minced girl

сказать нечего – это обидно. обида клацает зубами об зубы, у мизи слегка размыта координация. руки хёны рвут ее как мясо – сырое мясо. слипшиеся из-за пота ляшки горят и краснеют в том месте, где их разделили. хёна садится на корточки и дерет ногтями от колена до бедренной кости. за секунду до – мизи видит как приоткрываются припухшие темные губы – мизи перебивает: – все хорошо. это не привычка – ритуал. хёна всегда спрашивает, все ли с ней хорошо, и мизи всегда отвечает – да, потому что все действительно хорошо. так хорошо, как это может быть, потому что обида мизи не касается хёны, и хёна делает все возможное, хёна не должна лезть ради нее из кожи, и даже если бы хёна лезла ради нее из кожи, то это не помогло.  мизи бы просто было стыдно и неудобно.  хёне чуть менее, чем похуй.  чуть более, чем просто вежливость – потому что водить языком по пизде мизи и по её соскам превышает значение вежливости.  ничего такого. просто их корабль трясет и вещи падают с полок с грохотом, пока мизи цепляется за привинченный к полу железный стул и в ее венах горячо от того, что она выпивала с хёной – совсем немножко. ее щеки расцветают розацеей, она отворачивает лицо, когда хёна кусает ее за бедра – это не помогает отвлечься, потому что суа бы не кусала ее за бедра.  лампы на трясущемся корабле пульсируют красным, пищит тревожка, и мизи думает о себе в аду. в аду потно и жарко, и в аду хёна тычется лбом в живот – значит, есть свои плюсы.  вообще-то, с ней очень приятно трахаться – грубоватое слово до сих пор выплевывается ртом мизи слегка неловко, но она уже хотя бы не запинается как конченая стесняшка. хёна хорошо лижет ее пизду, в меру больно делает странные вещи, до которых бы мизи не додумалась, и которые бы без хёны не сделала бы в жизни. к примеру, ей нравится раздвигать мизи рот широко до смешного, и сосать язык. к примеру, ей нравится давить мизи на живот, пока она не начнет плакать, что хочет писать. сжимать сиськи до отпечатка и драть за волосы. зажимать ей нос между пальцев, облизывать ее склеры, пихать в нее три пальца, когда она ждет лишь двух, и просто домогаться в людных местах, говоря мерзкое, не понижая громкость. немного обидно – мизи хотела нежности. но в то же время правильно – нежности мизи хотела не от нее.  так даже прикольно –  она не краснеет в этом признаться. к тому же, хёна не баба-мужик. хёна вообще не мужик, и вообще не баба – хёна чувствительная, нежная, и до собственных скулежей мокрая каждый раз, когда мизи лезет ее потрогать, так, как ее научили здесь – научила хёна.  они меняются. они меняются во всех смыслах – пальчиками друг в друге, язычками, игрушками, мизи сильно меняется внутренне, и это не только про то, насколько вечно возбужденными становятся ее органы. пару раз мизи прыгает по хуям, потому что ей не хочется привязывать себя к одному человеку – к еще одному человеку – но теряет запал на другие связи.  ни хёна, ни случайные люди не затмевают ее мертвого идола – ни хорошо, ни плохо, а просто истина.  во всем можно искать плюсы, но мизи их не ищет – просто принимает их с рассеянной благодарностью, если вдруг сваливаются на голову. волосы хёны такие мягкие и блестящие, и по ним скачет свет мигалок. растерянная мизи задает странный вопрос «мы умрем?», и хёна, смеряя взглядом ее от лобка до лба, говорит «не думаю».  мизи стекает к ней на пол потоком расстаявшего в затхлом теплом аду пломбира. губы хёны на цвет как коньяк, и на вкус как коньяк – и мизи.  честно, это неправильно, очень неправильно – но мизи просит «соверши надо мной насилие». потому что это ее искреннее желание – не чтоб заглушить обиду, найти замену, смириться с чем-то. в тотальном хаосе нынешней секунды, она хочет всем существом исключительно только этого.  насилие знает хёну будто сиамский близнец, и возможно не стоило даже просить о нём – боль бы стекла по пальцам в ее отверстие, пока всё внизу не начало напоминать рваную рану. дыша тем, чем мизи задыхается, хёна ее подстаскивает поближе, кусает в шею, будто с намерением умерщвлить – и мизи сама себя кусает за нижнюю губу, будто с намерением перегнать боль из точки в точку – но боли становится только больше.  она просто хочет этого – глубокий, чавкающий поцелуй в сонную артерию, желательно с языком. пусть хёна сделает в ее теле новые дырки, пусть засунет любые предметы в них, обработает водкой или плевком – мизи все равно, все решения и вся воля лежат на чужих плечах. безответственность и насилие – ей нравится так играть.  прижимая плоский язык как пластырь к неглубоким ранениям нежной шеи, хёна уже не исследует – выбирает, будто стейк в мясной лавке – участок тела, которому достанется. что же более вкусное, что же более лишенное жира и беззащитное, напичканное большим количеством нервных окончаний в плаксивой малышке мизи, покрытой мурашками – будто кошка дыбами.  мизи подсказывает, немного хрипя, будто вместо нескольких капель крови из нее вытекает собственный голос – ну наконец она бесполезная. кашляющая наждачная хрипотца в больном горле дается ей с удовольствием – её ценность как человека понижается в этом мире.  она говорит давить свои ребра до хруста, продавливать крестец до синяка на нем, поджимая ее поближе, как бескостную плюшевую овечку для безжалостных испуганных объятий.  в диком исступлении от недостатка кислорода и переизбытка топкого возбуждения, она неуверенна в том, что говорит это вслух, но все же она клянется хотя бы мысленно – о боже, хёна, я бы кишки тебе вырвать свои дала, я бы ноги твои лизала, я бы блевотину твою ела, я бы приняла руки твои по локоть, только прошу, сделай что-то, будящее меня – новую меня. сделай меня новым человеком, уже знающим, что да как, уже не помнящим ничего, и не хранящем обиду в своем сознании, как маленькая девочка. дашь мне вырасти во что-то новое, существо из отметок зубов и всыпанного в царапины банеоцина?  даже если не даст – пускай. мизи более чем устраивает одна лишь реакция её тела на слюни в кровавой скважине, где хёна грызет её, как гиена.  к сожалению, вероятность выжить после того, как мизи бы перекроили по всем фронтам и сделали бы новое из нее – нулячья. но в своих спутанных фантазиях она такой же физический, как и душевный, фарш. просто мясная кашица, из которой строят другого человека без памяти и характера, чтоб воспитывать – переламывать – под себя.  опять. как мизи уже привыкла.  – всё хорошо, – повторяет мизи, когда хёна давит на лопнувшую кожу в эпицентре взрыва желто-фиолетовой гематомы и смотрит так заинтересованно-вопросительно, будто вежливая собака «а дашь ещё?».   она бы дала еще, и еще, и больше. больше, чем хёна могла бы сделать – опять же, у хёны нет обязательств ни лезть из своей кожи вон, ни спускать с мизи её шкуру.  лампочки мигают, орет сигналка, кожа липнет к коже и прожженному, затоптанному линолеуму. мизи хочет попросить дать ей больше, взять от неё больше. отгрызть от неё кусок.  пальцы хёны пробиваются в ее безопасные внутренности, слизистую оболочки её пизды, как настырный, живучий сорняк – и мизи делает то же самое с самой хёной. конечно, не так уверено, не зеркаляще, но хоть что-то. обида такая горькая, что пробивается настырнее сорняка чужих пальцев, даже когда мизи лижет лопнувшие губы прямо по царапине на них – кислая кровь и острые остатки алкоголя.  мизи любила сладкое, всегда сладкое, но новая перемолотая мизи из фарша и диких ощущений должна любить все другое.  в новое место и новую жизнь мизи не хочет тащить старую себя – и молит хёну распотрошить её посреди аварии, душного ада, собрать заново как конструктор, и вот тогда  она будет жить тем, что от нее останется.