Take me to church

      Языки пламени сжигают на своём пути всё. Огонь облизывает шершавым языком стены дома, прорывается ближе и кусает за кожные покровы, оставляя после себя лишь обугленную плоть и пепел, сжигает оголённые нервы, когда всё, что он может ощущать — жгучая боль, запах жжённого мяса — своего или чужого, уж не разобрать — и едкий дым, что выжигает лёгкие, стремясь едва ли не разъесть их изнутри.       Хочется закрыть глаза. Спрятаться, провалиться под землю или представить, что тебя здесь нет, лишь бы не ощущать происходящего. Огонь кусается, отщипывает по кусочку, заставляет кожу плавиться и покрываться ожогами, которые останутся напоминанием о Судной ночи. Всё происходит слишком быстро, не совсем понятно для детской головы, и единственное, что осталось в памяти — мелькающие перед глазами оранжевые вспышки — пламя.       Где-то на границе сознания слышатся крики. Два голоса маячат вдали и приходится напрягать слух, чтобы понять, о чём они кричат. Понял, если бы они не терялись среди звука обрушивающихся горящих деревянных балок и треска пластика, оставаясь лишь фоном к песне пламени и панике мыслей. Дым щиплет глаза, комната плывёт и дышать так чертовски тяжело, ноги едва держат, заставляя падать и ползти. Ползти, забиваться в дальний угол детской, прижимая коленки к груди и плакать беззвучно, вовсе не понимая, как выбраться из огненной ловушки. Лёгкая футболка у носа не помогает справляться с дымом, а свободная рука только прикрывает голову, то ли в попытках утешить мечущиеся в панике мысли, то ли спасти от падения на голову горящих балок. Едва ли маленьким ручкам удастся это сделать.       Он задыхается, ртом пытается выцепить хоть немного кислорода, пока лёгкие болят, как и нагревающаяся кожа, до которой вот-вот доберётся пламя, клацая зубастой пастью словно бешеная псина. Только дай возможность, загрызёт, отрывая плоть от самих костей, проглотит и даже не подавится. Открытые участки тела краснеют, и несмотря на то, что этого не видно, он чувствует. Кожа почти плавится, становится мокрой и ужасно печёт, пока дым оседает на слизистые горьким тёмным следом, который больно глотать. Слишком жарко, слишком громко, и единственное, что улавливает слух перед потерей сознания — оглушающий стук собственного сердца и крик взрослых вперемешку с сиренами вдалеке.       Огонь забрал у Дазая Осаму всё до последнего. Всё то немногое, что могло уместиться в детских ладонях, было отобрано с ужасающей скоростью распространяющего огня по стенам дома. Когда всё, что звучало в его голове церковными колоколами, — молитва из детской Библии с картинками.

***

      Языки пламени перед глазами заставили Дазая задыхаться. Вряд ли когда-то они делали по-другому, но в этот раз всё будто иначе. Глаза раскрылись так широко в страхе вновь увидеть огонь, но всё, что улавливал взгляд — потолок комнаты.       Не в огне.       Он дышит так тяжело, будто ещё чуть-чуть, и Осаму вновь почувствует в лёгких горький дым, который будет больно глотать. Сердце колотится, голова идёт кругом. Он отталкивается локтями от жёсткой постели, сгибает ноги в коленях и устраивает на них дрожащие руки, всматриваясь в ладони. Если долго смотреть, они приобретут грязный оттенок.       Цвет сажи на красных ладонях, который остался следом на жизни. Два отпечатка детских рук на светлой стене комнаты. Ладони не отмыть, на них всегда будет запах горечи и тёмный налёт, словно нежеланное напоминание о том, как жизнь поменяла свой курс. Попросту развернулась в другую сторону так же внезапно, как человек, вспомнивший, что идти ему совершенно другой дорогой. Если всматриваться в ладони ещё дольше, можно увидеть грязь — размытая дождём могильная земля, — которая заставляет дыхание замирать, а нос улавливает помимо гари запах двух свежевырытых ям.       Трясутся руки на самом деле, либо же перед глазами дребезжит пространство — разобрать не удалось, да и не особо хотелось.       Не хотелось даже моргать — это негласное правило было усвоено ещё семь лет назад, аккурат после трагедии, когда кошмар только появился. Иначе, Дазай точно знал, огонь будет появляться вспышками в темноте, а уши уловят фантомный треск горящих балок и пластика.       Огня нет, Осаму.       Потолок не рушится из-за пламени.       Дом не горит, Дазай!       Моргать не хотелось, но глаза ощущались непозволительно сухими, щипля, и веки всё же пару раз прикрываются.       Раз.       Дом в огне.       Два.       Потолок рушится совсем недалеко, и от горящих балок летят искры, кусаясь, словно рой ос.       Три.       Крики взрослых, детский плач и попытки выломать дверь комнаты, треск огня — деревянных балок — и сирены где-то вдали.       Дом не в огне, Осаму!       Запах гари сложно спутать с чем-то другим, даже если это фантом, который без спросу решил полежать рядом, нарушая границы личного пространства и не обращая внимание на то, что вам там могло не понравиться. Они не спрашивают разрешения, появляются внезапно и так же исчезают, оставляя после себя осадок, как тот, что оседал на глотку тёмными частицами.       Фантом, призрак прошлого, наступающий на пятки и грозящий задушить, дай только возможность, потеряй бдительность хоть на секунду: раздавит, вывернет конечности и заломает, да так, что жить перехочется.       Разве когда-то хотелось?       Дышать невыносимо тяжело, запах гари застыл в ноздрях, заставляя хватать воздух ртом, пока тёмная комната перед глазами дрожит, как и сам Осаму. Цепляется пальцами за накрахмаленную жёсткую простыню и бьёт свободной рукой по коленям в попытке привести себя в порядок. Перед глазами плывёт благодаря собирающейся в них влаге, нижняя губа болит от того, как сильно Дазай её прикусил, игнорируя привкус железа.       Кровь и гарь остались на кончике его языка и зудели, зудели, зудели, вызывая лишь желание почистить рот зубной щёткой с жёсткими ворсинками, раздирая дёсна до металлического привкуса.       Корочки от не заживших ожогов были такими же на вкус.       Плакать нельзя, есть определённая доля вероятности разбудить других детей, а уж тогда подтянутся и взрослые, шепча ругательства на нерадивого подростка.       Плакать нельзя. Мальчики ведь не плачут, верно? Они только истекают кровью, заливая ею всё вокруг, задыхаясь и кашляя, когда слюна попадает в дыхательные пути.       Хорошие дети плачут молча, Осаму. Хорошие дети не плачут вообще, они лишь вдавливают подушечки под большими пальцами в глаза, загоняя боль обратно и рассматривают рябь в темноте, которая приобретает намёки на пламя, если смотреть слишком долго. Хорошие дети заталкивают боль в дальние пыльные уголки сердца и безучастно смотрят на заляпанные кровью ладони. Хорошие дети зачёрпывают алую вязкую жидкость руками в попытках собрать себя по частям, словно плохая пародия на арт-объект вроде «помоги себе сам». Собрать себя по частям, когда это единственное, что ты можешь делать. Да, собери себя...       Когда-нибудь потом.       Обмотать разрушенное изолентой или скотчем, этими же мотками потом заклеить рот, чтобы плакать беззвучно.       Хорошие дети плачут молча, Осаму.       Дазай сжимает ладони в кулаки, проступившие сухожилия видны даже в слабом освещении комнаты, где единственный источник света — полная луна. Она смотрит с интересом, заглядывает сквозь не задёрнутые до конца шторы, наблюдая за Дазаем, будто не было зрелища более интересного, чем дрожащий парень, цепляющийся за реальность, словно за единственный спасательный круг в мире. Запах гари всё никак не хотел растворяться, не собираясь уступать запаху дома, старался свести его с ума окончательно, заставить задохнуться, пока он будет пытаться вернуть ритм сердца в спокойное состояние, чтобы пережить ночь.       Глубокий вдох и выдох, Осаму.       Дом не в огне.       Когда слёзы были стёрты с лица дрожащими ладонями, он заставил себя поднять взгляд и осмотреться.       Дом не горит, Осаму.       Три соседние кровати не издавали и звука, он точно знал — все спят. Будь это неправдой, старшие проснулись бы первыми, призывая ко сну.       Он бы и спал, если бы это не причиняло физической боли, когда кошмары возвращаются, и он просыпается от недостатка кислорода, заставляя себя дышать. Заставляя себя вспоминать, что это вообще такое и как это правильно делать.       Это всегда было тяжело.       Как и не сойти с ума, когда тремор стал обычным состоянием, а цепляться пальцами за собственные руки — привычкой. Когда просыпаться от ощущения горящей кожи стало нормальным, а попытки не провалиться обратно в сон — необходимостью, чтобы сердце случайно не остановилось от страха.       Лучше бы остановилось.       Если бы у Дазая была возможность не спать никогда больше в жизни, он не раздумывая вцепился бы дрожащими пальцами в неё, игнорируя сотни последствий и то, насколько плохим решением это окажется. Появись в его жизни кто-то, кто забрал бы его сон, избавил и спас от, казалось бы, необходимости, Осаму вцепился бы в него, умоляя забрать ещё и душу, если потребуется, лишь бы огонь оставил его. Вложил бы его в чужие ладони, уверяя, что заплатит сверху деньгами и воспоминаниями, только бы убрали, спрятали в старый потёртый сундук да запихнули вглубь чулана, подальше, скрывая от мира. Умолял и ползал бы на коленях, плакал бы и кричал, даже если сам акт кажется унизительным до сбитого дыхания и трепещущего в страхе сердца, истекающего кровью, что просачивается сквозь неумело намотанные в спешке бинты.       Но хорошие дети плачут молча, а потому приходится вдавливать ладонь в губы, кусать пальцы и задыхаться, только бы помалкивать, когда очередной приступ рыданий станет вырываться сдавленными хрипами наружу из самого нутра, будто демоны рвутся на волю.       Кровать напротив недовольно скрипнула, и Дазай уставился немигающим взглядом туда, откуда раздался звук, пытаясь выловить движение или раскрытые в недовольствии сонные глаза.       Разбудил?       Не обнаружив ничего, что могло бы выйти ему боком, он снова посмотрел в окно, где луна продолжала бесстыдно заглядывать в комнату, как из-за кулис цирка уродов, разглядывая Дазая словно диковинку, никогда ранее не встречавшуюся ей. Совершенно новый вид уродцев. Подсвечивая дорожки слёз, позволяя отогнать подальше мысль о том, что происходящее нереально, она успокаивала одним только видом. Позволяла сердцу успокоиться, не быть загнанной в клетку птицей, что решили пустить на ужин, не иначе, как индейку в день благодарения. Дазай отнял руку ото рта, падая спиной на кровать и, потирая руками лицо, перевернулся на бок, скручиваясь в комок. Стать бы маленькой точкой, да не мучиться от кошмаров, что угрожают свести однажды с ума. Тяжёлое одеяло успокаивающе прижимало к кровати, согревая. Только вот руки не собирались избавляться от тремора, цепляясь за него пальцами и натягивая на голову, скрываясь от любопытства Луны.       Дом не в огне, Осаму.

***

      Игл-Ривер ещё в июне показал жителям свою низкую температуру во всей красе. Аляска никогда не была тёплой, но в этом году столбики уличных термометров опустились до семи градусов, заставляя людей натягивать куртки и лёгкие свитера. Это не было чем-то необычным, однако некоторые лишь устало вздыхали, заказывая в местной забегаловке горячий чай или кофе, обхватывая бумажный стаканчик двумя ладонями, только бы получить немного тепла. Некоторые перекидывались смешками, отпуская шутки по поводу того, действительно ли сейчас июнь, и может, пора бы доставать из кладовок пушистые искусственные ели, наряжая их к Рождеству? Однако справедливо замолкали, когда в памяти всплывало, насколько холодны зимы Аляски.       Небо, затянутое тучами, не внушало Чуе никакого доверия, только заставляло недовольно коситься вверх, прикидывая, когда может пойти дождь, а начаться он мог. Глухо шлёпает потёртыми берцами по асфальту, стремится поскорее забежать в захудалый магазинчик рядом с... Квартирой.       Да, точно, квартирой.       Съёмной квартирой, не домом, нет.       Он ненавидит это слово.       Поскорее бы скрыться от туч, которые, казалось, висят прямо над головой, и когда нога ступает за порог магазина, небо недовольно грохочет, предупреждая, что от дождя более не скрыться. Он застывает на входе, оглядываясь, всматривается в затянутое тяжёлое небо, что рычит, словно уличный пёс, предупреждающе. Призывает спрятаться в зданиях или бежать домой, чтобы не промокнуть под тяжёлыми каплями.       Как жаль, что у Чуи нет дома.       Поэтому он и здесь.       — Вот уж июнь выдался, хоть к Рождеству готовься, верно, Чуя? — тучная чёрная женщина в возрасте за прилавком по-родному тепло улыбалась, оперевшись руками о стол.       — Привет, Джесс, — Чуя ответно улыбается, неторопливо шагая к женщине.       — Тебе как обычно?       Чуя приподнял уголок губ, качая головой, будто не совсем удивлён. Магазинчик «У Джесс», находящийся вовсе недалеко от места, где Накахара снимал жильё в многоквартирном доме, посещали не так уж и много людей. Пьяницы, да случайные захожие, покупающие в основном кофе да сигареты. Несмотря на это, Джесс обладала удивительно хорошей памятью и могла безошибочно сказать, что берёт тот или иной постоянный покупатель, а иногда могла рассказать о том, сколько приходило не местных и что те брали в течение дня. Запомнить Чую не было проблемой. Рыжие волосы и узкие глаза никогда не оставались незамеченными.       — Что ты имеешь в виду под «как обычно»? — Накахара наигранно возмутился, будто неправдой является то, что зачастую он покупает здесь только...       — Пачка До́рала и кофе, два сахара, — Джесс состроила лицо, сощурив глаза на японский манер — эй, что за расизм! — и пожала плечами, намекая, «ты, рыжий парень, слишком предсказуем».       Чуя шутливо-возмущённо вскинул руки, вытянув ладони из карманов кожаной куртки.       — Я покупал здесь еду!       Джесс только покивала головой, строя перевёрнутую улыбку и направляясь к кофемашине.       — Что ж, видимо, я вовсе выжила из ума, парень, потому что ты называешь едой замороженные пиццы Тотино, которые берёшь, дай бог, раз в три дня, а это, — она угрожающе наставила на него указательный палец, — преступление против человечества.       — Они вкусные, что б ты знала, — Накахара облокотился ладонями о прилавок, как стояла до этого Джесс, и наблюдал за женщиной, что хмыкнула, безмолвно соглашаясь со сказанным, — И беру я их чаще! Вероятно, ты могла забыть, знаешь, с возрастом память ухудшается, и...       Договорить Чуе не дали, Джесс резко развернулась к нему, угрожающе наставив на него деревянную палочку, и Накахара стал, возможно, самую малость обеспокоен безопасностью своих глаз.       — Я очень меткая, Чуя, ещё одно слово про мой возраст, и ты лишишься глаза, а я не пущу тебя даже на порог! — она приподняла брови, чтобы казаться более убедительной.       Куда уж больше.       Чуя только переводил настороженный взгляд с деревянной палочки на Джесс и обратно, решая продолжить свой концерт для единственного зрителя. Джесс знает, он несерьёзно.       — Выколешь мне ею глаз или воспользуешься другими вещами? — ухмыльнулся Чуя, указывая кивком на палочку, что не спешила покидать его личные границы.       — Расист! — заключила она громко, но вовсе беззлобно, возвращаясь к приготовлению кофе для Накахары.       Чуя явно оскорбился, приоткрыв рот в немом возмущении и сдвигая рыжие брови к переносице.       — Ну вы слышали это?! — он оглянулся, обращаясь к невидимой толпе и, разводя руками, хлопнул ладонями по бёдрам, уперевшись в них кулаками, — Она назвала меня, японца, расистом!       Джесс посмеялась, ставя перед Чуей стаканчик крепкого кофе с двумя ложками сахара. Потянулась к стенду с сигаретами, выудив оттуда твёрдую красную пачку сигарет с большой белой надписью «До́рал».       — Зажигалка? — спросила она, и этот нежный тон...       Чуя почти готов расплыться в улыбке, словно маленький мальчик.       — Давай, лишней не будет, — она протягивает Чуе зажигалку, и он выпрямляется, задерживая на ней взгляд и застывая по пути к кошельку, что покоится в заднем кармане тёмных джинс.       Всего на пару секунд, больше, чем это было бы нормальным, но этого хватает, для того, чтобы мысли появились в его голове.       Те самые, которые заставляют грустно усмехаться, когда жизнь разрушается. Произошло это стремительно, или всё уже давно шло трещинами — разбираться не хотелось, не сейчас.       Не тогда, когда его ждёт ещё одно дело, перед тем как жизнь продолжит рушиться.       Или налаживаться?       Чуя возвращается в реальность резко, так же выхватывает зажигалку из чужих рук, пряча её во внутренний кармашек старой, истёртой от частого ношения, кожанки. Выуживает из кошелька купюру, протягивая Джесс.       Она только серьёзно всматривается в его лицо, замечая эти перемены, вовсе не спеша принимать деньги.       — Всё в порядке? — тихо и осторожно интересуется она, будто боится притронуться к чему-то слишком личному.       Чуя только кивает, вроде «да, всё более чем отлично, моя жизнь всего лишь трещит по швам», но он никогда не скажет этого вслух.       — Да, всё в норме, ты знаешь, — Чуя продолжает улыбаться, даже если внутри истошно воет пёс, зализывающий раны в облезших кустах, — Сдачи не нужно!       Он быстро хватает пачку сигарет и стаканчик с кофе, быстрее чем нужно, направляясь к выходу и горячее содержимое расплёскивается, капая на пол, но он толкает дверь, прежде чем...       — Как мама?       Да, Джесс боится притронуться к чему-то слишком личному, но без стеснений лапает сокровенное, словно это не оголённая, пульсирующая от боли рана на чувствительной коже.       Чуя неосознанно замирает на пару секунд, но поднимает взгляд на Джесс, ухмыляясь, будто это нормально, не болит и не должно призывать в его голову ещё сотню отвлекающих мыслей, которые больно шевелятся внутри, и он может ощущать это на физическом уровне.       — Уже лучше, бывай! — прикрикивает он, когда ступает на прохладную улицу.       Дверь магазина хлопает, но легче почему-то не становится.       Взгляд невольно поднимается в небо, замечая, что дождь всё-таки пошёл. Мелкий и надоедливый, когда ещё слишком рано раскрывать зонт, но и эти холодные капли ужасно раздражают, тарабаня по лицу.       Раздражение от моросящего дождя отвлекает, и Чуя, фыркая, тянет пачку сигарет к губам. Открывать сигареты без рук, когда одна из них занята, например, стаканчиком кофе — полезный навык. Он поддевает плёнку зубами, раздевая пачку. Использует этот же метод, чтобы оторвать фольгу и выплюнуть её подальше.       Мерзкий привкус дешёвой фольги с запахом табака — такое себе удовольствие.       Большим пальцем поддевает одну сигарету, вытаскивая лишь на половину, а затем обхватывает фильтр губами, забирая её из пачки, которая сразу отправляется в карман, а рука уже тянется к зажигалке. Щёлкает ею и раскуривает сигарету до приемлемого состояния.       Табак крепкий, он дерёт горло и вызывает приступ кашля с тошнотой, но это уже давно не являлось чем-то необычным. Кашель от сигарет стал вечным спутником, что не хочет оставлять Накахару и норовит при каждом удобном случае придушить.       Это не страшно. Последнее, что сведёт его в могилу — сигареты, теперь уж точно.       У него осталось ещё одно дело, перед тем, как жизнь продолжит рушиться.       И сигареты — последние претенденты в этой очереди на право забрать его жизнь.       Он медленно втягивает дым, и это ощущается хорошо, когда он задерживает его в себе на пару секунд и поднимает голову, медленно выдыхая в тяжёлое небо, что, казалось, всё ещё висит прямо над его головой.       Первая затяжка всегда на грани удовольствия и тошноты. Особенно этим утром, когда в его организме нет ничего, кроме никотина.       Он делает глоток горячего кофе и вздрагивает. Это приятно. Это ощущается как комфортная пустота внутри, поразительная лёгкость, когда всё отступает на задний план и становится совсем не важным.       Окружение — декорации, а редко проходящие мимо люди — массовка. Происходящее — тупой сценарий, а эта сцена посвящена только ему и этому спокойствию. Неважно, что будет случаться дальше.       Он вывезет это дерьмо на своей спине, какого бы размера оно ни было.       Всегда вывозил.       Следующие затяжки быстрые. Достаточно быстрые для того, чтобы головокружение появилось, а руки начали подрагивать от контраста температур. Ладонь греет горячий кофе, а тыльную её сторону обдувает прохладный ветер, не забывая ласкать рыжие волосы. Распахивает кожанку, стремясь едва ли не раздеть в порыве страсти. Три больших глотка кофе, и в бумажном стаканчике почти не остаётся спасительного тепла.       Хорошего понемногу.       Сигарета дотлела до фильтра, больно обжигая пальцы. Насколько ужасная ирония. Фитиль вполне мог бы оставить ожоги, как те, что...       Чуя мотнул головой, усмехаясь и кидая окурок в стаканчик с остатками кофе, отгоняя воспоминания.       Его жизнь не в ладах с иронией; судьба — тем более. Им стоило бы поучиться иронизировать. Делали они это, правда, с небывалой точностью, попадая в не до конца затянувшиеся раны, распарывая их по новой. Это похоже на друга, который пытается шутить, но задевает за остатки живого, пока вы правда смеётесь, кидая что-то вроде «Ну ты и уёбок, приятель». Это почти не смешно, но вот так, ухмыляясь, можно прикрыть горечь происходящего, перевернув всё в неудачную, но до нелепого смешную шутку, с которой, хочешь или нет, но посмеёшься.       Стаканчик мнётся в ладони. Ненужный акт? Скорее, попытка совладать с эмоциями. Точный бросок прямо в урну.

      //— Уже лучше, бывай!//

      Чуя Накахара чёртов лжец.

***

      Говоря о деле, которое Чуе необходимо выполнить, предполагалось именно это — шлёпать по появившимся от дождя лужам, сверяясь с воспоминаниями и сворачивая в переулок, что находится в паре кварталов от места, где он живёт. Он уже был тут не единожды. Может, пару раз. Не самый удачный район для примерных и законопослушных граждан Штатов, зато рай для отморозков, барыг и шпаны. Несмотря на это оглядываться приходилось. Проверять, не идёт ли кто по пятам, не увидят и не помешают ли назначенной встрече. Чуя выделяется. Рыжие волосы всегда бросаются в глаза, и сейчас лишнее внимание равняется тому, чтобы быть постоянно на прицеле.       Накосячить раньше предполагаемого? Что ж, заверните два господину Накахаре. Мастер собственного дела и не иначе.       Чуя утыкается взглядом в мокрый асфальт после очередной оглядки. Липкий страх остаётся холодными каплями на его спине, даже если ветер заставляет подрагивать и ёжиться, пытаясь подавить желание запахнуть куртку. Или это тревога заставляет руки трястись? В любом случае, стоило надеть под кожанку толстовку, если быть предельно честным, тогда у него была бы возможность накинуть капюшон, который, к тому же, спас бы от дождя. Но на нём его любимая футболка с Металликой.       Она правда любимая, иначе надевать её в такую погоду — акт мазохизма и высшая степень тупизны.       Припаркованный на противоположном выходе из закоулка джип виден издалека. Для подобных встреч стоило бы всё же подыскать более уединённое место — или не использовать чёртов джип! — но они уже здесь, и менять планы, когда они видят друг друга? Это кажется совсем немного некультурным. Возможно, самую малость.       Даже если их увидят...       О, рыжий узкоглазый пацан, что похож на того, кто посещает участок каждый четверг, подходящий к чёрному тонированному джипу? Подозрительно? О, что вы, нет, ни разу! Как вы могли о таком подумать?! Каждый день такое вижу, офицер, это самая не подозрительная вещь в мире, ха-ха, вы слишком придирчивы! Похоже ли это на передачу наркотиков? Что вы, вовсе нет!       Чуя уже воображал, как на кистях защёлкиваются наручники и его садят в полицейскую тачку, но из раздумий вывел звук опускающегося стекла у водительского места. Из окна показалась рука с закатанным по локоть рукавом толстовки. Вот уж, кто точно предусмотрителен и смотрит чёртов прогноз погоды заранее.       На запястье красовались часы, довольно дорогие, если присмотреться, и Чуя задержал на них секундный взгляд, прежде чем сглотнуть, опереться рукой на верхнюю часть рамы водительской двери и склониться к рыжему мужчине.       — Ты бы взял за привычку вести себя аккуратно, а не как малолетний уголовник, иначе проебёшься в первый же день, — мужчина не смотрел на Чую, глаза прикрывали солнцезащитные очки.       Какое солнце в Игл-Ривере, чёрт тебя дери!       Мужчина слегка наклонил голову, выглядывая что-то — или кого-то — через лобовое стекло, и Чуя секундно сжал челюсти, прежде чем выдавить ответ:       — Я оглядывался, ты просто в глаза как обычно долбишься, — он мазнул взглядом по задней двери машины, кусая нижнюю губу. Его тон тихий. Когда вы говорите о подобных вещах, разговаривать следует шёпотом, но они здесь одни.       Хотя осторожность никогда не подводила людей вроде них.       — Недостаточно оглядываться, чтобы быть не подозрительным. Запомни, — вздохнул мужчина за рулём, — если проебёшься, придётся отвечать за свои поступки, а потом уже и мне, как ответственному за тебя, сечёшь? — он впервые поднял взгляд поверх очков на Накахару, и Чуя всмотрелся в знакомые голубые глаза.       Как же давно они не виделись.       — В курсе, прикончат и глазом не моргнут, — процедил Чуя сквозь зубы, кивая собственным мыслям. Ага, будто его джип, стоящий тут словно для съёмок клипа какого-нибудь гангстера, вовсе не подозрительный. Не-а, ни разу. Но да, он здесь именно за этим. Лишь попытка держаться на плаву и не утонуть, когда вода стремится отобрать жизнь и лишить оставшегося. Попытка выжить. Это то, что Чуя делает последние пару лет — пытается выживать, когда всё вокруг рушится быстрее, чем он пытается приступить к выстраиванию новых колонн, на которых будет держаться его маленькая жизнь.       Мужчина одобрительно усмехнулся.       — Молодец, немного соображаешь, не так уж всё печально, как я думал.       Чуя только цокнул, закатив глаза. Мужчина бесил своей высокомерностью. Возможно, совсем немного. Он может казаться абсолютно напыщенным мудаком, если не знать его всю свою осознанную жизнь.       — Чёрт, Кайл...       Договорить Чуе не дали. Глухой громкий удар ладонью по рулю заставил вздрогнуть.       — Нихрена ты не соображаешь! — злой шёпот сквозь зубы заставлял поёжиться, признавая собственную неправоту и глупость сказанного, — Я поторопился с выводами! Ты же знаешь, никаких, блядь, имён! За такое, — Кайл нервно дёрнул головой, сжимая губы и понизил громкость шёпота, — за такое тебя прирежут в первый же день, и даже я не смогу помочь.       Чуя стыдливо отвернулся в сторону, виновато скрывая почти стеклянный взгляд от давнего приятеля и раздражённо шаркая ногой по асфальту. Вина неприятно копошилась внутри надоедливыми червями, пока Кайл только устало вздохнул, на секунду сжимая пальцами переносицу, вероятно сомневаясь в решении помочь Чуе.       — Ты точно уверен? — он снова упёрся взглядом в лобовое, лишь бы не смотреть на Чую, — Ты вообще понимаешь, чем это может для тебя закончиться?       Накахара помедлил всего секунду. Не потому, что не уверен в принятом решении, а чтобы напомнить себе о том, ради чего — кого — он стоит здесь и пытается унять дрожь в теле, лишь бы не выдать собственного страха, что ложится на крепкую грудь камнем.       — Ты знаешь, почему я здесь, и я клянусь, — он осёкся, чтобы случайно снова не произнести имя, — я клянусь, блять, Богом...       — Много болтаешь, — вновь перебил Кайл, — Уверен или нет?!       Теперь Чуя не задумался и на долю секунды, прежде чем выпалить твёрдое, но нервное:       — Уверен.       Мужчина облегчённо вздохнул, наклоняясь к лобовому и снова оглядываясь по сторонам, будто мог увидеть что-то через солнцезащитные очки, гангстер, чтоб его!       — Садись в тачку, живее, — он завёл машину, пока Чуя оттолкнулся от рамы с тихим хлопком по ней. И лучше бы этого не слышал Кайл, иначе его руки намного раньше окажутся отделёнными от тела, потому что обычно он тот, кто крикнет тебе что-то вроде «Хлопни себе по голове!».       Обогнув машину спереди, он открыл дверь переднего пассажирского, залезая внутрь. Благо не пришлось пользоваться порогами джипа, чёрт бы драл эти огромные тачки. Кто вообще покупает такие огромные? Разве что те, у кого комплексы.       Мысли позабавили и даже немного притупили тревогу, заставив едва заметно усмехнуться.       «Это не я низкий, а ваши машины размером с фуру, неполноценные!» — пронеслось в голове.       Накахаре вдруг подумалось о том, какие же они всё-таки бедняги. Ну, владельцы таких больших машин. Они ведь наверняка не могут кадрить девчонок харизмой или внешностью — а может и размерами — и им приходится делать это с помощью больших машин и огромных домов, что могут соперничать, разве что, с какими-нибудь резиденциями или вроде того. И если задуматься, то Чуе их даже немного жаль, потому что у него не было проблем с девушками.       — Запомни, — Чуя резко вынырнул из раздумий, отвлекаясь на Кайла, что протягивал ему двумя пальцами оборванный кусок плотной бумаги с какой-то надписью, и Накахара принял его, изучая, — Запомни, а потом сожги, не знаю, засунь в задницу или съешь, но бумажка должна исчезнуть, и если ты не врубаешься, — машина плавно тронулась с места, и Кайл кинул мимолётный взгляд на него, после возвращая внимание дороге, — то ты должен сделать так, чтобы она исчезла. Насовсем. Чтобы даже поисковая псина не учуяла, усёк?       Чуя не ответил на заданный риторический вопрос, изучая написанное кривыми буквами название.       И допуская ещё одну ошибку. Третью, если вести счёт.       — Файер-Крик? — он хмурит брови в непонимании, пытаясь будто вывернуть из названия всё что может или надеясь найти что-то между букв, — Там же, если я правильно помню, пустырь.       Несмотря на то, что машина тронулась плавно, это не помешало ей резко остановиться, и не пристёгнутый ремнями безопасности Чуя едва не влетел головой в лобовое. Кайл резко отпустил сцепление, и машина подавилась, следом заглохнув, позволяя звенящей тишине появиться.       Всего секунда. Одной секунды хватило, чтобы Кайл, сориентировавшись, быстро поднял руку, резко опуская её на затылок Чуи и надавливая. Среагировать или увернуться он не успел и в тишине салона раздался глухой удар. Правда глухим он казался только для Кайла. Чуе вдруг подумалось, что его голова разошлась по швам. В ушах запищало вместе с сильным ударом лбом о торпеду, которому Кайл поспособствовал.       Точнее, сделал это специально. Намеренно, если будет угодно.       Чуя прошипел сквозь зубы от боли. Чёртов придурок! Уж сил этому хрену точно не занимать, потому что лоб нещадно и протяжно ныл. Ныла и бровь, когда Чуя, выпрямившись, приложил ладонь ко лбу, запрокидывая голову и кусая губы, лишь бы унять тупую боль.       Кайл поставил локоть на опущенное окно, нервно прикусывая ноготь большого пальца.       — Вылезай из машины, — тихо сказал он, проворачивая на себя ключ зажигания заглохнувшей тачки.       — Что ты...       — Вылезай, блять, из машины, если не умеешь следовать элементарным правилам! — Кайл впервые повысил голос, но осёкся, выглядывая в окно, — Ты проебался уже трижды.       Он взглянул на Чую, продолжая:       — Если бы тут сейчас сидел кто-то из тех парней, ты был бы уже трижды мёртв, — он секундно поднял взгляд на лоб Накахары, — Салфетки в бардачке, исправь это безобразие.       Машина вновь завелась, мурлыча, и плавно тронулась, пока Чуя судорожно отнял ото лба ладонь, проверяя на наличие брызг крови или мозга, повернул к себе зеркало заднего вида, потянувшись к нему и всматриваясь в отражение.       С первым боевым ранением, Накахара.       Бровь оказалась разбита, совсем немного, рана даже маленькая, и что ж, он предполагал, что без крови и гематом больше не получится прожить и дня, но не догадывался, что это произойдёт ещё на встрече с Кайлом, до того, как ему придётся посетить Файер-Крик.       Чуя дёрнул ручку бардачка, открывая его и безошибочно выискивая взглядом большую упаковку влажных салфеток, вытягивая одну из пачки.       Спиртовые, замечательно, такие только в стакан выжимать.       За неимением лучшего, пришлось воспользоваться этими. Салфетки больно жгли рану, но Чуя только поджал губы, игнорируя желание зашипеть.       Вытерев бровь, он заинтересованно изучил кровь на салфетке, будто мог найти в ней ответы на собственные вопросы, которых было много.       Ответов ни на один из них не существовало.       Накахара вздохнул, откидывая на торпеду скомканную салфетку и хлопком закрыл бардачок, тихо выругавшись.       — Блядство, — потерев ладонями лицо, потянулся к карманам брюк, помедлив следом, — Закурю?       Кайл усмехнулся, но тем не менее кивнул, безошибочно нащупывая на центральной консоли стеклоподъёмник переднего пассажирского. Стекло опустилось совсем немного, но достаточно для того, чтобы проветривать салон.       — Мама не знает? — Кайл покосился на Чую, наблюдая за тем, как тот нервно подкуривает, возвращая внимание дороге и переключению передачи со второй на третью.       — Спроси что-то полегче. Например, что она знает обо мне, — нервно огрызнулся Накахара, затягиваясь и выдыхая дым в открытую щель.       Да, намного легче говорить о том, что о Накахаре знают, нежели о том, что он скрывает. Потому что в таком случае факты можно перечислить по пальцам одной руки.       — Слушай, Чуя, — нервно начал Кайл, дёрнув головой, — ты знаешь, я совершенно против того, чтобы ты лез в это дерьмо.       — О, да что ты!       — Дослушай меня! — Кайл повысил голос, перебивая маленькую язву, пока склонился над рулём, выезжая с второстепенной дороги и всматриваясь в главную на наличие приближающихся машин, — Я просто хочу обрисовать тебе твоё будущее, в котором ты гниёшь, а варианта гниения у тебя всего три: в земле от рук своих же, там же от рук чужих, либо в тюрьме.       Чуя застыл, не доведя сигарету до губ. Внутри протяжно завыло.       — А что ты мне предлагаешь? Это мой единственный выход, — оправдания Чуи не звучали в должной степени убедительно, поэтому Кайл продолжал гнуть свою линию.       — Я предлагаю тебе устроиться на нормальную работу, человеческую.       Чуя фыркнул. Нормальную? Эта та, где ты впахиваешь за четверых, получая грёбанные копейки, которых едва хватает на оплату квартиры? Это та самая человеческая работа?       Ты ведь это имеешь в виду, Кайл?       Чуя молчит, начиная выходить из себя. Зло ухмыляется, сжимает кулаки до побелевших костяшек и выпирающих сухожилий на тыльной стороне ладони. Нервно и шумно затягивается, выдыхает дым сквозь сжатые зубы.       — Ты думаешь, я не пытался?! Я с тринадцати лет вкалываю как проклятый, и что?! Помогло мне это? Помогло это матери или ещё кому-то? — он с вызовом смотрит на Кайла, прищурив глаза ещё больше, а затем приподнимает брови, делая секундную паузу и кивая, будто уверен в своей правде больше, чем в чём-либо, — Вот и подумай над этим.       Кайл не отстаёт. Продолжает попытки переубедить Чую и отговорить от очевидно хреновой затеи, задевая за живое, будто это могло бы помочь ему в невообразимо беспроигрышной стратегии.       — Вот именно, подумай о матери!       Помогло бы, но Чуя не дурак. Хотя, возможно именно он, потому что Накахара взрывается, словно его кресло начинено парочкой килограммов тротила. Будто всё это время они сидели на пороховой бочке, выкуривая одну сигарету на двоих. Вспыхивает, словно спичка, медленно сгорая.       — Я только и делаю, что думаю о ней! — Накахара жестикулирует, пока от сигареты летит пепел, оседая по поверхностям салона, — Каждый день, всё о чём я думаю, это где найти для неё чёртовы деньги, и если они правда заплатят столько, сколько ты мне обещал, я готов хоть задницу собственную подставить, мне плевать!       Тишина была оглушающей. Она рвала барабанные перепонки и ломала кости, заставляя взглядом цепляться о пейзажи, проносящиеся за стеклом. Он безошибочно определил — Кайл везёт его к дому. Чуя сделал последнюю нервную затяжку, щелчком выкидывая бычок на дорогу. Стекло медленно поднялось с характерным звуком. Молчали они минуту или вечность — не разобрать. Уши привыкли к тишине и на твёрдый голос Кайла внутри что-то неприятно отозвалось, сжавшись.       — Я беспокоюсь о тебе. Помню ещё мелким, на руках носил когда ты голову самостоятельно держать не мог, — Кайл смягчился. Голос у него был твёрдым и поставленным, но эта тоска сейчас была заметной. Вероятно, больше, чем этого хотелось бы Кайлу.       Чуя закатил глаза, сложив руки на груди.       — Не начинай.       — Я даже не начал, Чуя, — с его лица не сходила улыбка, — больше печальная, чем весёлая, — но она померкла, чуть позже, когда он продолжил, — Просто, если по моей вине твоя мать лишиться единственного сына, — он отрицательно кивнул головой, — Я не хочу в этом участвовать.       Не лишится. Хотелось бы так ответить Чуе, но он молчал. Не лишится, Накахара уже всё решил. За всех решил, если быть предельно честным.       Всё, что ему необходимо — выполнять приказы.       Приказы. До чего отвратное слово. Словно он пёс, обязующийся выполнять прихоти хозяина. Чуя далеко не пёс, и близко не позволит сделать его из себя, но замараться придётся — выхода нет. Именно он всегда пытается сожрать тех, кто слабее, старается не оказаться в самом низу пищевой цепочки, но, что ж...       Видимо, в этот раз по-другому. Однако если это то, что решит его проблему — он готов ненадолго поменяться ролями в этой оргии, что устроила ему жизнь.       Чуя знал, что у его жизни, как и судьбы, охренительно фиговое чувство юмора.       Осознание неминуемого накатило вместе с усталостью, заставляя провести ладонью по лицу и шумно вздохнуть, пытаясь открыть рот в просьбе. Такой, казалось бы, простой, но она словно камень в горле, и это не проглотить. Чуе потребовалось три попытки, прежде чем он смог выдавить из себя это:       — Помоги мне с этим дерьмом, и в долгу я не останусь, — Накахара звучал до того жалко и побито, что захотелось ударить самого себя по щеке, призывая к пресловутому и почти вызывающему рвотные позывы «будь мужчиной».       Ах да! Когда вы произносите «в долгу не останусь» и просите о большом одолжении серьёзных людей, знайте, что вы заведомо в дерьме.       И Чуя знал.       Знал и Кайл, поэтому немного помолчал, прежде чем заговорить сквозь ком в горле.       — Час ночи по этому адресу, — машина мягко тормозит у многоквартирного дома, — я заеду за тобой.       Оу.       Оу.       Заедет, да, конечно.       Куда только заедешь-то, Кайл?       — М, приятель, — Чуя помялся, не совсем понимая, как конкретно сообщают о подобных вещах, хотя, казалось бы, давно привык к такому, — Я переезжаю сегодня.       Кайл снял солнцезащитные очки, отложив их на торпеду, и Чуя приподнял уголок губ. О, Кайл удивлён, в этом даже не приходилось сомневаться.       — А вот это уже интересно, что на этот раз? — он повернулся вполоборота к Чуе, устраивая локоть на двери машины и подпирая кулаком голову.       Чуя рассмеялся, опуская голову.       — Долгая история, — он неопределённо махнул рукой, откидываясь поудобнее на спинку кресла, несмотря на то, что скоро придётся покинуть нагретое место.       — Адрес хотя бы скажи.       Чуя запнулся, вспоминая дословный адрес, пока Кайл не сводил с него взгляда.       — Каспиан Корт, прямо в...       — Не продолжай, — он резко поменялся в лице, выпрямляясь на собственном кресле и укладывая руки на руль, крепко сжал его, — можешь даже не рассказывать свою «долгую историю», я понял, о чём ты.       Чуя нахмурил брови, выпрямляясь следом, и с опаской принялся изучать взглядом мужчину.       — В чём проблема? — мрачно спросил Накахара с намерением драться за ответ, потому что резкая перемена в поведении Кайла не внушала ни доверия, ни ощущения спокойствия.       Чуя знал, что Кайл хранит скелеты в своём шкафу.       А кто нет?       Но этот шкаф явно не единственный, а если он реагирует на них таким образом...       Вряд ли это что-то неважное. Иначе он не стал бы улыбаться настолько ломано, будто вспомнил то, что могло на полном серьёзе проломить его рёбра и сломать ещё около двадцати костей.       — Мама сама тебе расскажет, — он глухо хохотнул, будто насмехаясь, — если сочтёт нужным.       Чуя открыл рот в недоумении, пытаясь в полной мере выразить весь спектр собственного недовольства.       — Кайл, ты...       — Не сегодня, дружище, — отрезал он, пока Чуя возмущённо отвернулся к окну, нервно вскинув руки вверх, обозначая, что он крайне неудовлетворён чужим ответом, — И я бы на твоём месте ещё сто раз подумал.       — О чём? — мрачно спросил Чуя, глядя в окно.       Смотреть на него не хотелось. Хотелось получить ответы на миллион гудящих в голове вопросов, которые не спешили решаться. Хотелось на один день сбежать ото всех, выключив телефон и прожить его для себя, не будучи кому-то должным. Некоторые из этих долгов Чуя не брал вовсе. Жизнь удобно решила списать на него чужие, будто это ничего не значит.       Смотреть на Кайла не хотелось. Хотелось скрутиться в комок. Превратиться в маленькую точку, стать всего лишь чернилами на бумаге какого-то школьника и затеряться среди предложений. Стать кем-то, на ком не лежат определённые обязанности, с кем не случалось обстоятельств. Хотелось вновь стать ребёнком в нежных и ласковых материнских руках, которые днём всегда пахли домашней едой, а по вечерам кремом для рук.       — Под придурка не коси, плохо получается, — он продолжал смотреть на отвернувшегося от него Накахару, но вздыхая продолжил, — Ты же не идиот, Чуя, так зачем лезешь в пасть ко льву?       — Я уже отвечал на твой грёбанный вопрос, так зачем ты...       — Ты не понимаешь, куда и во что суёшь свой нос! — прикусив нижнюю губу до боли, Чуя продолжал смотреть в окно, убеждая держать себя в руках.       Срываться на Кайла не хотелось. Он был добр к их семье, а потому нужно было сдерживать порыв вмазать ему по лицу, но...       Возможно, один раз? Пожалуйста?       Взгляд пытался зацепиться хоть за что-то, что могло бы отвлечь внимание от собственных рук, что дико чесались.       — Говори что хочешь, своего решения я не изменю, — Чуя схватился за ручку двери, потянув на себя и открыв её, — Потому что дороги назад нет.       — Стоять, — Чуя нехотя обернулся, и Кайл кивнул на заднее сидение, — Два пакета — один тебе, другой матери.       Смириться с упёртостью Чуи было непросто, но это не было причиной, чтобы не помочь ещё немного. Если то дерьмо вообще можно назвать помощью. За такое обычно не благодарят, а проклинают до пятого колена.       Накахара кинул секундный взгляд на задние сидения, где стояли два больших бумажных пакета.       — Смеёшься? — Чуя приподнял бровь — что до сих пор болела — будто над ним сейчас открыто насмехались, — Не, чувак, бывай, — он усмехнулся и вылез из машины, задумываясь на секунду и наклоняясь так, чтобы видеть Кайла, упираясь ладонями в колени, — Я в состоянии сам ей это купить, именно поэтому...       — Ввязываешься в дерьмо? — перебивать Чую было в заводских настройках у Кайла, иначе Накахара даже предположить не может, почему это работает только с ним, и ни с кем другим.       — Нет! — Накахара возмутился, хоть и задумался, — Ну, то есть, да, но, — Чуя шумно вздохнул, хмурясь и утомившись от него, — Пошёл ты, короче.        — Однажды твоя самостоятельность сыграет с тобой злую шутку, Чуя. Заплатят тебе только через несколько дней в лучшем случае, а сейчас, будь так добр, возьми два грёбанных пакета, и если тебе насрать на себя, то оба оставь матери, эгоистичная ты свинья.       Будучи предельно честным и искренним, методы Кайла иногда срабатывают. Правда, Чуя никогда не мог понять, они направлены на то, чтобы уговорить собеседника или заебать его. Во всяком случае, это заставило тяжело вздохнуть и хлопнуть дверью, закрывая её. Свежий воздух заставил лёгкие приятно раскрыться, словно дышит он впервые в жизни, но не отменяло стыда и нервозности с которой Чуя от души выругался в неизвестность.       — ...И я не свинья, — послышалось, когда задняя дверь мерзко скрипнула, открываясь и впуская Чую внутрь, но лишь наполовину.       — Да, ты не свинья, а придурок, прости, как я мог перепутать, — Кайл только закатил глаза, наблюдая за тем как бесцеремонно Чуя продавливал коленом дорогие чехлы на сидении, пытаясь взять сразу два бумажных пакета.       — Пошёл нахрен!       Ради справедливости, у него вышло.       Дверь закрывалась, правда, тоже коленом. Вряд ли это понравилось Кайлу, но возмущений Чуя уже не слышал.       Зато прекрасно видел средний палец, высунутый из окна, когда машина уже тронулась, на что он только посмеялся.       — Катись уже, урод.

***

      И снова бежать. Снова шуршащая дорожная сумка вместо чемодана. Вероятно, стоило позаботиться о его приобретении немного заранее, но...       Разве мы не осели?       И снова бежать. Сумка, набитая вещами, будет валяться посреди пустой комнаты так обречённо. Внутренний ребёнок заливается слезами, судорожно хватая ртом воздух в почти беззвучном плаче.       Ты сказал, что мы осели!       Он кричит так громко, обвиняет и сжимает маленькие кулаки. Ударить не хватит то ли сил, то ли смелости. Только вот плачет так же беззвучно.       Ты обещал, что мы останемся! Клялся, что мы будем строить дом здесь!       Только вот здесь «дома» нет.       Вероятно, стоило позаботиться о сохранности смысла заранее, стоять на ногах крепко и пытаться жить.       Но у его жизни и судьбы очень плохо с юмором, а ещё с иронией, и им, может, стоило бы поучиться у Чуи. Шутит он куда лучше.       Возможно, именно поэтому вещи можно вообще никогда не вытаскивать из той самой дорожной сумки, что одиноко будет стоять в углу, ожидая своего часа.       Домой? Но ты каждый раз говоришь так! Ты каждый раз называешь это тем словом, но это всегда не правда!       А потом шуршащая дорожная сумка валяется на полу посреди пустой комнаты.       Каждый раз.       Вероятно, стоило позаботиться о приобретении чемодана немного заранее, хотя, вряд ли он ему пригодится, потому что его жизнь помещается в одну шуршащую дорожную сумку..       Возможно, стоило позаботиться о сохранности смыслов немного заранее. О сохранности жизни, что разваливается каждый раз, когда сверху начальство приказывает приступить к строительству.       Возможно, стоило пересмотреть свои планы и желания, вычеркнув красным каждый из пунктов. В них нет смысла.       Как и дома.       Ни того, ни другого, и Чуя уже выяснил, почему.       Потому что у его жизни и судьбы охренительно плохо с юмором и иронией.       Маленький ребёнок треплет его за штанину и машет маленькими ручками, осматриваясь сквозь слёзы, беззвучно просит Чую сделать так же.       Обернись!       Он просит его так громко, что хочется закрыть уши и прогнать навязчивый комок внутренностей, выдрать из себя с корнями, убить и закопать под подъездом, лишь бы не рыдало над душой, пусть и беззвучно. Если всмотреться, щёки, глаза и курносый носик будут налиты кровью. Сколько же лет он плакал беззвучно? Сидел в углу, подтянув колени к груди и выглядывал из-за них в осуждении.       Сколько мест ты назвал домом?!       Он просит об ответе. Просит точную цифру.       Она переступила его возраст.       Мозг судорожно считает, но так хочется влететь головой в стену, чтобы украсить её алым содержимым.       Скажи мне, сколько?!       Крик застрял в ушах, взгляд нервно цепляется за стены, считая царапины.       Ответь же мне, Чуя!       Девять.       И ребёнок кивает в разочаровании, надеясь, что цифра будет осознана Чуей.       Девять, — он разочарованно шепчет, — И мы снова бежим?!       Чуя стыдливо склоняет голову, пряча почти стеклянный виноватый взгляд. Он хочет протянуть руку, потрепав по рыжим волосам. Не из искреннего желания, лишь бы перестал кричать и злиться.       Где-то послышится шуршание.       Он ненавидит эту шуршащую дорожную сумку, которая каждый раз значит неизменно одно.       Бежать.       Кажется, её можно даже не разбирать.       Ребёнок отшатывается, не верит и крутит головой, смотрит ненавидяще и злобно шепчет:       — От себя не сбежать.       Вероятно, стоило позаботиться о приобретении чемодана немного заранее. Спрятать в него смыслы и значения. Вместо этого Чуя таскает их в карманах, большинство из которых растерялось, пока он вытаскивал сигареты или телефон с разбитым вдребезги экраном. Растерялись по пути, пока пальцы вытаскивали наличку.       Девять мест. Каждый из них помечен на карте в голове как «не дом».       Наверное, стоило позаботиться о приобретении чемодана немного заранее, спрятать в него смыслы, значения и принципы, маленького хныкающего всю дорогу ребёнка и карту, на которой каждое место подписано как «не дом».       Чуя стоял прямо там, посреди комнаты, рядом с дорожной сумкой, осматривая пустое пространство и сжимая кулаки до побелевших костяшек, до боли и почти судорог, пока окружение расплывалось от влаги в глазах. Вздрогнуть его заставила мелодия звонка, и он впервые пожалел о том, что поставил на него одну из песен своего плейлиста.       Быстро сморгнув влажную пелену, он хотел было сбросить звонок, даже не глядя на подписанный контакт, но взгляд зацепился за буквы на экране, где нежно красовался контакт.

      Мама.

      Губы растянулись в улыбке сами собой. Ему не нужно заставлять себя улыбаться, когда это звонок от матери. Недолго думая, нажал большим пальцем на кнопку принятия вызова.       Жаль, что в жизни не существует кнопки «принять реальность». Может, тогда не приходилось бы бороться и прогрызать зубами путь, просто смирившись с происходящим, поднимая руки в сдающемся жесте и приговаривая «Такова реальность, приятель, ничего не могу поделать», удобно списывая это на ход жизни.       — Привет, мам, — нежность в голосе появлялась всегда в разговорах с ней, будто автоматически убирая колючки внутрь, — Как ты?       Она принялась что-то спокойно рассказывать в трубку, пока Чуя медленно ходил по комнате, вслушиваясь в родной голос, а по коже забегали мурашки. Он любит болтать с матерью, пусть даже это означает, что придётся вновь лгать во всяких мелочах. Чуе не впервые, это стало привычкой, что выработалась с годами. Годы лжи и побег — от себя и горькой реальности с привкусом грязи, что скрипит на зубах.       Как же это называется? Ах, верно! «Ложь во благо», как удобно.       — А лекарства? — Чуя вдруг настороженно остановился у полочки и провёл по ней ладонью, только бы занять чем-то руки, лишь бы заткнуть клокочущую тревогу внутри. Глянул на пальцы в пыли и недовольно скривил губы, вытерев её о штаны, — Уколы?       Вряд ли он расстроился из-за пыли.       — Нет, ты сделаешь их, иначе приеду я, и поставлю сам, — он закатил глаза, стараясь не звучать слишком уж грубо. Вечная борьба Чуи с собственной матерью — исправное лечение, которое требовалось женщине, ну, как минимум, чтобы жить почти терпимо.       Услышав ответ, Чуя тихо рассмеялся. Она ляпнула что-то вроде: «Полагаю, мне уже нужно бежать из страны?»       — Тебе не скрыться от меня, потому что я заеду в любом случае, — Накахара грустно усмехнулся, оглядываясь и выхватывая взглядом два бумажных пакета, — Кайл передал тебе что-то, я ещё не заглядывал в пакеты.       Лжец.       Он перебрал по два раза каждый из двух пакетов на наличие чего-нибудь кроме нужного им, но не нашёл ничего за исключением кучи лекарств для матери и продуктов на них двоих.       Знать об этом, конечно же, Азуми Накахаре не стоит. Это всё ей, а о другом варианте не может быть и речи. Чуе подойдёт купленная за гроши упаковка мини пицц Тотино. Об этом матери тоже, кстати, знать необязательно.       — Я заеду вечером и всё расскажу, — ага, утаивая добрую часть информации и сочиняя правду на ходу, конечно расскажет, — И проверю ампулы, — он смешно пригрозил пальцем, будто мама может это видеть, — И в мусорном ведре тоже, так что не вздумай меня обманывать, мам.       Чуя вздохнул.       Она пообещала ему, что сделает необходимый укол, но Чуя знал тысячу и один способ, как проверить это.       А она знала тысячу и один способ как врать. Скрывать правду, если угодно. И кажется, это передаётся по наследству.       Какая ужасная ирония.       Когда они попрощались, а вызов был сброшен, Чуя остановился у дивана, кинув на него телефон, и рухнул следом за ним на спину. Вот так, лёжа и раскинув руки в стороны, можно было тупо пялиться в потолок, пока настенные часы отбивали секунды.       Чуя устал. Истощился настолько, что поставь его закрывать солнце — он будет просвечивать. Будут видны и внутренности, налитые кровью, и слабо бьющееся сердце, что заставило бы тыкать пальцем в его грудь, приговаривая: Хей, дружище, ты живое?       Чуя устал. До того устал, что приходилось подавлять желание скрутиться в комок каждую минуту своей жизни. Упасть прямо на пол, и лежать так до тех пор, пока не станет лучше.       Лучше не станет, Чуя знал, а потому, смиренно терпел каждый день. Не ради себя, ради матери. Ради себя он бы и палец о палец не ударил, проживая свою юность так, как ему того хочется. И где он сейчас? Раздавленный, растоптанный, но смело держащийся на ногах, пусть стоял он покачиваясь, но стойко отдавал долг.       И это единственный долг, который он брал собственными руками. И он отдаст его сполна. Заплатит даже больше, чем взял, лишь бы всё было в порядке. Болезнь Азуми Накахары отняла у них обоих лишний десяток лет, состарив и внешне и внутренне.       Чуя поднял руку, всматриваясь в ладонь. Мозоли и огрубевшая кожа выдавали годы непосильного труда, а ему лишь семнадцать. Разве должны быть такие руки у подростка? А взгляд? В голубых глазах виднелась закалённая сталь. Такая бывает только когда видел всё, и даже больше. Такая бывает только когда ты свидетель.       Свидетель жестокости мира. Несправедливости, боли и безвыходности.       Чуя видел всё и даже больше. Наблюдал и всматривался, не имея возможности дать больше, чем уже даёт. Работа не всегда покрывает счета, и эта система его жизни, Господь...       Хотелось разобрать мироздание по кирпичику. Сейчас тоже, да только сил, что он наскрёб в себе, хватило только чтобы взять в руки телефон, набирая нужный номер.

***

      Когда машина повернула с трассы Олд Гленн Хайуэй, съезжая с неё и сбрасывая скорость из-за ухабистой дороги, Чуя пялился в окно, разглядывая нескончаемую зелень. Казалось, тут вообще нет жилых мест. В машине играло радио, смешиваясь с гулом двигателя и успокаивая тревогу в груди, заставляющую пальцы впиваться в ладони. Это помогло не надолго. Вынырнув из собственных мыслей, Чуя насторожился, выпрямляясь на собственном месте и прислушиваясь к окружению. Тело прошибло током, глаза раскрылись шире, взгляд заметался, выискивая среди кустов и деревьев источник звука. Потянув руку к магнитоле, выкрутил звук на минимум, убеждаясь в том, что ему не кажется.       Церковные колокола.       Приятель, которого Чуя вызвонил с просьбой довезти до нужного места, настороженно покосился, почти сразу же возвращая взгляд дороге.       — Улица? — нервно спросил Чуя, продолжая высматривать что-то среди деревьев.       Парень запаниковал, кидая взгляд на навигатор.       — Дарби-роуд? Мы только что проехали, — он переводил взгляд от телефона на дорогу, и обратно, пытаясь сориентироваться, — Они называют это «Зал Царства Свидетелей Иеговы».       Потрясающе!       — Блядь, — Чуя устроил локоть на двери и прикрыл рот, покусывая ноготь большого пальца, — Тут есть церковь? Я слышу колокола.       Парень задумался.       — Кажется, — он внимательно смотрел на дорогу, но мыслями был явно не на ней, — Я уверен. Параллельно этой, улица Монастери Драйв. Там, вроде, православная церковно-приходская школа и... Да, точно, там же церковь при ней.       Сердце пропустило удар.       Накахара со вздохом откинул голову, полностью приваливаясь к спинке, а рука сама потянулась к груди. Пальцами он нащупал очертания крестика на груди под футболкой, который стал ощущаться, будто прибавляя в собственном весе. Чуе вдруг даже показалось, что место, где крест соприкасается с кожей, невероятно жжёт.       Вот же блядство.       У его жизни и судьбы, Чуя уже выяснил, слишком хреново с юмором и иронией, но... Настолько?       Это настолько плохо, что аж смешно, и губы сами растянулись в улыбке. Накахара однобоко усмехнулся.       Вот же...       — Чувак, — друг кинул на Чую секундный взгляд, — Ты пиздец пугаешь.       Происходящее пугает Чую не меньше. Что-то упорно не сходится в голове, выдавая ошибку и синий экран смерти, словно кто-то ввёл несколько неправильных программ в его жизни.       — Не бери в голову, просто хреновый юмор, — он вытащил из кармана телефон, открывая диалог и печатая сообщение.

Сообщение

Кому: Мама

13:42

Где находилась та церковь, в которую ты ходила?

      Он ждёт несколько минут, прежде чем получает ответ, который полностью не устраивает его. От слова «совсем» в тысячной степени.

Сообщение

От: Мама

13:45

Монастери Драйв, а что?

      Ничего. Совершенно ничего, кроме того факта, что кто-то очень неумело шутит. И с этим «кем-то» Чуя ожидал больше никогда не встретиться. Этого «кого-то» он проклинал и ненавидел. Этот «кто-то» разбил что-то внутри Чуи семь лет назад.

Сказал безумец в сердце своем: «нет Бога».

Они развратились, совершили гнусные дела; нет делающего добро.

(Пс. 13:1)

      Телефон со вздохом отправился в карман, и Чуя устало провёл ладонью по лицу. Бред сумасшедшего, не иначе. Всё подстроено, сфальсифицировано, перекручено кем-то до того, что дыхание спирает.       — Приехали, — огласил знакомый, мягко останавливая машину, — Каспиан Корт.       Чуя поднял секундный взгляд в лобовое, вздыхая. Рука потянулась к бумажнику и Чуя, уже на автомате, просто потому что так надо, выудил оттуда купюру, хлопая ладонью по торпеде и оставляя бумажку там. Знакомый посмотрел с недоверием.       — Да ну, чувак, брось это, — он качает головой, — Я ж от чистого сердца помог. Ты здорово выручил меня тогда с теми парнями, что караулили меня, по гроб жизни обязан, правда.       Чуя усмехнулся, вытаскивая дорожную сумку из-под сиденья и открывая дверь.       — Две вещи, — он показал указательный и большой палец, загнув остальные, — Никогда не говори таких фраз, иначе долгов до конца жизни не вернёшь, — загнул большой, повернув указательный так, чтобы тот указывал на лежащую на торпеде купюру, — Завали хлебало и бери деньги.       Знакомый улыбнулся, наблюдая как Накахара вылезает из машины. Чуя хотел было закрыть дверь, но помедлил секунду, кусая губы и наклоняясь.       — Как на этот ваш Монастери Драйв выйти?       Водитель секундно задумался, хватая телефон в руки и сверяясь с навигатором.       — Вверх по Дарби-роуд, как мы ехали сюда, поворачиваешь налево на Олд Гленн Хайуэй, и первый поворот, который там будет, вниз Монастери Драйв. Церковь точно не пропустишь.       Чуя задумался, подняв взгляд куда-то вверх и кивая самому себе, мысленно прокладывая маршрут.       — Спасибо, — поблагодарил он, хотел было попрощаться, но спохватился, снова наклоняясь так, чтобы видеть знакомого, — А, и ты это, не пизди особо, что подвозил меня сюда. Если спросят, не знаешь где я. Пропал, не знаю, — Чуя пожал плечами, опуская уголки губ, — умер. Придумаешь короче, понял?       Парень закивал, приподнимая руки в сдающемся жесте.       — Я могила, бро.       Чуя шмыгнул носом.       — Ага, ну, бывай, — Напоследок Чуя улыбнулся, захлопывая наконец дверь, но открывая заднее пассажирское, забирая ещё два бумажных пакета. Стукнул ладонью по крыше, как знак, что тот может ехать.       Двигатель тихо замурчал и машина плавно двинулась с места, разворачиваясь и уезжая, а Чуя провожал знакомого взглядом до тех пор, пока тот не скрылся из вида.       Когда до ушей перестал доносится звук двигателя, Чуя накинул длинную ручку дорожной сумки на плечо, обернувшись к дому и поднимая взгляд вверх.       Внутри что-то неприятно сжалось. Каждый раз самая неприятная часть — эта.       Но учитывая обстоятельства получения ключей от квартиры — это в два раза неприятнее. Мать просто сунула в руку старый, но не потёртый ключ, который, вероятно, не использовался никогда.       Лишь несколько фраз, что застряли в ушах.       «Каспиан Корт. Обустраивай под себя, она в твоём распоряжении. Ключ только один — этот»       Как, зачем и почему — Чуе не ответили, отмахнувшись, и такое он не любил. Сняла ли мать эту квартиру для него? Или это её собственная квартира?       Её квартира, о которой Чуя никогда ничего не знал?       Что-то упрямо не сходилось в рыжей голове, но единственное, что ему сейчас оставалось — принять её условия, позволить себе расслабиться, и это то, чего так отчаянно жаждало нутро. То, чего он не мог позволить себе долгие годы, что ему не позволяли обстоятельства и ещё сотня вещей, происходящих вокруг.       Нет же ничего плохого в том, чтобы дать себе несколько часов отдыха до вечера, так ведь?       Верно?       Этой ночью он начнёт долгий путь, даже если на нём его поджидают все опасности этого мира вроде полосы с препятствиями. И он был бы в ужасе, честно, если бы его жизнь не была сплошным препятствием. Жизнь на пороховой бочке, без капли уверенности в завтрашнем дне, когда решения требовалось принимать быстро — уже давно рутина. Вряд ли с наступлением ночи что-то изменится. Вряд ли он станет хуже спать или чувствовать себя.       Его жизнь всё ещё бесконечная полоса с препятствиями.       И вряд ли может случиться что-то хуже того, что происходило ранее.

Ибо будет испытание и в помыслах нечестиваго,

и слух слов его взойдет ко Господу в обличение беззаконий его,

(Прем. Сол. 1:9)

потому что ревнивое ухо слышит все, и шум ропота не скроется от него.

(Прем. Сол. 1:10)

      Во всяком случае, Чуя считал, что может подождать пару дней, пока не решит ещё несколько дел. Перед тем, как расспрашивать маму об этом.       На третий этаж Чуя подниматься не спешил. Шёл по ступенькам неторопливо и рассматривал окружение. Белые стены, голые и холодные, не внушали и грамма доверия. Каспиан Корт не блещет ни идеальной репутацией, ни идеальными условиями во всех трёх домах, что расположены на небольшом удалении друг от друга. Здесь нет ни детских садов, ни школ, ни даже больших супермаркетов, лишь пара небольших магазинчиков, подобных «У Джесс», за домом, где раньше Чуя снимал квартиру. Сбоку же от этого только лишь небольшое заброшенное здание, обнесённое ржавым высоким забором и церковь на параллельной дороге.       Не густо.       Но это и к лучшему. Не будет лишних ушей и глаз.       Но у стен, как поговаривают, тоже есть глаза и уши.       На каждом этаже четыре двери. Две слева, столько же справа, и большая лестничная площадка. Его дверь, под девятым номером — самая крайняя слева, находится прямо возле ступеней, ведущих на четвёртый — последний — этаж.       Чуя немного помялся.       Это сложно.       Тянул время как мог: поставил оба пакета на холодный бетон, поправил длинную ручку от сумки на плече, порыскал по карманам в поисках ключа, вытащил, повертел его в руках, изучая зазубрины, провёл подушечкой большого пальца по ним и устало вздохнул.

//«Ключ только один — этот»//

      Нервозность никак не хотела отпускать, как и сотня вопросов.       И он отыщет на них ответы. Даже если для этого придётся поругаться с матерью, Чуя заслуживает знать.       И дело не в том, что он сделал — или не сделал — для матери. Он просто заслуживает знать ответы на свои собственные вопросы. Пусть не все, но какая-то их часть должна обрести ответ.       Накахара сжал в руке тонкий небольшой ключ, облокотившись на перила и закусил губу. Окинул взглядом дверь в нерешительности.       Дверь хлипкая, обтянутая серым материалом для обивки подобных ей. Вынести её, к слову, в случае чего, не тяжело. Вряд ли она спасёт его хоть от чего-то. Не то, чтобы это волновало Чую прямо сейчас, особо серьёзных законов он, всё-таки, ещё не нарушал. А копы вряд ли станут выносить ему дверь за украденную два года назад пачку лапши из магазина на окраине, где он вряд ли появится ещё раз.       Решив, что больше так продолжаться не может, — серьёзный он, всё-таки, парень, или нет, — Чуя оттолкнулся от перил, вставляя ключ в замочную скважину и проворачивая два раза. Нажав на ручку и потянув на себя, открыл дверь, занося пакеты и устраивая их в углу.       Квартира встретила его темнотой коридора и стойким, витающим в воздухе, запахом пыли, что неприятно щекотал нос.       Снова поправив лямку сумки на плече, шагнул вперёд, захлопывая за собой дверь. Взгляд прошёлся по стенам, выискивая выключатель.       Вот он, прямо возле двери.       Белый холодный свет неприятно ударил в глаза.       Коридор небольшой и узкий: вешалка, с несколькими крючками для одежды, чуть дальше выключателя, справа; напротив входа длинное зеркало, практически в полный рост Чуи, под ним — тумба; старые серые обои, и больше ничего, что заинтересовало бы его.       Он прошёл дальше, даже не снимая обуви, осматривая квартиру.       Если подойти к пыльному зеркалу и посмотреть влево — безошибочно определяется кухня, что не очень интересовала его. На углу, между коридором и кухней, деревянная дверь в ванную. Чуя не стал даже мельком заглядывать.       Это скорее традиция — осматривать квартиру, подмечая про себя забавные детали. Таких здесь пока не наблюдалось.       Из коридора, если направляться прямо, можно попасть в небольшой зал.       Ничего особенного: несколько полочек, небольшой стеллаж, а у противоположной стены, что сразу у входа в зал, два кресла — между ними маленький коричневый столик на колёсиках. Как потом обнаружит Чуя, оба кресла раскладываются так, что на них можно спать одному человеку.       Если пройти ещё дальше, тоже прямо, то можно попасть в комнату. Пустые стены, окно и небольшая кровать, ничего очень примечательного, но Чуя задержался в комнате, выискивая взглядом что-то. Только вот, что — он сам бы не сказал. Взглядом задержался на окне, подойдя к нему и всматриваясь вдаль.       Среди верхушек деревьев можно было различить очертания золотого креста сверху купола церкви на параллельной улице.       Монастери Драйв.       Чуя прикусил нижнюю губу, раздумывая над этим ровно две секунды, прежде чем схватить сумку за длинную ручку, и кинуть прямо на пол. Сумка глухо шлёпнулась, подняв с пола пыль, что разлетелась вокруг, раздражая глотку. Накахара хлопнул по карманам, проверяя наличие там пачки сигарет, и направился к выходу, выныривая в подъезд и закрывая дверь на ключ. Бежать вниз по ступенькам куда легче, чем подниматься по ним же наверх. Три этажа пролетели так из-за бега или потому что мысли витали не совсем здесь — было непонятно, но Чуя выбежал из подъезда, хлопая массивной металлической дверью и направляясь вверх по Дарби-роуд, откуда его привезли сюда совсем недавно.

***

      Уже на подходе к церкви, руки в карманах куртки затряслись, а по спине прошли неприятные мурашки, щекоча и заставляя поёжиться.       Чуя смутно помнил, когда последний раз был здесь. Кажется, целую вечность назад. Помнилось Чуе, как в сердцах он проклинал Бога за бездействие. Церковь была рутиной детства, когда с матерью они часто навещали конкретно эту.       Табличка у ворот гласила:       «Православный собор Святого Иоанна»       Собор. Чуя только усмехнулся. Собор, а как же. Церковь обычная посреди едва ли не деревни, вот и весь ваш собор.       Обида всё ещё теплилась в сердце тлеющими углями от некогда разрушающего огня ненависти, которая хотела если не сжечь всё вокруг дотла, так проклясть на столетия, и никогда боле рядом с такими лжецами не стоять. Кучка дураков, что сами в Бога не верят, а только живут припеваючи на деньги доверчивых прихожан.       «Одобрил бы такое ваш Бог? Нет? Тогда вы — кучка лицемеров! А если одобрил бы — зачем людям такой Бог?!» — хотелось крикнуть Чуе тогда, в детстве, но сейчас...       Что-то внутри неприятно сжалось.       Узел ненависти затягивался туже там, где, по идее, должна находиться душа.       Была ли она у Чуи?       Хотелось всё отрицать. Нет у него души, и всё на этом, отстаньте поскорее! Но даже действия противоречили одно другому. Вроде и есть, а вроде и нет. Чёрт его знает, родила царица в ночь, не то праведника, не то грешника.       Каждый шаг давался с трудом, будто к его ногам были привязаны камни, словно пытаясь его остановить.       Он ведь клялся, что не вернётся. Клялся, божился, и где Чуя теперь? Стоит перед воротами, мнётся, смотрит куда угодно, только не на деревянную церквушку. Стыдно?       Очень, но признать это всё равно, что самому себя казнить прилюдно. Найти оправдание?       Проще простого.       Приобретённое много лет назад утверждение, что Бога не существует, заставляло развернуться и уйти.       Ты ведь говорил, что Бога нет, так зачем стоишь тут да разглядываешь? В цирк пришёл?       Чуе вдруг показалось, что если бы Бог существовал и видел Накахару сейчас, то наверняка хмуро сдвинул бы брови, зло смотря со своего трона где-то вверху. Но если сейчас он видит его, так почему не замечал маленького мальчика, который послушно стоял рядом с мамой и молился? Пусть и не понимал, как это поможет им. Не знал ответов на свои вопросы, не могла на них ответить и мать, лишь печально улыбаясь и поправляя одежду сыну, приговаривала, что Бог обязательно поможет, нужно только подождать.       Прошло семь лет, мама! Где твой Бог? Почему не помог? Сколько ещё необходимо ждать? Существует ли какая-то очередь или вроде того? А если есть, Чуя направится прямо туда и растолкает каждого, чтобы уступили. Ему нужнее.       Нужнее, ведь именно он обивал пороги больниц, придерживая мать под локоть. Именно он брался за любую работу с ранних лет, заработав много мозолей на ладонях к семнадцати. Именно его жизнь этой ночью наткнётся на пропасть. И Чуя прыгнет в неё с разбега, чтобы разбиться, поверьте. Прыгнет и глазом не моргнёт, не пожалеет, даже на секунду не задумается. Чуя достаточно боялся и бегал в этой жизни, чтобы у обрыва вот так жалко развернуться и уйти, заботясь лишь о себе, как последний в мире эгоист. Сполна заплатил, пришло лишь время выжать из себя последнее, чтобы отдать единственный долг, что он взял.       Свою жизнь.       До боли прикусив нижнюю губу, он взглянул в небо, усмехаясь призрачному Богу, — или насмехаясь над ним, — в которого перестал верить ещё давно. Шаркнул ногой по асфальту, сжав деревянную ручку больших дверей и дёрнул на себя, делая шаг внутрь.       Так зачем ты пришёл, Чуя?       В лёгкие ударил запах воска и ладана, стало вдруг невыносимо душно. Накахара, кажется, забыл как дышать. Запах церкви вдруг сжал своими цепкими пальцами лёгкие в желании раздавить, порвать нежную оболочку, которая позволяла когда-то дышать.       Бог хочет, чтобы Чуя ушёл? Хорошая попытка, но здесь он только ради матери.       «Она хотела бы, чтобы я сделал это» — подумалось вдруг, и дышать стало легче. Будто ему разрешили пройти внутрь только с этой мыслью, оправданием. Однако запах воска и ладана, на пару с духотой никуда не ушли, следуя по пятам и наблюдая, чтобы Накахара не смог нарушить покой прихожан. Едва ли он собирался.       На тёмном деревянном полу лежал старый потёртый ковёр с библейскими образами. Разобрать их Чуя не мог, мысли никак не хотели собираться в кучу, разбредаясь в голове на свой собственный манер. Тревога с тоской и раньше жили внутри, но только сейчас выползли из убежища, словно по приказу кого-то свыше. Тихо, да так, что до звона внутри. Что-то там точно билось. Не то остатки некогда выбитого стекла, не то что-то похуже.       У входа — деревянные стены с колоннами, на которых вечно молчаливо висели иконы святых. Взгляды, хоть и написанные кистями, казались живыми. Смотрели только, не то с разочарованием, не то со злостью. Под этими взглядами люди входили в церковь, а вот Чуя только стоял, неуверенный в собственном решении.       Зачем ты пришёл, Чуя?       Он оглядывался, взгляд бегал с детали на деталь, будто пытаясь вспомнить о временах, когда они стояли здесь с мамой. Ковёр тянулся с прихода вглубь церкви, пытаясь направить и пригласить внутрь. Идти туда не хотелось. Хотелось только уйти, и Чуя топтался в приходе, сжимая кулаки в карманах куртки, разжимая их, только чтобы покрутить между пальцами зажигалку, следом пряча её в сжатой ладони. Сделал неуверенный шаг, но снова замер, не зная куда идти. За каждым поворотом скрывалось что-то чужое и незнакомое, хотя в детстве он был тут частым гостем. Сил не хватало на следующий шаг.       Уйти. Надо уйти. Убежать, как можно скорее. От себя, от этого чувства бессмысленности и пустоты, которая разрасталась внутри, как опухоль. И Чуя был готов. Уйти, струсить, убежать и больше не возвращаться. Накахара развернулся, подошёл ближе к выходу, схватился за деревянную ручку с намерением дёрнуть на себя и выбежать, но руки не слушались, не желая потянуть на себя эту треклятую дверь.       Чуя вздохнул, склонив голову и прикрыв глаза в усталости. Секундно сжал переносицу пальцами.       Зачем ты пришёл, Чуя?       Злость накатила с новой силой. На себя? На Бога? На кого в этот раз ты злишься, Чуя?       Злость породила силы. Она разливалась по венам, текла, заменяя собой кровь и нагревала их до космических температур. Чуя вдруг оттолкнулся от двери, быстрее направляясь от прихода к залу. В проходе замер, стал как вкопанный. Не знал, куда идти.       У дальнего конца стоял иконостас — массивная деревянная стена, покрытая золочёными узорами, где сквозь редкие пролёты светились фрагменты икон: Спаситель с благословляющей рукой, Богородица с младенцем, мученики и пророки, замкнутые в рамки и охраняющие то, что находилось за ними. В центре — амвон, где возвышалась Книга Святого Евангелия, чей переплёт был украшен золотыми буквами. Позади амвона — алтарь, скрывающийся за иконостасом и освещающийся мягким светом от свечей в подсвечниках. Там же — престол, где по воскресеньям стояла чаша с вином, Чуя знал. По сторонам от прохода, где он застрял, отходили два ряда деревянных скамей, обтянутых тёмной тканью. Некоторые заняты прихожанами, кто-то молился в тишине, кто-то стоял на коленях, а кто-то просто переминался с ноги на ногу и смотрел в пол, как и Чуя, не зная, куда себя деть. Чуть дальше, вдоль стен, стояли ещё несколько скамей, но сейчас они пустовали. Иконы на стенах в огромных рамках, резные деревянные детали, позолота на иконостасе — всё это давило. Где он, и зачем вообще сюда пришёл? Смотрел только на иконы и поклоны прихожан, но сам не знал, как быть. Ноги подкосились и пришлось схватиться рукой за спинку скамьи, удерживая себя в вертикальном положении. Голова кружилась.       Чуя нырнул в проход и занял самое крайнее от входа место в последнем ряду, устраивая руки ладонями вверх на коленях и всматриваясь в линии.       И что он должен делать? Должен ли молиться, как делал это с мамой в детстве или просто о чём-то попросить? Просить было не о чем, да и некого. Молиться Богу, в которого не веришь? Ты крут, Накахара. К тому же, если бы всё решалось так легко, Чую не ждали бы в час ночи на Файер-Крик, а жизнь не стремилась бы сломить его. Но он здесь, и сидит на скамье, всматриваясь в собственные ладони, пытаясь понять самого себя.       Зачем только явился?       Взглядом неосознанно мазнул по окружению.       Что-то не так.       Чуя смотрел вокруг, пытаясь понять, что именно, пока глаза не зацепились за человека, что наблюдал за Накахарой. Слишком далеко, чтобы Чуя мог рассмотреть его как следует, но одежды были бордовые, и это единственное, что он смог выцепить. Человек стоял возле алтаря, украдкой выглядывая из-за иконостаса и разглядывая. Чуя отчётливо чувствовал на себе чужой взгляд.       И чего только смотрит? Чуя не в клоунском наряде сюда явился, так зачем уставился.       Накахара вернул внимание ладоням.       Так зачем ты пришёл, Чуя?       Взгляд неизменно возвращался к окружению, но на этот раз внимание привлекло кое-что другое.       Подсвечники.       Их всего два. Не слишком неожиданно, потому что церковь действительно мала.       Что-то заставило подняться на ноги. Достаточно резко для того, чтобы пара человек неподалёку обернулись, кривя губы. Заставила ли его подняться надежда или, может, страх, но один подсвечник притягивал словно магнит. Ноги не слушались, не хотели идти, оттого и шаги были тяжёлыми, будто он на вязком болоте. Руки подрагивали.       Это ведь несложно. Всего лишь свеча.       Несколько уже стояли там, на своих местах, зажжённые. Пламя мягко танцевало, отбрасывая маленькие тени на стены. Это ведь не требует ничего особенного, верно? Чуя, может, мог бы просто подойти и поставить свечу. Не обременяя себя молитвой, что давно стёрлась из памяти на фоне более важных вещей, не требуя от себя ничего.       Просто огонь.       Тяжёлые шаги звучали в его собственных ушах так громко. Казалось, все слышат их и смотрят в спину Чуе, всё так же кривя тонкие губы. Захотелось вздрогнуть.       Рядом с каждым подсвечником стоял ящик с самими свечами, и Чуя потянулся к нему, взяв одну в руки. Тонкая и гладкая, приятная на ощупь. Он только разглядывал её, не спеша поджигать от других и ставить на отведённое место. Вздрогнуть заставил мягкий голос.       Мягкий — не значит, что не неожиданный.       — Это за упокой.       Чуя поднял не понимающий взгляд на говорящего.       Что за—       — Что?       Чуя вдруг признал в нём алтарника, что разглядывал его из-за иконостаса. Бордовые одежды оказались стихарём, — что и выдало в парне алтарника, — и он был явно на размер больше его собственного, потому что стихарь самую малость нелепо свисал. Ситуацию спасал пояс, аккуратно обвязанный вокруг талии. Взгляд с длинных рукавов опускался вниз — на тонкие длинные пальцы, что парень сплёл между собой, вероятно, в волнении.       Алтарник мягко улыбался, пытаясь выяснить, нужна ли помощь Чуе.       Себе бы помог. Тонкий, как спичка.       — Я говорю, это за упокой, — взглядом алтарник указал на подсвечник, и Чуя только сейчас всмотрелся в лицо.       Японец?       Японец. В православной церкви. В Игл-Ривере.       Это было бы смешно, если бы не так иронично.       Каштановые волосы были слегка растрёпанными. Свисали не аккуратными прядями по бокам, прикрывая собой уши. Чуя оглянулся, не совсем понимая происходящее, пытаясь выцепить хоть какую-то табличку о том, что это — свечи за упокой.       — Вам нужна помощь? — голос всё ещё мягкий и тихий, а Чуя всё ещё потерян и сбит с толку.       Накахара взглянул на свечу в собственных руках.       Зачем ты пришёл, Чуя?       — Я, — Чуя запнулся, прикусывая нижнюю губу и не отводя от свечи взгляд, секундно усмехнулся, насколько же это тупо, — Не знаю. Наверное?       — Вы не из местных? — улыбнулся алтарник, обходя подсвечник и самого Чую, направляясь к другому, неподалёку.       Накахара аккуратно отложил свечу обратно в ящик, быстрым шагом догоняя алтарника.       — Вроде того, — натянуто улыбнулся Чуя, следя за движениями парня.       Он отточенным движением выхватил из ящика одну свечу, поджигая от уже стоящей там и прикрывая пламя ладонью.       — Впервые в церкви? — он говорил тихо, ему не следовало вообще появляться здесь и вот так беседовать с рыжим парнем, но...       Он выглядел потеряно.       Так, как и большинство людей, посещающих эту церковь впервые. Как некоторые туристы, непонятно как забредающие в эту Богом забытую деревню, по-другому эту часть Игл-Ривера не назвать.       Его долг — помогать. Только вот, помощь едва ли будет оценена настоятелем. Осталось лишь подготовить оправдания, которые вряд ли станут слушать. Его вообще слушать не станут.       — Нет, не впервые, — отозвался Накахара, глядя в пол.       — В таком случае прошу прощения за свою любопытность, — алтарник грустно усмехнулся.       Это всё плохо закончится. Он должен уйти обратно к алтарю. Сейчас.       Парень ловко поставил свечу в место на подсвечнике, облегчённо вздыхая и опуская руки.       — Вот и всё, — он улыбался. Заученно, если присмотреться.       Чуя взглянул в карие глаза, неловко потирая ладонью собственный взмокший затылок.       — Спасибо, — Чуя опустил голову, переминаясь с ноги на ногу.       Забавный парень.       Чуя хотел было уйти, уже развернувшись, но помедлил на секунду, поднимая взгляд в потолок.       Зачем ты пришёл, Чуя?       Уже уходит, кстати. Ушёл бы уже давно, если бы мягкий голос за спиной не остановил его.       — Не желаете остаться на девятый час?       Чуя обернулся, усмехаясь. Он не задержится тут больше и на секунду.       — Не в этот раз.       Не в этот. И не в следующий. Даже не через сотню лет. Никогда.       Алтарник грустно, но понимающе закивал, опустив голову и вперив взгляд в пол. Что ж, значит, вероятно, нет?       — Дазай!       Чуя неосознанно обернулся на не громкий, но строгий голос неподалёку, перевёл взгляд на алтарника, что ломано улыбнулся, шумно сглотнув и выпрямляя плечи.       Даже не попрощавшись, парень, что отозвался на фамилию, ушёл к толстому мужчине в рясе.       «Настоятель» — догадался Чуя, задумавшись на секунду и сведя брови к переносице.       Дазай. Что-то смутно знакомое, мельтешащее в закоулках памяти. Дазай, значится?       Бред, не могут они быть знакомы.       Зачем ты пришёл, Чуя?       Как бы там ни было, он уже уходит, быстро шагая по потёртому ковру, опомнился лишь когда рука коснулась деревянной ручки двери.       Дазай.       Может, стоит вернуться и...       Чуя остановился, сжимая ручку двери. Обернулся, поймав взглядом лишь то, как алтарник направляется за настоятелем. Парень кинул секундный взгляд на выход, где стоял Чуя, после скрываясь за иконостасом.       Плохая идея, Накахара.       Он только мотнул головой, дёргая дверь на себя и, вылетая на улицу, достал из кармана пачку сигарет, закуривая прямо у входа.