему другу. — Не бойтесь, капитан, — Кёрли уставился на него тем же оценивающим взглядом. — Если больно — значит, ещё жив.